Глава 9. Мертвые сраму не имут

Выйдя в поле, они затворили за собой и крепко заперли ворота, дабы ни у кого не возникла малодушная мысль о том, что можно отступить. Если они и собирались вернуться, то лишь для того, чтобы принести в Доростол весть о победе, а иного никто себе и не мыслил. Впрочем, ждать новостей, добрых или дурных, наблюдать за ходом сражения со стен и молиться в городе остались только дряхлые старухи с малыми детьми. Все жители, способные носить оружие, включая молодых женщин, отправились вместе с руссами на брань. Находя на следующий день на поле битвы посеченные женские тела, ромейские мародеры и прочие охотники за знаменитыми харалужными мечами и кольчугами станут плести байки об отчаянных русских поляницах, а образованные царьградские историки припомнят сведения Геродота о скифских и сарматских лучницах, а также легенды об амазонках. Еще бы! Сама мысль о болгарских женщинах, вместе с мужьями, сражающихся за свою свободу, ромейским писателям претила, ибо не укладывалась в их идею о том, будто руссы вынудили болгар выйти на поле угрозами и силой. Следовало же придворным лизоблюдам как-то оправдать захватчика Цимисхия, представив его освободителем. Пергамент-то все стерпит. Не писать же о том, что потомкам Крума и Аспаруха, наследникам могущественного царства, получавшего с империи дань, совсем не хотелось превращаться в рабов басилевса мисян. Разве об этом мыслил плененный царь Борис, заключая со Святославом союз? Разве такую участь готовил для жителей державы, которую мечтал создать от Итиля до Лабы, от Нево до Дуная русский Сокол? Интересы этой державы, этой поистине великой Руси не пожелали, увы, принять во внимание и зарвавшиеся киевские да черниговские лепшие мужи, которых не сумел ни в чем убедить мягкосердечный Улеб. В своем упоении властью и вседозволенностью они рвали на части созданную Рюриком огромную страну, предав и бросив на произвол судьбы светлейшего князя и его рать. А ведь воины Святослава в неравном бою с тагмами Цимисхия сегодня сражались в том числе и за них, забывших гордость и честь. Просто в отличие от кособрюхих бояр вои и кмети видели белые, как солнце в полуденную пору, расправленные крылья Рюрикова сокола на вылинявшем за годы боев великокняжеском стяге, и тучный чернозем бескрайних полей или серую лесную полосоньку их теплом обогретых. — Не посрамим землю русскую и ляжем здесь костьми, ибо мертвые сраму не имут! — вдохновлял воинов перед боем Святослав. Они и в самом деле показали себя достойными наследниками нетленной славы своих дедов и отцов, к полудню почти отбросив ромеев на щиты, украшавшие вал, которым Цимисхий еще в первые дни осады велел обнести свой лагерь. Поверженные в прах тела скутатов, словно попранные вражьи знамена, устилали путь Большого полка, а бронированные крылья конницы клибанофоров ломали стальные перья и тратили силы в бесплотных попытках опрокинуть сражавшиеся в пешем строю дружины Святослава и Калокира, Свенельда и Лютобора. — Трусы несчастные! Вам только с бабами воевать! — имея в виду робких ромеек, запертых на женской половине дома, в сердцах обругал Цимисхий своих людей. — За что я вам только жалование плачу?! Вы разве не видите, что эти варвары едва держатся на ногах! Басилевс нисколько не преувеличивал. Русское воинство сейчас и в самом деле походило на орду выходцев из нави, волей черного колдуна-некроманта поднятых из тьмы могил. Три месяца осады превратили крепких цветущих мужей в толпу ходячих скелетов, которых только напряжение воли и неистовое желание добиться победы или умереть с оружием в руках удерживало в строю. Те из воев, кому выпало сражаться ближе к центру стены, вышли на сегодняшнюю битву без брони. Кольчуг или клибан в городе имелось в избытке, только выдержать их тяжесть сегодня могли далеко не все. Не случайно после получения выкупа от Цимисхия паче золота люди радовались мешкам зерна и хлеба. Да и лошадей для дружины, чтобы вернуться домой, пришлось у венгерских барышников на ромейские деньги новых покупать. Но не ради хлеба и не ради вина три тьмы голодных изможденных бойцов за пядью пядь попирали бранное поле, ведая о том, что многих из них ожидают лишь молочные реки с кисельными берегами, мясо вепря Сехримнира и дивный нектар райских кущ. И не ради ромейской дани или выгодных торговых договоров проливали они пот и кровь, обильно засевая эту выжженную землю вражьими и своими костями. Они сражались за Правду, а Правда или Истина — это Бог. Когда пал родной дядя басилевса, его тезка прославленный Иоанн Курукас, а магистр Варда потерял коня и едва не оказался пленен, когда сотни клибанофоров погибли сраженные в том числе и женскими руками, Цимисхий испугался. Он спешил своих Бессмертных и сам встал во главе их, неистовый как древний Ахилл.  — Хельги, гляди-ка, никак это Коротышка со своими бело-голубыми щеголями на нас опять прет? — отбивая лезвием секиры залетную сулицу, направленную в любимого вождя, заметил Радонег.  — Можно подумать, мало мы его бивали! — воинственно потрясая копьем, добавил Твердята, который, хотя в памятной сече под Преславом не участвовал, был исполнен решимости наверстать упущенное.  — Он дает магистру Варде и другим доместикам и комитам передышку и возможность перестроиться и собрать силы, — перехватывая удобнее скользкий от крови черен Дара Пламени, клинок которого, спорил цветом с изрубленным червленым щитом, и вновь врубаясь в ряды тагмат, пояснил Лютобор. — Не могу только понять, для чего он вывел свою знаменитую охрану в пешем строю? Он же никогда не был ее сильной стороной. В самом деле, выходцы из Малой Азии, Бессмертные, в седле творившие чудеса, которые не снились даже самым лучшим наездникам из руссов, на земле демонстрировали едва ли не беспомощность. И потому, хотя русские полки держались из последних сил, скорбя о погибших, но, не считая потерь, а становящийся штормовым раскаленный степной ветер гнал им в лицо тучи пыли, словно загоняя их обратно в град, столкновение с гвардейцами басилевса они выдержали, неуклонно продолжая выдавливать противника с поля. — Сегодня вечером мы будем пировать в лагере Цимисхия! — хвастливо заявил Свенельд, воодушевляя свою дружину. — Слава Коротышки закатится навсегда!  — Они чего-то замышляют! — нахмурился знаток военного дела Калокир. — Слишком легко они поддаются, словно в ловушку заманивают, — вторил ему Лютобор, сражавшийся вместе со своими кметями на противоположном крыле, усиливая княжеский полк Правой руки. Он тоже обратил внимание на ту непонятную легкость, с которой отступали, сменившие Бессмертных скутаты Сколы. А ведь их тагмы формировались из непревзойденных в пешем строю франков и урман. И в это время прогремел приказ Светлейшего:  — Стену растянуть! усилить полки Правой и левой руки! Хотя Святослав распознал угрозу, исходившую от тагм клибанофоров, которые, перестроившись, атаковали с новой силой, страшными боковыми ударами, круша поредевшие и обескровленные полки Правой и Левой руки, противопоставить им что-либо при очевидном неравенстве сил он уже не сумел. Напор Экскубити его дружины при поддержке Лютобора и болгар еще сдержали, своей отвагой напрочь опровергая прописную и непреложную истину о том, что пеший при столкновении с конным может только отступить или умереть. Все-таки княжий стяг и нетленная слава Русского Сокола, который, что бы о нем ни говорили, в своей жизни еще ни одного сражения не проиграл, а также его личный пример придавали бойцам силы и волю к борьбе. Однако сотни Свенельда на левом крыле дрогнули и подались, позволив магистру Варде, зайти руссам в тыл, а Калокир, попытавшийся со своими людьми бывших соотечественников задержать, оказался тяжело ранен и пленен. — Теперь нас спасет только чудо! — выдохнул Талец, глядя, как закатный край обагренной кровью равнины почти до самых городских стен заливают алым эпилорикионы клибанофоров Сколы.  — Точно огненная река разливается! — осенил себя и товарищей крестным знамением Путша, глядя, как в стремительной атаке бронированный поток одной из лучших из тагм басилевса теснит и опрокидывает русские сотни. Хотя, следуя многолетнему опыту и заветам предков, Святослав поставил в крайних рядах Большого Полка отважных и умелых бойцов, которым удалось сплотиться и встретить новую угрозу ощеренной копьями стеной сомкнутых щитов, удержать позицию даже ценой собственной жизни они уже не смогли. Единственное, чем мог помочь воинам, умиравшим с его именем на устах, Русский сокол — не позволить клибанофорам Экскубити замкнуть кольцо, что равнялось бы погибели для всей его рати. — С нами Перун! — в который раз за сегодняшний день обратился за помощью к безмолвствовавшему покровителю княжьей дружины Светлейший, словно во время жертвенного закланья, снося вражьи головы и разрубая клибаны. Смертоносно сверкающей молнии, сокрушительной и прекрасной был подобен его разящий клинок. — С нами Бог! — о силе более могущественной, нежели тысячи зарниц, напоминал своим людям Лютобор. Прокладывая путь клинком Дара Пламени, воевода пробил изрядную брешь в зеленом, точно чешуя древнего змея, крыле Экскубити, пока его кмети и вои, словно быка за рога удерживая на своих щитах драконью выю, не позволяли чудовищу достигнуть огненной реки, соединившись с тагмами Сколы. На этом участке сеча своей ожесточенностью не уступала той, которую пережили прорвавшиеся из Преслава. — Торопушка, прикрой, я попробую добраться до того здоровяка в черненой броне, — попросила названного брата Гориславка, точно канатная плясунья над пропастью, балансируя между стальных рядов. — Горазд он больно с лапотниками-сермяжниками воевать. Пусть отведает меча бойца дружины. Нанося короткие, точные удары, девица куницей скользнула туда, где какой-то закованный в сталь до бровей богатырь, вбив клин в стену Большого полка, в упоении своей силой и удалью рубил головы русских воев, желая, чтобы его товарищи поскорее соединились со Сколой. Гориславка решила оставить его голову на месте, да и разрубить клибану у нее никогда не хватало сил, просто ее легкое, подвижное тело взметнулось на высоту, превышающую человеческий и лошадиный рост, а клинок, преодолев защиту ромея, вошел ему глубоко под ключицу, достигая сердца. В следующий момент в то место, где приземлилась девушка, вонзилось более десятка контарионов. Названный брат и крестный не дремали: где щитом, где мечом или топором отводя от отчаянной поляницы угрозу. Секира Радонега быстрее серпа на жатве выкашивала клибанофоров рядами, как колосья спелой ржи. Тороп в попытке остановить ромейский прорыв сбрасывал наземь чьи-то тела, рубил шеи и лошадиные выи, рассекал, выбивая зубы, оскаленные, ожесточенные лица, и защищенные воловьими шкурами морды коней. Гориславка вытащила свой меч и, оказавшись на седле убитого ромея, какое время сражалась верхом, не обращая внимания на отсутствие стремян.  — Тебе разве не говорили, что самоубийство это страшный грех! — напустился на девушку Радонег, пытаясь, насколько это возможно в гуще жаркой схватки, перевести дух.  — Я просто не хочу, чтобы нас окружили, — оправдывалась Гориславка, но за ее спиной стояли тени боярыни Муравы и брата Чурилы, и пылали огненные письмена ее страшного обета. — В любом случае, в плен живой я попадать не собираюсь!  — Кто говорит о плене или самоубийстве? — На выручку своим отрокам и побратимам, отбрасывая бронированных всадников, точно ветошь, шел Лютобор (Тень боярыни Муравы, покинув Гориславку, поднялась рядом с ним, положив голову ему на плечо). — Битва все еще продолжается, и ее исход решается вовсе не здесь! Сколько Тороп его помнил, наставник обычно измерял бранное поле не в поприщах и не в пядях, а в строках песен, рождавшихся в сокрушительном горниле битвы на острие закаленного бурей меча. Вещий клинок находил цель, словно помимо руки, словно помимо рассудка рождались вдохновенные строки, прославлявшие битву и бурю, воспевающие радость победы и ликующую жизнь. Так Хельги Лютый борец прошел Ираклион, Итиль, Саркел, Аркадиополь, так он пережил Преслав. Сегодня, когда обломки гуслей сгорели на костре истерзанной болью души, ему оставалось, подобно древнему божеству, пожертвовавшему собственным телом, чтобы создать миры, самому превратиться в орган и псалтирь. Вдохновенными струнами звенели натянутые до предела в яростной и самоотреченной борьбе, рвущиеся и истекающие клокочущей кровью жилы. Гулкими мехами нагнетала раскаленный воздух обращенная к вражеским клинкам, но недосягаемая для них, вместо щита укрытая светом истины израненная грудь. На запястьях рубиновыми колками горели раны от гвоздей, память от хазарского плена и предсказание грядущих мук. А запекшиеся кровью уста творили слова молитв. Из жестокого пекла битвы воевода взывал к небесам с вдохновенным гимном, словно патриарх Сиф или ветхозаветный Давид, и этот призыв подхватывали десятки и сотни воинов, даже те из них, которые в ослеплении отреклись от Господа Всеблагого или попросту не ведали, как Его принять. На Бога Истинного уповали уцелевшие вои Большого полка, окруженные и теснимые, но так и не разомкнувшие необоримой стены щитов, не склонившие перед превосходящим в разы противником копья. В Нем, а не в ветхом Перуне, как полагал Светлейший, искали опору лучшие кмети дружин, которые, получив рану, вместо того, чтобы покинуть бой, наоборот бросались грудью на копья, давая товарищам возможность пробить вражеские ряды и продвинуться вперед. Гнев их был праведен, помыслы далеки от тщеславия или корысти, и потому их чаяния и устремления, даже не облеченные в слова, не находя препятствий, возносились к небесам. И чудо произошло, и свидетелями ему стали десятки и сотни, и сомнений нет, кабы Светлейший понял, явленное ему святое знамение и принял Его, у этой битвы, а возможно и всей войны, оказался бы иной исход. Как известно, христианство наделяет человека свободной волей, всегда оставляя право выбора за ним. Святослав свой выбор сделал и за себя, и за свой народ. Об этом выборе рыдали его мать и брат на небесах, и расправляла черные крыла Дева-Обида, закрывая солнце на Руси. Господь в своем милосердии все же не оставил заступничеством гибнущую под стенами Доростола, русскую рать. Когда не принявший Откровения, Святослав, пораженный собственным копьем, откинулся на щиты отроков и дружины, над полем полыхнуло несколько зарниц, прогремел гром и начался сильнейший ливень и град. Небесные хляби разверзлись, исторгая на землю, казалось, все воды заоблачных озер и рек. Поле в считанные мгновения превратилось в болото. Кони Сколы и Экскубити, готовые раздавить и смять остатки русских полков, увязли по самые бабки, атака захлебнулась. На землю пала тьма, и под ее покровом обе рати покинули поле. Потрясенный Цимисхий вернулся в лагерь, разочарованный и обозленный Святослав увел людей в град.

***

 — Ты украл у меня победу! В понимании Светлейшего произошедшее под стенами Доростола выглядело именно так. Если знамение святого Федора Стратилата и оставило след в его душе, он не мог в этом признаться даже самому себе. Что же до битвы, он отлично видел, что в ней, несмотря на безнадежность положения русской рати, чуть не наступил перелом. Неслучайно едва ли не на следующий день Цимисхий прислал посольство и завел речь о переговорах, обещая руссам продление договора о мире и дружбе на условиях едва ли не более выгодных, нежели сумели добиться со своими дружинами Игорь и Олег. Святослав хоть и держался в простой беленой рубахе даже более высокомерно, нежели, разряженный в шелка, басилевс (как еще вести себя непобежденному вождю при разговоре с равным), условия принял, и выкуп на живых и мертвых взял. Свенельд щурился, как сытый довольный кот, пересчитывая и перевешивая полноценные номисмы с изображением басилевса. Светлейший на мешки даже не взглянул. — Война еще не закончена! — заявил он. — Я приведу новую рать и возьму Царьград! Даже если для этого мне придется сначала штурмовать стольный Киев! — Чтобы твой замысел увенчался успехом, — настаивали волхвы, которых всерьез испугало явление святого всадника на поле, означавшее начало заката их владычества, — нужно заручится милостью Перуна! Покарай христиан, и удача вновь вернется к тебе! Разве ты не понял, это их неверие лишило тебя сегодня победы! А ведь крещеные жители Доростола, не говоря уже о дружине Хельги Хельгисона и Калокира, героизм которых не позволил басилевсу осуществить свой замысел об окружении и истреблении полков внука Рюрика, сражались едва ли не более отчаянно, нежели русские храбрецы. Да и полегло их столько же. Волхвам вторили скамары, участвовавшие в битве в составе полков Свенельда. Старый темник, говорил, что именно их неумение сражаться в пешем строю в прямом, жестоком столкновении, а не из-за угла, как они привыкли, и позволило Цимисхию расчленить, а затем смять и опрокинуть левый фланг.  — Посмотрите на нашу несчастную Болгарию! — объясняли эти бродяги, считавшие себя наследниками воинов Крума. — Как только ее народы отвернулись от древних богов, начался закат и упадок. А ведь Болгария достигла наивысшего могущества именно в годы правления Симеона Великого, который, изгнав брата-вероотступника, с Божьего благословения вел свой народ твердой рукой, строил города и храмы, не уступавшие Царьградским, собирал земли и к концу своего правления могуществом почти сравнялся с басилевсом. Но про великого христианского царя скамары предпочитали не вспоминать, а простым русским воям, потерявшим под Доростолом товарищей и родичей и, в особенности кметям княжеской дружины, которых явно не устраивал размер полученного выкупа, до болгарской истории просто не было дела. Их чувствам требовался выход, следовало найти виновных и любой ценой вернуть расположение разгневанных богов. Жителей Доростола, даже тех, кто мужественно держался в дни осады и выходил с руссами на брань, обвиняли в прегрешениях, которых они не совершали. На боевых товарищей, так и не снявших крест, смотрели с недоверием. То тут, то там завязывались ссоры, возникали стычки, лилась кровь. В городе начали пропадать дети. Их изувеченные тела потом нередко находили поблизости от бесовских жертвенников и алтарей, на которых творилось самое что ни на есть черное колдовство. При этом Святослав, хотя и старался по возможности пресекать в городе и в русском лагере беспорядки, к жалобам горожан оставался глух, а усердие волхвов только поощрял.  — Ты, в самом деле решил принести в жертву Перуну половину жителей града вместе с детьми? — как-то раз, едва ли не силой отбив у оголтелых скамарских колдунов трехлетнего сына одной благочестивой вдовы, напрямую спросил у Светлейшего Лютобор. Несмотря на произошедшее между ним и князем поле боя воевода, руководя кметями сторожи, по-прежнему отвечал за безопасность, обеспечивая ее в том числе и во время проведения переговоров между Святославом и Цимисхием. Хотя внук Рюрика никогда и ничего не забывал, великий военачальник, здравый смысл которого не позволял ему разбрасываться лучшими бойцами и талантливыми полководцами, в этом вопросе держал в нем верх над воинствующим язычником. Кроме того, несмотря ни на какие разногласия, Светлейший ценил преданность воеводы, готового защищать любимого князя даже от него самого. Однако любое здравомыслие имеет предел. Тем более, что Святослав никогда не отличался особой сдержанностью.  — Ты бы предпочел, чтобы на жертвенном камне сложили головы твои кмети? — исподлобья глянул он на Лютобора.  — Если ты не можешь обойтись без жертвы, возьми одного меня! — спокойно, словно о будничном, отозвался воевода. — Зачем страдать многим, это же я подставил щит под твое копье.  — Ты испытываешь мое терпение? — закипая гневом, глянул на него князь.  — Просто не хочу, чтобы наш поход запомнился бессмысленной братоубийственной бойней, а имя русского князя оказалось опорочено и проклято в веках. Конечно, я далеко не так невинен, как трехлетнее дитя, зато отдам себя в руки волхвов по доброй воле. Такая жертва, говорят, богам особенно угодна. Он ненадолго замолчал, давая Светлейшему возможность осмыслить услышанное, затем продолжал с проникновенной всепрощающей улыбкой: — Уведи людей на Русь, верни воинов семьям. Я уверен, когда ты соберешь силы, чтобы вновь двинуться на Царьград, они опять пойдут за тобой. Святослав оказался потрясен до глубины души. Он понимал самоотверженность воинов, сам в каждый бой шел как в последний. Но одно дело принять смерть в бою, когда человек, как говорят, не всегда замечает, что битва для него продолжается по ту сторону радужного моста, а совсем иное — стоять безоружным, ожидая, когда твою плоть пронижет страшное орудие жреца или палача. Тем более, что сложивший голову на алтаре Перуна как пленник или раб навсегда лишался воинского посмертия. Он все-таки принял жертву, не подумав возражать, когда к воеводе решил присоединиться и лечивший все войско Анастасий. Однако в последний миг на правах царя-жреца и полубога, каковым его считали не только волхвы со скамарами, но и большинство воев с дружиной, изменил ход обряда, и вряд ли для того, чтобы на долю Лютобора и его родича выпало еще больше мук, как объяснил он волхвам. Трудно сказать, ведал ли внук Рюрика об отроках, посланных в Видин, но рассчитывать на благодарность спасенных воеводой от расправы болгар имел все основания. В общем, не вмешайся в дело бесчестный Никон, воевода и целитель уже давно оказались бы среди близких им людей.

***

Костер догорел, и край неба на востоке начал светлеть, расцветая зеленовато-лиловым, затем желтовато-блеклым до появления первого луча. Настало время собираться в дорогу. Твердята сходил на пастбище и вместе с Торопом начал седлать коней, Гориславка раскладывала по котомкам дорожные припасы. Путша стоял на коленях и, воткнув в землю вместо распятия меч, истово молился об успешном завершении их пути. Они выехали на рассвете, и редкие прохожие, встретив такую необычную компанию, видя сосредоточенные, исполненные скорби и решимости лица, вспоминали о всадниках Апокалипсиса и в ужасе отступали прочь. Около полудня им, однако, пришлось расстаться. Твердята и Путша собирались попытать счастья в окрестностях ромейского лагеря, куда купец решил отправить Анастасия. Все-таки монашеское облачение и клобуки, а добросердечный инок с благословления своего болгарского духовника еще в дни осады сумел раздобыть такой наряд и для Твердяты, случалось, открывали двери и в более страшные узилища. Тороп и Гориславка отправлялись по следу Фракийца и наставника.  — Не поминайте лихом, братцы! — крепко пожал товарищам руки Тороп. — Сочли бы за счастье вам подсобить, но как бы за это время не упустить Никона.  — Вызволите Анастасия, поклон от нас передайте! — сердечно обняла Путшу и Твердяту Гориславка. — Увидимся, нет ли, вы всегда останетесь в наших сердцах!  — Хорошенько береги названную сестру, Драный! — в своей обычной манере напутствовал мерянина Твердята. — Пусть удача не оставит вас. — Да поможет вам Господь! — пасторски благословил названных брата с сестрой Путша. — Мы будем молиться за вас. Тороп и Гориславка проводили товарищей взглядом до поворота дороги, силясь хорошенько запомнить их черты, не ведая, где и когда в следующий раз пересекутся их пути, затем пустили коней вскачь. В надежде наверстать упущенное время и нагнать поскорее торговца, они мчались почти на пределе своих и лошадиных сил, глотая пот и пыль, не обращая внимания на жгучий зной. Они еще не ведали, что ради осуществления их почти безнадежного замысла им предстоит не только достигнуть сицилийских берегов, но и пересечь на корабле Ибрагима ал Хандак Великое или Средиземное море. Там на перекрестке времен и дорог в нескольких морских переходах от той земли, по которой ступал босыми ногами Господь, придет срок для исполнения Гориславкиного обета.