Глава 3. Брат и сестра

Тресветлое солнце, молодой Сварожич Даждьбог, искупавшись по утру в реке, расчесывал ниспадавшие до самой земли светозарные кудри. Идя по сосновому бору, заплетенному солнечными лучами, мнилось, что вот-вот дастся в руки ярый горячий волос прекрасного бога, исцеляющая от любых болезней животворная нить, но вместо того на пальцах оставались только обрывки влажной от росы паутины. Разомлевшие от весенних ласковых лучей розоватые сосны томно сочились прозрачной смолой, и стекал тонкой струйкой в лубяной ковшик сок из пожелтевшего от времени, ствола старой березы. Чурила поклонился щедрому дереву, отвязал ковш, замазал ранку глиной и, вдоволь напившись, рассмеялся беззаботно и весело. Так может смеяться только мальчишка двенадцати лет от роду, которого пока никакие беды и горести не заставили поверить в то, что жизнь — это цепь дурных предзнаменований, которые обязательно сбудутся. Да и как тут было не смеяться, когда он возвращался домой с добычей — полным садком жирных карасей. И им с матушкой и сестренкой Хваленой изжарить в сметане хватит и Гориславке со Звениславкой на уху. Не зря вставал до свету, не просто так мок в стылой росе, пробираясь сквозь чащобу к заповедному месту, где полным-полно убегающих к реке незамутненных ключей, где на седых валунах в томную полуденную пору греются на солнце черные блестящие ужи, хранители плодородия и богатства. Там, в глубоких омутах под корягами, Водяной дед пасет отборные косяки рыбы, там можно, если посчастливится, наловить хищных хитрющих и жирных щук, а то и вытащить неповоротливого, точно валенок, здоровенного, как бревно, усатого сома. Это место Чуриле родимый батюшка незадолго до смерти показал, потому мальчуган его берег как отцову памятку и никому даже Гориславке не открывал, а уж более верного и задушевного друга, чем двоюродная сестра, он не знал. Особенно сроднились они после того, как в один год потеряли родителей. Дядьку Горислава медведь на охоте помял, а Чурилин отец, коваль Богумил, за полгода до этого как отправился на другой берег Оки за рудой, так вместе со всем возом под лед и ушел. Видать, Водяному хозяину мастер понадобился: подводных коней подковать или для дочерей Водяниц височные колечки из болотной тины сработать. После конца ледохода родимого и сыскали. Сельский старейшина Жирята Двухбородый его еще хоронить не хотел: — Только честное буевище таким покойником осквернять! Мало того, что невесть откуда пришел, так еще и умер смертью нечистой! — Он теперь точно отринутой навьей вокруг села станет гулять! — поддержал его старший сын Миронег. — Скотину пугать, детей воровать! — Да куда же его? — не понял дядька Горислав. — Коли земле да огню не предать, еще хуже будет! — А куды хошь! Хоть обратно в реку! — В реку не пойдет! — подала голос мать Двухбородого бабка Потвора, слывшая знахаркой и ведуньей. — Тогда точно вокруг села бродить станет. Надо, как только паводок сойдет, его в песок зарыть на низком берегу на самой границе воды. — Да ты что, бабка, сдурела? — не выдержал подобного глумления над родной кровью Горислав. — Варяги так только самых последних лиходеев хоронят. Спорить он, правда, больше не стал, спешно собравшись в дорогу. Десять поприщ пешком прошагал, разыскал самого хранильника и чародея Арво, которого иначе, как Вещим и не называли, принес отлитые им и наговоренные серебряные обереги, и только тогда старейшины да соседи согласились отвезти отцовские погребальные сани на буевище. — Не горюй, сноха, — успокоил после поминок дядька Горислав мать Чурилы. — Как-нибудь проживем. У нас с моими девчонками иной родни нету, вас никогда не бросим! Ведал ли он, что Чуриле с матушкой придется еще Гориславке со Звениславкой помогать. Первую зиму, как его не стало, они все едва перезимовали. Две Гориславишны в особенности. Каково это на одиннадцатом году жизни и хозяйство в одиночку вести, и дань князю да хазарам платить. Жирята Двухбородый и не подумал пожалеть вдову и сирот, все, что с двух домов полагалось, до последней нитки взыскал. Ну, ничего, потом пообвыкли как-то. Рассчитывать-то было не на кого. В местной общине все приходились друг другу родней. Только покойные Богумил да Горислав свои семьи с берегов суженого Десны Сема привели. Бежать, бросив землю, обжитую поколениями пращуров, заставила горькая нужда — постоянные набеги злых степных соседей. Через год после рождения Гориславовых близняшек (Чурила на свет только год спустя уже на новом месте появился, Хвалена за два года до смерти отца) поганые хазары так разорили деревню, что осталось братьям только собирать уцелевший скарб и семьи, да спасаться в крепи лесной. Дядька Горислав потом еще то ли в шутку, то ли всерьез говорил, что прогадали родители с его именем. Когда в день посвящения нарекали, подразумевали, что добрая слава отрока, подобно пламени сигнального костра, станет для его сверстников примером и путеводным указателем. Вышло же, что вся деревня и его родимый дом в одночасье вспыхнули костром для многих ставшим погребальным. В тихом Омутище, расположенном в самой сердцевине земли вятичей и названом в честь омута под обрывом, в котором, сказывали, любил отдыхать Водяной, приняли беглецов хорошо. Как тут не принять: братья сызмальства кузнечному ремеслу обучались. Меньшой Богумил не только косы, серпы да топоры немудрящие ладил. Умел и меч выковать, и рубаху кольчатую сплести. А что до удальца Горислава, то тот еще, к тому же, охотником слыл не чета многим: и векшу в глаз бил, и на косолапого без рогатины хаживал. Помогли беглецам и избы поставить, и хозяйством каким-никаким, обзавестись. А что до хазарских набегов, то здесь о них ведали лишь понаслышке. Раз в год, правда, как положено, собирали и отдавали княжьим людям для хазар дань: шкурки лисьи и бобровые, льняную пряжу, ценой по векше с каждого дыма. Но сами степняки со своими борзыми конями сюда не заглядывали. Эта весна, правда, началась с новостей тревожных. Пожаловал в землю вятичей грозный русский князь Святослав. Старшие сыновья главы рода Жиряты и другие мужчины вытащили еще дедовы копья, прикрепили к поясам топоры, отправились на брань, да только пока шли, война уже и кончилась. Светлейший князь Ждамир и его бояре от боя уклонились, к Святославу с поклоном отправились, его руссов, словно дорогих гостей в свою землю пустили, и каким еще боком выйдет подобная мягкотелость, в селище у Чурилы не ведал никто. Особенно страшила родичей Двухбородого Жиряты весть о том, что русский князь, вроде бы, собирается идти на хазар и что хочет потребовать у Светлейшего земли вятичей для этого похода людей. — Да этот русс, верно, рассудка лишился! — судачили в доме главы рода. — Не ведает разве, у кагана войска тьмы да тьмы! И серебро, чтобы людей нанять, едва ли не как мусор под ногами валяется. — Кто хочет пусть рискует головой. Отправляется за семь верст киселя хлебать. Нам такого счастья не надо! Где родился, там пригодился! Чурила эти трусливые разговоры слушал, а сам мыслил иначе. Хорошо им, никакого урона и разорения от степных находников не знавшим. А каково это: в поте лица возделывать поле и только для того, чтобы поднявшиеся дружно всходы потравили борзыми конями, ставить венец за венцом избу и лишь затем, чтобы ее сожгли, растить детей, которых, коли не убьют, уведут в полон. Мать в те дни, когда полуденный сухой ветер приносил пыль и веял дыханием знойной степи, рассказывала, как лютые хазары врывались в село, разрубая на скаку черепа ни в чем не повинных рядовичей, бросая огненные стрелы на соломенные крыши домов и овинов, хватая за косы перепуганных девок. Гориславка со Звениславкой хоть по малолетству ничего такого не помнили, но по сей день, когда им доводилось ночевать в лесу или поле, просыпались среди ночи в холодном поту, коли в ноздри ударял дым костра или тяжкий дух влажной земли. В день погрома их мать со второй снохой сумела укрыться в погребе, где все они едва не погибли, когда выгоревший дотла дом рухнул, закрыв отдушины. Сам не зная для чего, стал Чурила в последние дни чаще ходить на могилу к отцу. Будто надеялся, что, как сказывали в басне, расступится мать сыра земля, выйдет из бревенчатой домовины родитель и, отведав хлеба, подарит сыну заветного коня, у которого из ноздрей пламя пышет, из ушей дым валит и на котором хоть в тридевятое царство за заморской княжной, хоть в поход против хазар, идти. Понятно, что Богумил-коваль так и не появился. Верно, крепко запирали вход в Велесов исподний мир заветные обереги вещего Арво, да и время Чуриле конем владеть еще не пришло. А может, знал родимый, что раньше всякого срока мимо крыльца избы, которую на новом месте сладил, провезут поганых в путах в назидание всем, кто не верит, что с ними можно воевать?

***

Чурила спустился в овраг, на дне которого бил ключ. Еще раз напившись, и облив студеной водицей карасей в садке, чтобы совсем не задохнулись, он стал карабкаться вверх по скользкому глиняному склону. Этот овраг отмерял половину пути, оставшуюся ему до дома. Омутище стояло недалеко от берега реки, но отыскать с воды сокрытые лесной чащобой да высоким обрывом людские дома мог лишь глаз человека, точно знающего, где они расположились. Что же до дороги через лес, то кроме ведомых только охотникам и проходящим опричь звериных троп, никакого пути просто не существовало. Для любого чужака не имелось иного способа пройти, кроме как блуждать от зари до зари, взывая к милости Лешего. Впрочем, чужие здесь и не ходили. Тем не менее Чуриле уже какое-то время чудилось присутствие посторонних: легкий шорох в бузиновых кустах, чей-то внимательный взгляд. Мальчуган обернулся… и забыл, как двигаться и дышать. У края распадка, оглаженный со всех сторон солнечными лучами, золотой, точно вырезанный из цельного куска янтаря, в пестрых пятнах причудливых теней, стоял диковинный зверь, каких, верно, и на этом свете нет. Размером он напоминал волка или крупного пса, да и стать имел собачью, стать поджарого пса-охотника. Но небольшая красивая морда со стоячими закругленными ушами явно принадлежала кошке или рыси. Сейчас, впрочем, повернутые назад, уши сердито прижимались к голове, прозрачные кошачьи глаза, измеряли расстояние до добычи, а по телу бежала волна будущего прыжка. Чурила зажмурился — силы не хватало смотреть в глаза приближающейся смерти. Сейчас острые когти вопьются ему в грудь, и в лицо дохнет жаркое смрадное дыхание. Но тянулись мучительные мгновенья, а ничего не происходило. — Эй, отроче, ты жив еще? Чурила открыл глаза. Щур меня! Такое, верно, только в баснях возможно. Вместо диковинного зверя на него смотрел высокий статный воин, одетый по-походному, без кольчуги, но опоясанный длинным обоюдоострым мечом. В обманчиво небрежных, неуловимо плавных движениях безупречно сложенного тела, чувствовалась опасная, повадка человека, привыкшего с малолетства жить на острие клинка и иной доли себе не мыслить. Она же сквозила в каждой черточке молодого дочерна загорелого, отличавшегося редкой правильностью черт лица, проступала в насмешливо-снисходительной ухмылке из-под длинных золотистых усов, в россыпи искр, брызжущих из чуть приподнятых к вискам переливчато-самоцветных глаз. Для такого — раз плюнуть перекинуться зверем или птицей. Недаром его жесткие, густые кудри, коротко остриженные на русский манер, были того же медового оттенка, что и мех дивного зверя, да и глаза имели явно кошачий разрез. Сейчас эти глаза внимательно разглядывали Чурилу. Много интересного, правда, они вряд ли могли увидеть. Латанная-перелатанная вылинявшая до серо-бурого оттенка небеленая льняная рубаха, протертые почти до дыр, попятнаные тиной и травой штаны, босые ноги, с которых рыбьими чешуйками опадала подсохшая глина. Худое, не по годам жилистое тело. Много ли с такого возьмешь? Сиротский хлеб скуден, а вкус его горек: матушка, чтобы как-то протянуть зиму, добавляла в муку сосновые иголки и сушеную лебеду. Но золотоволосому требовалось от Чурилы что-то иное, и мальчуган даже догадывался, что. На этот еще не заданный вопрос он отвечать не собирался и потому, когда воин велел ему приблизиться, сделал вид, что не расслышал. Судорожно пытаясь сглотнуть (обильно орошенное горло вдруг пересохло, точно земля, из которой немилосердный зной выпарил последние остатки влаги, зато по спине и вискам холодными липкими ручейками стекал пот), Чурила затравленно озирался, примериваясь как бы дать деру. Только от такого разве убежишь? К тому же золотоволосый русс, как оказалось, пожаловал к ним в лес не один. — Хельги! Где ты там? Нешто тебя кикиморы в болото утащили? За этим зычным окликом последовали другие: — На север и в горы! Забрались, как медведи, в самую чащу! — Не ровен час, засада, перебьют, как младенцев! — Болячка тебе, Радонег, на язык размером с коровью лепешку! Нашел время косое лихо на наши головы кликать! Незнакомцы разговаривали в полный голос, не опасаясь потревожить ни мохнатых обитателей леса, ни его вещих хранителей. Фыркали, отгоняя докучливых мух, лошади, звенела сбруя, бряцало оружие и броня. Если кто-то и говорил об опасности засады, то, кажется, больше для красного словца. — Эй вы! Идите все сюда! — позвал товарищей золотоволосый Хельги. — Гляньте только, какую дичь нам Малик на завтрак изловил. И вновь ноги Чурилы дернулись, чтобы бежать отсюда куда угодно, хоть в иной мир, и вновь застыли на месте, точно прилипшие к густой сосновой смоле, наткнувшись на что-то мягкое и меховое. Пятнистый зверь, которого русс назвал Маликом, и который ни в кого не превращался, с интересом обнюхал Чурилу и вернулся к своему хозяину. Тем временем из распадка появились и остальные воины. Отряд насчитывал не менее трех десятков верховых и, похоже, возвращались они, если не с битвы, то из длительной разведки. Одежда почти у всех помимо дорожной пыли и грязи хранила следы засохшей крови. Несколько человек, видимо получившие ранения, ехали в седлах, бережно поддерживаемые товарищами, еще двое или трое, державшиеся верхом более уверенно, прятали под плащами повязки. Трое молодцов, со всех сторон окруженные бдительными товарищами, вели в поводу лошадей, на которых сидели крепко связанные по рукам и ногам или висели, точно мешки привьюченные к лошадиной спине, пленные, лицом и одеждою похожие на хазар, и хазар не последнего рода. — Вот это, что ли, дичь?! — удивленно и слегка разочарованно протянул кто-то из кметей. — Молодец, Малик! — спешиваясь и озираясь по сторонам, похвалил пятнистого красавца невысокий и худощавый воин с дерзкими глазами заправского задиры и перебитым носом. — Добыча хоть куда, на всех хватит! Все лучше, чем конину жрать! — Хельги! — обратился к золотоволосому рыжий, как огонь, здоровяк, говоривший про засаду, кажется, его называли Радонегом. — Спроси этого мальца, где деревня! Хлеба охота поесть и другой пищи человеческой! В бане попариться, раны подлечить! До Корьдно еще дней десять пути! Ослабнем же совсем! Любой степной нахвальник батажой переломит!  — Да тебя, бродяга, червленым вязом не перешибешь! — рассмеялся в ответ Хельги. — Телегу вместе с лошадью одной рукой поднимает, а все туда же! — Ну что, малец, — повернулся он к своему юному пленнику, — Уважишь моих товарищей, окажешь им гостеприимство? Хотя Чурила отлично понимал, чем для него может обернуться молчание, рта он не открыл. Стоял, словно в кибить лука, вцепившись в ручку садка, разглядывал выросшую совсем не на месте у самой тропы сыроежку. Пускай поджарят на костре ему пятки, пускай пятнистый Малик изведает вкуса его потрохов, дорогу к деревне он не покажет. Так ему заповедовали еще дядька Горислав и отец: сам пропадай, а от сородичей беду отведи. И ничего, что для Двухбородого Жиряты и насельников Омутища он навсегда останется чужим. Пока жива мать, пока не увезли добрые сваты его Хвалену, да Гориславку со Звениславкой, его долг единственного мужчины в роду остановить всякого, кто попробует причинить им зло. — На север и в горы! — разочарованно выругался на урманский манер тщедушный задира с перебитым носом. — Похоже, он и разговаривать-то не умеет! Совсем дикий, прямо лешачонок какой-то! — Да это он, Торгейр, твоей рожи разбойничьей испугался! — предположил кто-то из молодых, еще безбородый миловидный парень с ласковыми телячьими глазами, опушенными густыми загнутыми кверху ресницами. — Видишь, со страху язык проглотил и прожевал! Дружина рассмеялась. Чурила действительно, сам того не замечая, делал непроизвольные судорожные движения челюстями, словно что-то пережевывая. — Мою наружность, Любим, может быть, арабская палица чуток и подправила, — отозвался Торгейр, даже не обернувшись к обидчику, — да только, может, оно и к лучшему. По крайней мере, за красную девку никто не принимает! И вновь дружина встретила его слова взрывом раскатистого заразительного смеха. — Да как его не принимать! — пробасил один из воинов, которым поручили стеречь пленных. — Когда он от хазарских стрел, словно девка от стрелы иной увертывается, Аж с коня падает! У Чурилы мелькнула надежда: а может быть, эти люди, найдут забаву поинтереснее, нежели наслаждаться его муками. В весеннюю пору в Омутище и поживиться-то особенно нечем. Скоры, которые сыновья Двухбородого Жиряты и другие охотники сумели за зиму добыть, княжьи люди, еще во время полюдья забрали, зерном пашню засеяли. В подполе у старейшины, правда, сказывали, припрятан горшок серебра, но Чурила его не видел и потому болтать пустого не собирался.  — Ну хватит! — негромко сказал золотоволосый Хельги, и дружина моментально притихла. Хотя русс не носил никаких отличительных знаков, а одежда и набор пояса выглядели скромнее, чем у купавого Любима и некоторых других мужей, особая уверенная и властная манера держаться, и привычка всюду идти первым, выдавали в нем истинного вождя. — Ну что, отроче, — почти ласково обратился он к Чуриле. — Никак дорогу к дому забыл? Ну так не переживай, мы тебе покажем! Он легонечко, едва не двумя пальцами, сжал плечо мальчугана, но Чуриле помнилось, что его рука попала в каменные тиски. — Отпусти его! Слышишь?! Резко просвистевшая в воздухе стрела воткнулась в древесный ствол в полупяди от головы воеводы, за ней последовала другая, расщепившая древко первой и вогнавшая наконечник глубоко в ствол. Застывшее снулой рыбиной во льду сердце Чурилы заколотилось бешеным набатом. Ему не требовалось оборачиваться, чтобы узнать стрелка, ибо во всем Омутище подобную меткость сегодня показывал только один человек. Дядька Горислав, уходя на охоту, частенько брал с собой носившую его имя старшую дочь, обучая девчонку не только всем возможным лесным уловкам, но и объясняя, с каким снаряжением на какого зверя ходить. Понятно, рогатину он ей в руки не давал, это оружие только для тех, кто все обряды воинского и охотничьего посвящения прошел. Зато лук сладил и руку поставил, ну а что до верного глаза, то тут, похоже, вмешалась родная кровь. Во всяком случае, пары лет тятиной науки не прошло, а Гориславка не только обогнала в стрельбе всех парней задруги, но и пару раз обошла меткостью родного отца. Это умение, на которое ее мать и тетка взирали как на пустую, совершенно ненужную для девки блажь, в ту жестокую годину, когда, похоронив родителей, остались они, почитай, при пустых закромах, спасло их от голодной смерти, а в следующие годы, продолжая кормить, еще и помогало отрабатывать княжескую да хазарскую дань. Вот и сейчас из торока у девчонки, отливая на солнце синевой, свешивались головы двоих селезней. Неплохая прибавка к Чурилиным карасям. Непонятно только в каком мире придется все это отведать. — Отпусти его! — повторила Гориславка, выступая из лесной тени. Чуть приподнятые к вискам тонкие черные брови были упрямо сдвинуты, серые обычно лучистые глаза смотрели отчаянно и сурово, ноздри тонкого прямого носа гневно раздувались. Наконечник стрелы, лежащей на тетиве лука, метил воеводе прямо промеж глаз. Воины застыли, глядя на шальную девчонку скорее с удивлением, нежели со страхом, и дыбилась шерсть на загривке пятнистого Малика.  — Это что еще за кошка лесная? — изготовившись к прыжку, на всякий случай прикоснулся к висящему у него на шее оберегу Торгейр. — Глазищи, что у твоей рыси!  — Да ладно тебе! — примирительно пробасил Радонег, пробираясь бочком, чтобы заслонить собой вождя. — Тоже мне рысь нашел. Дитя неразумное, трясогузка желторотая.  — Скорее уж цапля долговязая! — усмехнулся весельчак из охраны пленных. — Вон, какие ноги длиннющие отрастила. Рубашонке за ними ни за что не поспеть! В самом деле, уродившаяся статью в отца, Гориславка могла поспорить ростом со многими из парней и казалась еще выше из-за своей худобы. Скудная сиротская доля да тяжкий труд от зари до зари никак не позволяли жилистому и гибкому, как тростник, телу приобрести потребную красной девке мягкость и округлость. Кабы не долгая коса да женские обереги на короткой не по росту еще девчоночьей рубахе, двоюродную сестру вполне можно было бы принять за недавно прошедшего посвящение отрока. Другое дело, что красой она могла поспорить со многими белыми, круглыми да нарядными. А уж приметная родинка на правой щеке, какую имел и Чурила, как говаривал дядька Горислав, предназначалась для того, чтобы сводить с ума. Недаром пригожий Любим не сумел сдержать восторженный вздох:  — Поляница преудалая! Прямо как Добрыничева Войнега!  — И такая же дурища! — поморщился вождь, слегка раздосадованный тем, что какой-то девчонке удалось застать его врасплох. — Чем стрелы добрые почем зря портить, присматривала бы лучше за своим малым! Он успокоил пятнистого зверя, отодвинул в сторону Радонега, передав ему Чурилу, отстегнул от пояса ножны с мечом и демонстративно распахнул кожаный подкольчужник, открывая грудь, на которой виднелся страшный шрам от удара копьем или сулицей. «Что он делает? — мелькнуло в Чурилином мозгу. — Совсем ума решился?» В самом деле, куда проще и безопаснее было прикрыться пленником и позволить кметям разоружить лучницу. Вот только честь воинская на это смотрела иначе.  — Стреляй, красавица! — кивнул русс Гориславке. Он стоял под прицелом, широко разведя в стороны руки, безоружный, полуодетый, и улыбался, словно человек, до зубов защищенный непроницаемой броней. Чурила много раз слышал басни о таких, владеющих кудесами и оборотными чарами героях, которых нельзя убить простым оружием, но тогда откуда на груди у этого золотоволосого взялся шрам. Впрочем, без ведовства тут дело явно не обошлось. Русский воевода каким-то образом знал, что Гориславка не выстрелит. Не просто бывает стрелять в тварь бессловесную, а уж для того, чтобы лишить жизни человека, особенно безоружного, надо столько запретов переступить. И точно. Лук упал в траву, туда же угодила и злополучная стрела. Торгейр не сплоховал, подскочил к девчонке диким котом, да только на его беду ближе к ней стоял юный Любим, а с такими сосунками Гориславка сызмальства привыкла разбираться без особых церемоний. Локтем по носу, коленом под дых и наутек, ящерицей проскользнув меж пальцев опешившего Торгейра. В Омутище и в прежние годы хватало малолетних охальников, повторявших слова взрослых, не стыдившихся чужаков куском хлеба укорить, даром, что половину припаса на их собственном столе обеспечивали Горислав и Богумил. А уж когда осиротели, кулаки брату с сестрой приходилось пускать в ход едва не каждый день, да и стрекоча давать, коли силы выходили неравными, случалось. Вот только незнамо как, но на Гориславкином пути оказался воевода. Когда подоспел? Ведь стоял на другом конце прогалка, шагах в десяти, если не больше.  — Шутишь, красавица! — все тем же негромким ровным голосом проговорил он. — От меня еще никто не сбегал.