ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ДОБРЫЙ СОВЕТ ИСМАИЛА Глава 1. Приемыш амир аль-бахра

Октябрь у побережья Сицилии — время щедрое и благодатное. Изнуряющий знойный Нот, испепеляющее дыхание вредоносного Аримана и других шайтанов аравийской и африканской пустыни, уступает место возлюбленному Флоры Зефиру, дружелюбному к смертным этих краев. Красавица Персефона перед тем как удалиться на свидание с мужем в холодный и мрачный Аид благословляет вертограды и поля. Хотя у вершины огнедышащей Этны уже лежит снег, в пышных садах эмира и его вельмож созревают финики, гранаты, инжир и привезенные из Индии лимоны. Крестьяне снимают с деревьев оливы и миндаль, забираются в заросли маквиса в поисках фисташек, плодов земляничника и ладанника. Не принявшие ислам греки и другие зимми, по привычке вознося благодарность Дионису и святителю Николаю, во дворах своих домов давят босыми ногами виноград, бережно отцеживая золотистый или багряный, точно мантия цезаря, сок. Беспечные дети рыбаков собирают на песчаных отмелях моллюсков, удят рыбу или плещутся в ласковых, теплых волнах. И даже для тех, кто во славу Аллаха круглый год несет службу в море, обороняя границы эмирата от посягательств неверных или совершает рисковые рейды к берегам Калабрийского герцогства или юдикатов Сардинии, осень — доброе время. Работа с парусной снастью или долгие часы досмотра торговых судов, когда приходится париться на солнцепеке под тяжестью доспехов, уже не изнуряют, опасное время зимних штормов еще не наступило. Потому единственное, на что жалуются воины, так это на то, что после успешного отражения атаки императора Никифора и полного подчинения Сицилии власти Кальбитов, никаких серьезных походов, послуживших бы делу распространения ислама в Италии и других землях, никто в эмирате, похоже, не собирается предпринимать.  — О том ли мы мечтали, когда покидали с нашим дорогим кирием Ибрагимом Крит?! О такой ли службе просили эмира?! — стоя на пару с кормчим у правила быстроходной маневренной шейти, сокрушался чернобородый детина, огромный нос которого по форме напоминал нависшую над морем скалу. — Воины халифа ал-Муизза, ведомые доблестным Джаухаром Сицилийским, привели к покорности племена Магриба и изгнали из Египта беззаконных Ихшидидов. Наши единоверцы в Киликии, Тарсе и Антиохии, напротив, страдают от жестокости ромеев и терпят всевозможные унижения! Неверные уже овладели Халебом и Дамаском, и скоро дойдут до самого Иерусалима! А в это время правоверные властители Сицилии не находят своим воинам лучшего применения, нежели использовать их в мелких дрязгах между Калабрийцами, Неаполитанцами и Лангобардами! Воины Джаухара купаются в роскоши дворцов Гизы и Фустата. Ромеи вывозят из Сирийских городов караваны золота, а мы, словно нищие урманы, нападаем на рыбацкие поселки и потрошим корабли торговцев шерстью и кислым вином. И после этого еще выслушиваем от кадия упреки в том, что вредим процветанию торговли.  — И что же ты, Баязид, предлагаешь? — поинтересовался кормчий, уже немолодой человек, прозывавшийся абу Мехмедом. Он смотрел на мир всего одним глазом, другой потерял, защищая от ромеев Хандак, однако видел и примечал больше, нежели иные обладатели обоих глаз.  — Собрать все силы эмирата и объявить неверным джихад! — горячо воскликнул Баязид. — Клянусь бородой Пророка! Разве не этого желает твое сердце?  — А разве та борьба, которую мы ведем с неверными здесь, опустошая побережье Калабрии и Лангобардии или, сходясь борт к борту с их кораблями, менее священна, и разве она не является местью за страдания правоверных Халеба, Антиохии, или Тарса? — строго глянул на товарища абу Мехмед. — Собрать все силы эмирата и отправиться на помощь единоверцам в Халеб и Дамаск или выступить к берегам Египта, конечно, во всех отношениях заманчиво. Но что станется, в таком случае, с правоверными Сицилии? Не думаю, что император Оттон и герцоги Лангобардии и Калабрии проявят великодушие и не воспользуются отсутствием войска. А я не хочу, чтобы мои дети во второй раз лишились крыши над головой. Он ненадолго замолчал, налегая на тяжелое правило и выравнивая курс, а затем продолжил:  — Что же до усобиц неверных, в которых мы временами принимаем участие то на одной, то на другой стороне, то единственная цель, которую преследует сеид эмир — вбить между ромеями и франками клин, ослабляя их силы. Вспомни, в конечном счете только угроза Калабрийской феме со стороны варвара Оттона заставила цезаря Никифора отступиться от Сицилии. В общем, не гневи Аллаха, Баязид! Разве кирий Ибрагим не носит грозное прозвище амир аль-бахр — владыка морей? Разве жители побережья Корсики, Сардинии и Калабрии не трепещут при одном его имени? Разве хитроумные ромеи, свирепые норманны и дикие франки не пытаются обходить наши быстроходные шейти, а уж при виде гурабов и куркур разве не пускаются они в бегство? И словно в ответ на эту пламенную речь впередсмотрящий указал на горизонт:  — Парус! Посейдон милостив к нам! Зовите молодого кирия Исмаила! Надо сказать, что, хотя судно, как и все корабли Ибрагима ал-Хандак, находилось на службе эмира, а все члены команды были правоверными мусульманами, разговор велся по-гречески на Критском диалекте. Дело в том, что и сам амир аль-бахр, и все его люди, критяне по рождению, по разным причинам перешедшие в ислам, перебрались на Сицилию после падения Хандака и изгнания арабов с острова Крит. Исключение составлял лишь приемный сын Ибрагима ал-Хандак Исмаил, откликающийся также на прозвище ас-сакалиба — славянин. Про его родной край не покидавшие пределов средиземноморья критяне знали только то, что там полгода лежит снег, а зимой так холодно, что реки замерзают. Также они слышали о том, что светлый оттенок кожи, голубые глаза и белокурые волосы, за которые на невольничьих рынках так ценятся тамошние девы, являются следствием недостатка солнца. Исмаил тоже имел светло-русые кудри и серо-голубые глаза под черными бровями, да и красотой лица по молодости лет, а шел ему двадцать первый год, мог поспорить с иными из невольниц. Усы и борода лишь недавно начали по-настоящему расти, а правую щеку юноши украшала красивой формы родинка. Однако девой его никто назвать бы не решился, и не только благодаря расположению кирия Ибрагима, и вовсе не потому, что ростом и статью юноша походил на молодые кипарисы садов и набережных Сиракуз и Палермо. Мужество воина, как известно, доказывает не столько густая растительность на лице, сколько добрый клинок. А меч Исмаила ас-сакалиба (саблю он считал слишком легкой) редко возвращался в ножны не обагренный кровью неверных. Третий год он бороздил Тирренское и Ионическое моря под знаменем Пророка, и удача сопутствовала ему во всех его даже самых рисковых начинаниях. Вот и сейчас, едва бросив беглый взгляд на очертания корабля на горизонте, он безошибочно определил: — Ромейский хеландион! Похоже, идет из Калабрии к франкам, — и велел готовиться к бою. — Судя по количеству весел, на этой посудине народа раза в два больше, чем у нас, — осторожно заметил абу Мехмед, единственный глаз которого цепко обшаривал палубу ромейского корабля. В самом деле, возле тяжелого, вместительного хеландиона, приводимого в движение двумя рядами весел, примерно, по семи десятков с каждой стороны, изящная, быстроходная шейти, экипаж которой состоял всего из семидесяти гребцов, выглядела пустельгой против ланнера. А уж до грозы неверных, исламского ворона гураба, ей было, как ланнеру или пустельге, до ворона. Однако размер не всегда играет решающую роль. Куница тоже зверь небольшой, а связываться с ней не любит не только собака, но даже рысь. Да и пернатый хищник пустельга, случается, сбивает в полете жирного селезня. Вот потому и Исмаил, который тоже внимательно разглядывал хеландион, повернулся к своему кормщику с безмятежной улыбкой: — Когда это численное превосходство нас останавливало? — равнодушно бросил он. — Если бесталанный эмир Абд аль-Азиз уступил ромеям Крит, а Буиды с Абассидами терпят одну неудачу за другой в Анатолии и Антиохии, это еще не значит, что при виде ромейского торгового корабля все правоверные должны улепетывать, словно за ними гонится шайтан. — Если он идет к Лангобардам, наверняка, в его трюмах нет ничего интереснее дешевой кислятины, которую варвары по недомыслию считают вином! — брезгливо повел своим во всех отношениях выдающимся носом Баязид. — Я не хочу по поводу такой дряни объясняться с кадием!  — Думаю, у лангобардов и своих вин хватает, — усмехнулся кирий Исмаил, — да и у ромеев после опустошения окрестностей Халеба, Дамаска и Тарса есть товар получше, который в землях империи нынче сильно упал в цене. Вы только гляньте на его весла! Я не сомневаюсь, что на скамьях гребцов в цепях, и, конечно, в трюме этого корабля, оплакивает свою участь не один десяток правоверных! Потому, если Аллах дарует нам удачу, я готов ответить не только перед кадием, но даже перед самим сеидом эмиром Абу-л-Касим Али ибн Хасаном. Больше возражений не последовало. Все знали, что неистовый ас-сакалиба из всех подданных цезаря особенно люто ненавидит работорговцев, и даже ведали, за что. Какие еще чувства можно питать, когда тебе всего лишь шестнадцать, а ты прикован тяжелой цепью к неподъемному веслу ромейского дромона, безо всякой надежды что-либо в своей жизни поменять. А ведь участи галерного раба не позавидует даже тот, кого сжигают заживо или отдают на растерзание диким зверям. Исмаилу повезло. Он оказался на одной скамье с Хаджи Яхъей, человеком мудрым и праведным, к тому же близким другом Ибрагима ал-Хандак. Опытный и отважный воин, Хаджи Яхъя был ранен, защищая приютившую его и прочих изгнанников Сицилию от жестоких фанатиков императора Никифора, и попал в плен. Мальчишка ас-сакалиба сумел каким-то образом выходить его, трудился у весла за двоих, отдавал свою и без того скудную порцию воды, и Хаджи Яхъя, а потом и кирий Ибрагим, этого не забыли. На этот раз, как и обычно, Исмаил оказался прав. И напрасно хозяин корабля утверждал, что регулярно платит все подати, налагаемые законами эмирата на торговцев немусульман, напрасно клялся всеми ветхозаветными пророками и древними святынями, что в трюме ничего нет, кроме паволок и вина, а люди на веслах служат ему за жалование. Еще с расстояния полета стрелы Исмаил и его товарищи услышали звон цепей и грязную ругань надсмотрщиков, да и из трюма явственно доносились призывы о помощи и отличающие правоверных возгласы «Аллах Акбар!» За лживые клятвы следует отвечать. Вот ромей и ответил товаром, кораблем и жизнью. Исмаил ас-сакалиба сам отправил его на дно в качестве приношения Посейдону и тем из духов морской стихии, которых признавал Коран. Хотя схватка вышла жаркой, никто из воинов амир аль-бахра не получил хоть сколько-нибудь серьезных ран. Едва увидев бешено сверкающие светлые глаза Исмаила, едва услышав его громовой голос, отдающий приказы, едва скрестив оружие с клинком его разящего меча, ромеи поняли, что для них настал судный день. Самые отчаянные из них еще продолжали сопротивляться, уповая на численное преимущество и крепость пластинчатой брони. Однако с кормы и бортов их накрыла новая волна: прикованные к веслам гребцы разбили цепи, невольники, снеся замки, выбрались из трюма, и даже обломки корабельной оснастки или вывернутые из пазов скамьи превратились в грозное оружие, ибо закаленные тяжкой работой руки сейчас направлял, переполняя силой, праведный гнев. Те из них, кто прославлял величие Аллаха, тотчас получили свободу, что же до неверных, свои оковы они выковали сами. Осмотрев добычу и отдав все необходимые распоряжения, Исмаил удалился к себе и совершил намаз, творя молитву с истовостью новообращенного. Хотя юноша так и не освоил арабское письмо, благодаря усердию Хаджи Яхъи и собственной цепкой памяти, он достиг познаний хафиза. Говорили, что еще три года назад он носил крест, который вместо того, чтобы уберечь от жизненных невзгод, привел его в рабство к единоверцам. Кроме того, на плече юноши сохранилось глубоко втравленное под кожу изображение сокола. Исмаил почти закончил молитву, когда к нему осторожно постучался абу Мехмед. — В чем дело? — приемыш Ибрагима ал-Хандак не любил, если его отрывали от трапезы или чтения сутр.  — Да простит меня мой молодой господин, — почтительно поклонился ему воин, — но среди пленных есть человек, некий Никон по прозванию Фракиец, который утверждает, что находится под защитой нашего амир аль-бахра и даже получил от него двадцать тысяч динаров как плату за какую-то важную услугу. Озаренное после молитвы внутренним светом лицо Исмаила помрачнело. Он не очень-то опасался немилости кадия или даже самого эмира. В конце концов, на то Абу-л-Касим Али ибн Хасан и держал в море корабли, чтобы калабрийцы и прочие нечестивцы, мечтающие вернуть Сицилию в лоно империи, или основать на ее землях независимое христианское королевство, не ведали покоя. Другое дело, коли речь шла о добром имени его приемного отца.  — Кирий Ибрагим — человек слова, — веско проговорил юноша. — Клятву нарушить — душу погубить. Верните этому Фракийцу его серебро и скажите, что я лично оплачу его дорожные издержки. Абу Мехмед кивнул, но вместо того, чтобы удалиться, задержался на пороге, неловко переминаясь с ноги на ногу:  — У неверного при себе оказалась только половина указанной суммы. Он говорит, что, прибыв в Регий, обратил остальное в товар и требует его возврата.  — Так в чем же дело? — не понял Исмаил. — Что это за товар?  — Рабы-мусульмане, которых мы освободили.  — Что?! На побагровевших скулах молодого ас-сакалиба заиграли желваки, рука потянулась к мечу. Абу Мехмед непроизвольно подался назад. Окажись тут рядом злосчастный купец, лежать ему располовиненным.  — Заприте этого негодяя отдельно от остальных, — от волнения коверкая ставшие за три года привычными греческие слова, проговорил Исмаил. — И чтобы до самого прибытия в Палермо я о нем не слышал!

***

Обычно по возвращении из моря прежде, чем предстать перед глазами амир аль-бахра, Исмаил шел в мечеть, а в иных случаях не отказывал себе в удовольствии посетить хамам или даже в компании веселых приятелей, таких же морских удальцов, заглянуть в одно из сомнительной репутации заведений, которыми изобиловал квартал порта. Конечно, вино и продажных женщин шайтан создал для того, чтобы завлекать правоверных в свои сети, но, как говаривал Хаджи Яхъя, коли не согрешишь, о чем станешь в священный месяц Рамадан сокрушаться. Сегодня Исмаил ограничился только коротким намазом, а про вино и женщин и вовсе думать забыл. Также отодвинулись на задний план и мысли о наглых притязаниях фракийского работорговца. Конечно, бывший невольник всей душой ненавидел и презирал подобного рода людей и радостью отправил бы этого Никона на дно. Но если отец решит, что честь дороже, юноша имел нынче достаточно серебра, чтобы расплатиться. Земля отнимет — море дарует. Приемный сын Ибрагима ал-Хандак торопился, поскольку весь город гудел, точно закупоренный кувшин играющим вином, распираемый новостями. Потомок любимой дочери Пророка Фатимы, халиф ал-Муизз, покорив Магриб и Египет, обратил взор на восток и собирает большой флот для борьбы с неверными у берегов Сирии и Палестины. Сам он по пути из аль-Мансурии в новую столицу Египта Каир в сопровождении знаменитого Джаухара намерен уже в этом месяце посетить Сицилию, о чем уведомлен Абу-л-Касим Али ибн Хасан. Что же касается флота, то от Сицилии участвовать в сирийской кампании вместе со своими кораблями выразил желание амир аль-бахр Ибрагим.  — Аллах услышал мои молитвы! — едва не разрыдался от радости Баязид. — Наконец-то мы поквитаемся с этими гяурами за все прошлые унижения, покроем наши имена славой, а трюмы наполним золотом.  — Если только Аллах поможет нам вернуться живыми, — заметил абу Мехмед. Кормщик уже не беспокоился за семью, узнав, что эмир, не забывая о безопасности своих владений, отпускает с кирием Ибрагимом только часть флота. Вместе с тем, участие в таком большом походе — это всегда долгая разлука и неизбежный риск. Конечно, каждый мусульманин, погибший в борьбе с неверными, становится шахидом и попадает в рай. Однако, яблоки из райского сада — это не та пища, которой можно насытить оставшихся без отца, детей, а ведь абу Мехмед от своих двух жен имел уже семерых. Что же касалось Исмаила, то, услышав о решении приемного отца, он испытывал трепет больший, нежели перед первым свиданием: молоденькая гречанка, дочь трактирщика, сдалась на его милость без сопротивления и уже второй год дарила ему свою благосклонность в обмен на украшения, душистые притирания, паволоки и прочие милые женскому сердцу безделушки. Оставить за спиной Сицилийские берега, пересечь Средиземное море для того, чтобы, сражаясь под знаменами великого Джаухара, увидеть, как поворачивается колесо истории. Ибо предстоящий им поход относился именно к тем, о которых ученые мужи будущего станут с назиданием рассказывать еще более далеким потомкам. Добыть золото и славу, а главное, понять, на что ты способен в настоящем деле, о котором всю свою более ли менее сознательную жизнь мечтал. Об этом же толковал и Хаджи Яхъя, по своему обыкновению встречавший юношу в порту. Еще издали Исмаил узнал его высокую сухощавую фигуру и отыскал в толпе угольной черноты лицо. Дело в том, что в отличие от большинства соратников амир аль-бахра, Хаджи Яхъя принадлежал к потомкам чернокожих мавров, которые вместе с берберами Тарика ибн Зияда сначала завоевали для Омейядов страну Андалус, но сто лет спустя в борьбе за веру подняли против них мятеж и оказались обречены на изгнание. Именно эти отверженные, различавшиеся цветом кожи, но единые в толковании ислама, сумели принести веру Пророка на Крит, отвоевав остров у ромейской империи и обратив в свою веру многих греков, и в том числе кирия Ибрагима. Именно они, ослабнув духом, в битве за Хандак уступили будущему басилевсу Никифору и снова оказались вынуждены искать спасения в чужих краях. В отличие от кирия Ибрагима, который на службе у Кальбитов перешел в шиизм исмаилитского толка, Хаджи Яхъя с благословления веротерпимого эмира, как и его предки, остался ортодоксальным суннитом. Зато успехи сеида Абу-л-Касим Али ибн Хасана в борьбе за Сицилию, так же, как и победы Джаухара в войне с ненавистными Омейядами, принимал близко к сердцу. Потому решение дорогого амира аль-бахра об участии в походе против ромеев настолько возвеселило его, что, казалось, он сбросил вместе с тяготами плена полтора десятка лет.  — Противник, с которым нам на этот раз предстоит сразиться, по силе и искусству не уступит императору франков Оттону и лютому гонителю мусульман покойному басилевсу Никифору! — с уважением говорил он, и его агатового цвета глаза горели воодушевлением. — В битву за Сирию и Палестину, завершив покорение Болгарии, вступили сам басилевс Иоанн и его лучший полководец магистр Варда Склир. Говорят, в битве при Аркадиополе их войска уничтожили более двадцати тысяч ас-сакалиба варвара Святослава при потерях в полсотни эллинов. — Я слышал, что потери руссов при Аркадиополе сильно преувеличены, — слегка обиделся за прежних соотечественников Исмаил, который и сам когда-то мечтал отправиться с русским князем в поход. — А что до Святослава, то Цимисхий при всех своих достоинствах так и не сумел его одолеть. Я слышал, ромеи заплатили руссам немалый выкуп и только после этого те покинули Доростол.  — Прости, малыш! — изысканно тонкой от природы, но привыкшей к тяжести правила эбеновой рукой потрепал Исмаила по плечу Хаджи. — Я и забыл, что ты и сам принадлежишь к народу россомонов или роксаланов, как вас называл Геродот. И не мне, несчастному мавру, которого сражавшиеся в полках басилевса Никифора руссы, прогнали с родного Крита, в их доблести сомневаться. Говорят, прозвище великого визиря Джаухара ал-Сикилли происходит не от Сицилии, с которой его семья была, по слухам, вывезена в рабство, а на самом деле, указывает на его принадлежность к народу ас-сакалиба. Как знать, — улыбнулся он юноше, — может быть, после нашего похода перечень великих воинов ислама пополнится еще одним представителем этого племени!  — Я слышал, Джаухара чаще называют ал-Руми — ромей! — поблагодарив друга за щедрое благопожелание, заметил Исмаил. Даже густой, медного цвета загар, покрывавший его лицо, не мог скрыть румянец смущения и удовольствия, разившийся от шеи и подбородка до кончиков ушей. — Под натиском его воинов дрогнули наши недруги, Кордобские Омейяды, чьи африканские владения сократились до крепости Сеуту и Танжера. А его флот поверг Ихшидидов в такой страх, что они почти без сопротивления уступили истинному потомку Пророка аль Муиззу престол. Не думаю, что неверные сумеют что-либо противопоставить подобной мощи. Так могу ли я, скромный капитан шейти, только милостью моего приемного отца вырванный из рабства и получивший этот корабль, иметь притязания в чем-то сравниться с тем, кого своим орудием избрал сам Пророк.  — Скромность всегда украшает воина, — похвалил Исмаила Яхъя, расправляя складки одежды, которая после плена, несмотря на более чем обильное питание упорно висела на нем мешком. — Однако, если мне не изменяют глаза, в этом плаванье тебе удалось захватить ромейский хеландион. Если над ним немного потрудиться, он вполне подойдет для войны. Если ты не против, я поговорю с твоим отцом. За командой, думаю, дело не станет.  — Хватит ли мне опыта? — окончательно смутился Исмаил, огорченный тем, что умница Яхъя истолковал его слова превратно. — Я и с шейти-то совладал только потому, что она, хоть и оснащена косым парусом, больше напоминает ладьи, с которыми я учился управляться в родном краю. Разве не ты рассказывал мне, что в битве при Акциуме именно либурны, корабли, похожие на ладьи и шейти, сыграли решающую роль. — Битва при Акциуме состоялась более тысячи лет тому назад! — добродушно отмахнулся Яхъя, явно польщенный тем, что сведения из истории Рима, которыми он, в свое время получивший блестящее образование, делился с товарищем по плену, не пропали для того втуне. — Да и приводить ее в качестве примера может лишь тот, кто не гнушается с бабами воевать, — имея в виду царицу Клеопатру, чей флот при Акциуме и одолел император Август, добавил он. — Что же до умения, то вождь, который, имея в своем распоряжении только шейти, захватил хеландион, на ромейском бегуне или арабском вороне, думаю, сумеет одолеть целую эскадру! В любом случае, взятый тобой корабль нам пригодится, а что до опыта, то он приобретается в битвах, а их нам предстоит, думаю, более чем достаточно. Пойдем, мой мальчик, — продолжил он уже будничным тоном. — Твой отец нас заждался. Помимо подготовки к походу, он имеет новости, которыми хотел бы поделиться с тобою лично и получение которых ему не терпится отпраздновать! Они спустились в шлюпку, и челнок уверенно полетел над ласковыми волнами вдоль скалистых берегов, оставляя в стороне и город и порт.