Глава 2. Пленник Ибрагима ал-Хандак

Хотя Ибрагим ал-Хандак имел в Палермо прекрасный ухоженный дом, в нем он появлялся нечасто, предпочитая каюту своего корабля. — Не могу ночью уснуть без привычной качки, — то ли в шутку, то ли всерьез любил повторять он. Вот и нынче он ожидал приемного сына не под сенью пышного сада среди гранатов и кипарисов, а под пальмовым навесом, сооруженным прямо на палубе. Что же до пышных цветников, нарядных террас, усаженных виноградом и оливами, и прочих рукотворных красот, которыми издавна славилась Сицилия, то разве взращенный руками самого усердного и заботливого хозяина сад может сравниться с тем дивным вертоградом, который сотворил на Земле Аллах. И уж наверняка живописные, гостеприимные острова, точно раковины с жемчужинами, рассыпанные по всему Средиземноморью, он создавал для того, чтобы каждую Пятницу, священный седьмой день творения, любоваться на них с небес, отдыхая от праведных трудов. Впрочем, и взгляд смертного, особенно брошенный с моря, имел пищу для радости. Гураб амира аль-бахра был пришвартован в живописной бухте, защищенной грядой скал. Поднимающиеся из воды, подобно зубам дракона, они напоминали урманские шхеры, но поросшие цеплявшимися за каждый уступ вечнозелеными зарослями можжевельника, тимьяна, розмарина и дрока, отличались большей живописностью. Гурабов, дромонов и других судов, где на веслах помимо свободных воинов сидели невольники-иноверцы, Исмаил не любил и не понимал, как Хаджи Яхъя, который в рабстве у весла провел не шесть месяцев, а целых полтора года, может на таком корабле ходить кормчим. У самого молодого ас-сакалиба от одного вида долгого ряда скамей при веслах, снабженных цепями, непроизвольно начинало ломить спину, и болью наливались рубцы от плетей. Впрочем, гураб Ибрагима ал-Хандак юноша считал едва ли не своим домом, и даже вид закованных в железа гребцов ничего кроме радости у него не вызывал. Так им и надо, ромеям и франкам неверным. То ли еще будет, когда шайтан начнет им поджаривать пятки в аду. Это им еще оказывают честь. В том краю, где Исмаил появился на свет, труд у весла считался не просто достойным воина и мужчины, но и почетным. Другое дело, что ни на вендских снекках, ни на урманских драккарах никому и в голову не приходило свободных ратников приковывать к скамьям. На гурабе Ибрагима ал-Хандак скамьи сегодня тоже стояли пусты. Рабы трудились в порту или работали в поместье, команда, кроме подвахтенных, гуляла в городе, спуская, полученное от хозяина серебро. В преддверии большого похода особо поиздержавшимся трактирщики и торговцы разного рода удовольствиями охотно давали в долг. Сам амир аль-бахр, Исмаил это знал, изо всех радостей жизни больше всего любил дружескую беседу за обильной трапезой, накрытой на палубе его корабля. Увы, пристрастие к лукумадесу, засахаренному миндалю, изюму и финикам, которые он поглощал в небывалых количествах и в самых невероятных сочетаниях, с годами наградило его одышкой и сказалось на фигуре. Не обладая высоким ростом, кирий Ибрагим походил на готового залечь в спячку барсука. Однако дерзкие зеленые глаза под кустистыми рыжими бровями смотрели по-прежнему цепко и зорко, в руках доставало силы разрубить пополам человека, облаченного в ромейский пластинчатый доспех, а хладнокровная выдержка и завидное проворство тела и ума позволяли ему, молниеносно принимая единственно правильное решение, выбираться из самых безнадежных ситуаций. Злые языки, правда, обвиняли его в чрезмерной жестокости, особенно по отношению к пленным, и вероломстве. Нередко критянин нападал без предупреждения или выставив знак мира — белый щит, несколько раз выходил из боя, бросив на произвол судьбы союзников. Также говорили, что его благочестие, а кирий Ибрагим ревностно чтил законы шариата и немало жертвовал на строительство мечетей и медресе, — это сплошной обман. Дескать, человек, трижды за свою жизнь сменивший веру, перейдя из христианства в суннитский ислам, который затем променял на шиизм, может заботиться разве что о своей выгоде, но никак не о спасении души. Хаджи Яхъя утверждал, что это все наговоры завистников, недовольных высотой положения, которого смог добиться критянин при дворе Кальбитов. Во всяком случае, по отношению к друзьям, рафикам, как он их на персидский манер называл, он демонстрировал доходящую до расточительности щедрость и преданность на грани безрассудства. Не каждый родной брат полез бы под ромейские стрелы, пытаясь вытащить с поля боя потерявшего сознание Хаджи Яхъю. Не всякий почтительный сын потратил бы год жизни и оставшуюся в тайне сумму серебра на казавшиеся вначале бесплотными поиски. А кто бы пустил в свою жизнь никому не нужного раба-славянина, и только потому, что тот заботился о дорогом друге. Вот и сейчас, ожидая опаздывающих к полуденной трапезе Исмаила и Хаджи ценитель хорошей кухни кирий Ибрагим не притронулся ни к одному из излюбленных лакомств, позволив инжиру, финикам и грушам истекать медовым соком, нежному мясу барашка сохнуть на углях жаровни, а, принесенному с ледника, шербету безнадежно нагреваться. Впрочем, помимо шербета, взгляд Исмаила отметил на столе еще один напиток, стоять которому там не полагалось. Перелитое в изящный кувшин черненого серебра, тщательно оберегаемое от солнечных лучей, своего часа дожидалось Кипрское вино, запретный, но любимый напиток кирия Ибрагима. Следовало произойти чему-то из ряда вон выходящему, чтобы критянин нарушил священный закон. Еще Исмаила удивило то обстоятельство, что трапезу накрыли под навесом, хотя обычно кирий Ибрагим до середины ноября швартовал корабль в излюбленной бухте так, чтобы в любое время дня его палуба находилась в тени. Впрочем, приглядевшись повнимательней Исмаил и сам сумел ответить, зачем амиру аль-бахру понадобилось открывать палубу полуденным лучам. Дело в том, что на поперечине мачты вместо паруса висел прикованный за руки обнаженный человек громадного роста, по виду урман или русс. Конечно, октябрьское солнце не отличалось той свирепостью, которую нередко выказывало в середине лета. Однако, отраженные морской гладью лучи незащищенной никаким покровом коже могли причинить немало неприятностей, особенно если человек не привык с рождения к прихотям неба полуденных краев. Уж кто-кто, а Исмаил это знал по себе. Кроме того, длительное пребывание в таком противоестественном положении даже в умеренных широтах было чревато неизбежной гибелью от удушья. Неслучайно римляне считали распятие казнью наиболее мучительной и жестокой и приговаривали к ней только пленников и рабов. И потому, хотя могучую грудь и широкие плечи русса, на которых свежие рубцы от бичей перемежались со старыми шрамами от сабельных ударов, сулиц и стрел, не покрывали волдыри от солнечных ожогов, его голова с желтыми волосами бессильно поникла, а, обезображенное побоями, иссушенное жаждой лицо исказила гримаса страдания. Исмаил вовсе не удивился, увидев на шее у пленника крест. Неверный, несомненно, получал по заслугам. Вот только почему, кроме подвахтенных матросов стражу у мачты несли пятеро крепких мечников, и отчего отец изменял своим привычкам из-за какого-то галерного раба? Критянин пребывал в самом благодушном настроении, и появление Исмаила еще больше его возвеселило.  — Садись, мой мальчик! — пригласил он юношу, едва тот засвидетельствовал приемному родителю свое почтение, — Садись и вкуси этот божественный нектар!  — Ты пьешь вино, отец? — удивленно повел черной бровью Исмаил, ожидая, пока усердные слуги принесут для него и Хаджи Яхъи чаши и нацедят запретный напиток, источавший пряный, веселящий душу аромат.  — Не переживай, малыш, — кивнул головой Хаджи Яхъя, устраиваясь поудобнее на узорчатом ковре с длинным мягким ворсом. Он поднес чашу к лицу и теперь выразительно шевелил ноздрями своего широкого африканского носа, наслаждаясь букетом. — Аллах нас простит! У твоего отца сегодня большой праздник.  — Ты радуешься тому, что мы наконец-то снова отправляемся в настоящий поход? — вопросительно глянул на приемного отца Исмаил, устраиваясь поудобнее на мягких подушках, которыми до их с Хаджи прихода безраздельно владел здоровенный рыжий кот, за боевитый нрав и страсть к приключениям прозванный Пиратом.  — Перед началом похода вино пьет только неверный безумец или трус, не ведающий иных способов заглушить свой страх! — лениво махнул рукой кирий Ибрагим, почесав за ухом потревоженного пушистого любимца. — Вот когда мы вернемся с победой, а иного я не мыслю, я велю установить во дворе своего дома фонтан вина и стану поить всех, кто ко мне придет! — Какой же праздник у тебя сегодня, отец? Если бы я узнал о нем раньше, я бы обязательно доставил тебе радость, почтив его достойным подношением. — Истинная радость видеть тебя, мой мальчик, и слышать о твоих успехах! — амир аль-бахр широко улыбнулся, показывая пожелтевшие от сладкого, но все еще крепкие зубы. — А что до подарка, то мне уже поднесли такой дар, от которого мое сердце бьется весело и беспечно, как сердце человека, исполнившего великий долг, а душа моего бедного брата радуется и ликует на небесах. Видишь того неверного? — крепкая, мозолистая рука, которой даже унизывавшие ее золотые перстни не мешали оставаться рукой воина, указала на галерника, прикованного к мачте. — Это Искандер Барс, русский воевода и мой заклятый враг, отнявший жизнь у моего единственного брата Исмаила. Историю своего злополучного тезки, в ромейских водах больше известного под именем абу Юсуф, Исмаил слышал неоднократно, и из уст приемного отца, и в пересказе Хаджи Яхъи. Помнил и имя коварного русса, сумевшего заманить брата амира аль-бахра в ловушку, прикинувшись греческим купцом.  — У этого шайтана нет ни совести, ни чести! — в бурных изъявлениях скорби посыпал главу пеплом и прахом земным Ибрагим ал-Хандак, — разве притворство достойно мужчины? Сам изведавший горечь потерь, Исмаил всегда с ним соглашался, не находя возможности возражать, а между тем, в другие дни и по иным поводам изворотливый грек сам же учил приемыша, что военная хитрость не считается перед Аллахом грехом. Да и Хаджи Яхъя, наставляя юношу в вопросах джихада и других тонкостях веры Пророка советовал не уподобляться абу Юсуфу. Борьба с неверными, конечно, всегда Аллаху угодна, но способна ли прославить правоверного воина победа над тем, кто слабей. А ведь абу Юсуф иных противников и не искал, нападая в море исключительно на торговцев, а на берегу предпочитая разорять неукрепленные рыбацкие поселки, загородные дома ромейских патрикиев и не имеющие стен небольшие города. Эль Барсу, который по каким-то своими причинам преследовал брата амир аль бахра, потому и пришлось пускаться на хитрости, размещая своих воинов на торговой посудине, поскольку встречи с его ладьей в открытом море абу Юсуф старательно избегал. Впрочем, в присутствии своего дорогого рафика Ибрагима Хаджи Яхъя ничего подобного не говорил, ибо сам ведал, родимого брата потерять — легче правую руку самому себе отрубить, и потому нет зрелища сладостней и наслаждения острее, нежели любоваться на мучения кровного врага.  — Изловить барса — подвиг, достойный охотника! — смакуя нежную баранину, заметил Исмаил, — Позволь же узнать, отец, какому храбрецу удалось его осуществить? — Шакалам и гиенам тоже иногда везет, — заботливо подкладывая приемному сыну еще один кусок, усмехнулся кирий Ибрагим. — Этот русс что-то не поделил со своим князем, ты же сам мне рассказывал, в вашей земле не все любят поклонников Исы ибн Марьям, и тот приговорил его к медленной и позорной смерти. Некий нечестивый пройдоха по прозвищу Фракиец, промышляющий торговлей людьми, сумел уговорить шайтана повременить утаскивать законную добычу в ад, и вот теперь я с наслаждением запиваю жгучий нектар отмщения благословенным кипрским вином, а торговец получил обещанные двадцать тысяч серебром. Я, конечно, не очень богатый человек, а в преддверии похода мои траты значительно возросли, но блаженство души моего бедного брата и мое спокойствие стоили того. На лице Исмаила при этих словах появилось смущенное и, вместе с тем, хитроватое выражение:  — Ты не очень рассердишься, отец, узнав, что часть этого серебра и человек, его получивший, ожидают своей участи в трюме моего корабля? — невинно осведомился он, вкратце поведав о пассажире хеландиона.  — Ты всегда умел оказываться в нужном месте в нужное время, малыш, — похвалил юношу Хаджи Яхъя.  — С этим человеком мы заключили договор, и я даже обещал ему защиту, — задумчиво протянул Ибрагим ал-Хандак.  — Закон Магомеда не запрещает нарушать клятвы, данные неверным, — развеял его сомнения Хаджи Яхъя. — Отведи работорговца в узилище к его единоверцам, и пусть его судьбу решает Аллах!  — Что же до серебра, которое этот Фракиец уплатил за, освобожденных моим мальчиком, рабов, — предпочел согласиться с рафиком амир ал-бахр, — оно оказалось использовано на угодные Аллаху цели.  — Если эти люди захвачены в плен в Килликии и Антиохии, они, конечно, согласятся вернуться на родину, заняв места на тех же скамьях, но только уже в качестве свободных воинов, — добавил Хаджи Яхъя. — Впрочем, хватит о них, — продолжил он уже другим тоном. — Я думаю, наш дорогой Исмаил хочет взглянуть поближе на человека, причинившего тебе и твоему брату столько горя и невзгод. Он все еще жив? Как это возможно? Неужто он находится в таком положении уже десять дней?  — Конечно нет! — фыркнул кирий Ибрагим. — Поскольку неверный русс каким-то образом не подох в течение первых суток, я решил, что смогу подольше насладиться картиной его мучений! — продолжал амир аль-бахр, сузив глаза и гневно раздувая ноздри. — Я велел опустить его на палубу и давать ему каждый день немного воды. Конечно смерть от удушья — одна из наиболее мучительных, но еще страшнее — медленное угасание от голода. Поэтому я велел надсмотрщикам, которые периодически вразумляют его с помощью плетей, смертельно его не калечить, да и на мачту я его поднимаю если он мне дерзит или в те часы, когда, как сейчас, наслаждаюсь отдыхом на палубе или трапезой. Ибрагим ал-Хандак покинул спасительную защиту навеса и, прихватив с собой чашу с вином и сочный кусок баранины, на который уже нацелился наглый Пират, вместе с рафиком Яхъей и Исмаилом приблизился к мачте.  — Ну что, русс, — дождавшись пока пленник, которого один из охранников тронул древком копья, повернет голову, — достаточно ли удобно тебе тут?  — Да уж наверняка лучше, нежели твоему братцу в геенне огненной, — усмехнулся в ответ тот. Хотя спекшиеся разбитые губы едва ему повиновались, а ослабленный днями лишений голос звучал хрипло и глухо, в светлых глазах пленника, блеснувших из-под воспаленных век, плясал огонь насмешливого торжества, словно вовсе и не он, а Ибрагим ал-Хандак висел на цепях, приговоренный к медленному, мучительному умиранию. Эти чуть приподнятые, как у пантеры, к вискам переливчато-самоцветные глаза Исмаил прежде уже, несомненно, видел, только никак припомнить не мог при каких обстоятельствах, когда и где. Услышав хулу, возводимую на покойного, Ибрагим ал-Хандак пришел в неописуемую ярость. Лицо его побагровело, чаша с вином угрожающе заплясала в руке.  — Мой брат погиб в борьбе с неверными! — воскликнул критянин. — Он пал как шахид и теперь, конечно, в раю. — Ну да, как шахид! — русс сделал невероятное усилие и рассмеялся. Смех получился отрывистым, лающим, похожим на хриплое карканье мокрой вороны, но от этого менее издевательски он не звучал. — Я, конечно, даровал ему поединок, но сабля от страха так дрожала в его руке, что он едва ее держал. Да и по поводу борьбы с неверными, ты, кирий, глубоко заблуждаешься. Опустошая побережье Крита, абу Юсуф не особо дознавался, кто в селеньях живет, убивая без разбора и христиан, и своих единоверцев. Если ваш Магомет таким беззаконным разбойникам открывает дорогу в рай, он и сам от твоего брата недалеко ушел. Ибрагим ал-Хандак ударил его наотмашь по лицу, так, что голова строптивца мотнулась назад.  — Смейся, смейся! неверный шайтан! — скривился амир ал-бахр. — Много ли тебе помог Иса пророк, когда твой собственный князь распял тебя вместе с другими предателями.  — Мой князь оказал мне великую честь, — отплевывая кровь, упрямо проговорил русс, — дерзновенно сравнив меня, многогрешного, с самим Спасителем. Преумножая мои муки, ты приближаешь меня к часу блаженства и Небесам!  — Посмотрим, что ты скажешь, когда кровь в твоих жилах превратится в патоку, язык присохнет к гортани, мозг одолеют бредовые видения, а тело скрутит судорога, как при падучей! Эй вы! — кирий Ибрагим в ярости повернулся к надсмотрщикам, — всыпьте-ка этому эль Барсу еще пяток-десяток горячих, чтоб у меня тут поменьше болтал!  — Мое имя Хельги Хельгисон, прозвание Лютый Борец, — отчетливо проговорил русс, голос которого вдруг обрел силу, — и я клянусь памятью своего отца и бессмертием души, что до тебя, Ибрагим из Хандака, я еще доберусь! Тонкий свист плети заставил его замолчать, больше он не проронил ни звука, а Исмаил, словно громом пораженный застыл на самом солнцепеке, вглядываясь в разбитое иссушенное лицо невольника и узнавая в нем знакомые черты. Имя, которое назвал русс, переносило приемыша Ибрагима аль-Хандак в те времена, когда он еще чтил память родного отца, да и сам носил иное имя, в переводе со славянского означавшее предками славный. Солнечные лучи бросали на море золотую дорожку до самого горизонта, а по этому недоступному смертным, пути, быстро перебирая босыми стопами резвых ног, весело пересмеиваясь, бежали две юных девушки, неотличимых одна от другой лицом. — Чурила! — звал его из прошлого родной милый голос, снившийся каждую ночь. Лазоревый купол неба закружился над ним бесконечным круговоротом дней, месяцев, лет, перенося в такой же солнечный, но только летний день.