Глава 4. Гориславов лук

Всю дорогу до Омутища молил Чурила добрых богов, чтобы ясное солнышко навело чужакам туман-морок на глаза, а ветер-ветрило засыпал их песком, чтобы леший сбил руссов с пути, завел во владенья Болотника или Водяного. Но куда там! Княжью дружину, как известно, сам тучегонитель Перун бережет, а руссы, судя по всему, недавно принесли ему неплохую требу. Пятнистый зверь, прозывавшийся пардусом, не хуже любой гончей отыскивал в лесу человеческий след. Солнце не успело достигнуть полуденной черты, как вдали показались пожоги и репища, за которыми виднелись избы и частокол. Как Чурила и опасался, родичи Двухбородого Жиряты, занятые, кто на пашне, кто возле домов, даже ворота запереть не успели. Лишь у немногих в руках оказались вилы или топоры, и только надрывали глотки, заходясь лаем, собаки, не покидавшие, впрочем, спасительной защиты своих подворотен.  — Здравы будьте, добрые люди! — честь по чести поприветствовал рядовичей воевода. — Да благословят светлые боги ваши дела. Вот, ехали мимо, — продолжал он, словно не замечая, устремленных на него испуганных, настороженных взглядов, — повстречали в лесу двух чад заплутавших. Не ваши ли будут? Увидев Чурилу, ехавшего верхами позади Радонега, а пуще того, узнав Гориславку, которую молодой вождь без особых церемоний посадил на свое седло, глава рода побагровел хуже спелого бурака или вареного рака, похоже, в который раз проклиная тот день, когда позволил Гориславу с Богумилом поставить избы на общинной земле. Мало того, что сами незнамо как не своей смертью сгинули, наплодив кучу нахлебников, так теперь еще по милости этих негодников в ворота стучит беда. Впрочем, сделанного не вернешь, а отвечать, все одно, Правда велела ему. Без долгих разговоров почтенный Жирята бухнулся на колени, едва не подметая раздвоенной, как плохо собранный веник, бородой дорожную пыль.  — Смилуйся, воевода-батюшка! — по-бабьи тонко заголосил он. — Не наши они! Пришлые! У девки этой безмозглой сестра — дурочка с малолетства, видать и эта умом повредилась, да и брат их двухродный от них недалече ушел! Ежели что сотворили, чем обидели тебя, паршивцы, наказывай их, как велит Правда. Хоть совсем увези их и весь их род отсюда, хоть закупами сделай, а мы — люди честные и нам негоже за их вину отвечать! Пускай и не такие слова слыхал от Двухбородого, Чурила а все равно обидно сделалось до слез. Нешто Омутище так никогда и не станет ему домом?  — Вот тебе и пироги да коврижки, — покачивая огненной головой, негромко пробасил над ухом Чурилы Радонег. По красивому лицу воеводы пробежала тень, в искристых, переливчатых глазах заплясал огонек, похожий на отблеск Перуновой зарницы.  — Я и в самом деле подумал, что в этих местах ведают, что такое честь, — не скрывая презрения, проговорил он, — когда отрок, едва достигнувший возраста посвящения, отказался вас предавать, показывая дорогу, а девчонка, не испугавшись всей моей дружины, бросилась ему на защиту. Теперь вижу, они и в самом деле здесь чужие. Ну да ладно, — продолжил он тем своим спокойным, будничным тоном, от которого становилось особенно страшно. — Мы пришли в ваши края под знаменем русского сокола Светлейшего Святослава. Меня кличут Хельги Лютым Борцом или попросту Лютобором. Мои люди в дозоре уже десятые сутки, устали оголодали в пути, третьего дня еще разбойников хазарских повстречали, поучить уму-разуму маленько пришлось. Хочешь, принимай по-хорошему, мы, Перуном клянусь, обиды твоим родичам чинить не станем, не хочешь — сами все, что надо, возьмем. Двухбородый Жирята поднялся с колен и лишь для того, чтобы согнуть спину в земном поклоне. Рядовичи удивленно загомонили, опуская вилы с топорами и осторожно подходя поближе. Про Хельги-Лютобора в Омутище и окрестностях только ленивый не сказывал. Нешто в их селище вместе со своей удачей и славой пожаловал тот знаменитый единоборец, который сумел едва не с первого удара решить не только исход поединка с Ратьшей Дедославским, но и судьбу земли вятичей. А вдруг хотя бы малая толика выпавшей на его долю милости небес и им, лесным сермяжникам, перепадет. Бабы и девки с лютой завистью глядели на Гориславку. И почему невероятная честь хоть на несколько мгновений оказаться в объятьях у такого героя, да к тому же еще и красавца выпала именно ей! Эх, видели бы эти курицы бескрылые, как лихая девчонка стояла с натянутым луком, готовая бросить в воеводу каленую стрелу. Впрочем, ахи ахами, разговоры разговорами, а дорогих гостей следовало встречать-привечать, да еще, к тому же, так, чтобы они, не приведи Батюшка Род, не осерчали. Хельги Лютобор еще с коня не успел сойти, а в воротах уже появилась бабка Потвора. Запон и кика обсыпаны мукой, в руках полная миска пирогов с зайчатиной да курятиной. В доме старейшины в отличие от изб Чурилы и сестренок, где сейчас после посева не сыскалось бы ржаного зернышка, мука да мясо не переводились. Небось, пекла бабка старалась, хотела сыну и внукам в поле отнести, с пылу и жару, чтобы полезней, да не в те рты пироги полезли. Хельги воевода надломил пирог, отпил молока из крынки, которую угодливо протягивала бойкая востроглазая женка Миронега, да и отдал всю снедь своим людям. Пироги исчезли мгновенно, точно и вовсе из печи не появлялись. Дюжий Радонег, которому досталось аж три штуки, один отдал Чуриле:  — Угощайся, Лешачонок, а то тощий ты уж больно. Можно подумать, одной рыбьей чешуей питаешься! Он ссадил мальчугана вместе с карасями на землю и легонько подтолкнул к матери, которая ни жива, ни мертва стояла чуть в стороне от родичей Жиряты, прижимая к себе Хвалену. Рядом с ней освобожденная вождем Гориславка тихо всхлипывала, обнимая сестру. И все бы о них, бесталанных сиротах, забыли. Руссы расседлывали лошадей, отправляя на выгон, родичи Двухбородого спешно собирали на стол или топили баню. Старейшина семенил подле вождя проводить воеводу русского князя в свою избу. Но, когда золотоволосый Хельги проходил мимо, обычно безучастная ко всему Звениславка впилась взглядом в висевший у него на поясе дорогой, очень красивый кинжал с навершием из цельного куска янтаря, выполненным в виде головы пардуса, и Чурила понял, что нового лиха им не миновать. Когда двухбородый в запальчивости да со страха незнамо зачем, верно по-привычке, припомнил Гориславкину дурочку-сестру, он не совсем погрешил против истины. Да и что можно сказать о девчонке, которая, хоть и раньше других в младенчестве заговорила, да только болтала все невпопад, простых вещей понимать не желала, толковала все по-своему, чудно да невнятно, на вопросы отвечала загадками, а то, глянув на какого-нибудь человека, вдруг принималась пророчить. Предсказания ее, и добрые, и дурные, обычно сбывались, только, вот беда, люди, да и сама Звениславка не всегда понимали, как их следует толковать. Так Чурилина отца Богумила девчонка умоляла остерегаться прозрачной пенки с Велесова котла зимы. Поди разбери, что она имела в виду лед. Вещий кудесник Арво пояснил дядьке Гориславу, когда тот к нему приходил, что души людей, переживших в детстве тяжкое потрясение, добрые боги до срока, случается, забирают в свой горний мир, отпуская лишь изредка в явь, чтобы совсем не пропало оставшееся без присмотра, тело. Кто-то со временем возвращается, забыв о недоступных высях, иные наоборот уходят полностью туда, немногим удается подчинить дар богов, встав на путь кудесника, странника между мирами. А кому-то достается смутная тропа на грани света и сумрака, на которой лишь короткими проблесками можно увидеть дороги семи миров. Такая доля выпала Звениславке. Подобно премудрым волхвам, она видела грядущее, но, не имея силы и опыта идти по пути ведовства, не могла облечь свои видения в плоть знаков или доступных пониманию слов. Вот и сейчас, глядя на воеводин кинжал, она проговорила нараспев, узрев в прозрачной смоле янтаря дали иных миров:  — Бойся оружия, Барс, что брат по крови воротит. Страшней правоверных копья рану оно нанесет! Рядовичи в ужасе попятились от нее, точно от прокаженной.  — Не слушай ее, вождь! — в сердцах возопил старейшина. Как только не велел всем им, пятерым злополучным, складывать какие ни есть пожитки и убираться, куда глаза глядят. — Я же говорил, дурочка она у нас, несет, что сама не ведает. — Ага, не ведает! — сверкнул дерзкими глазами Торгейр, переводя взгляд с одной сестры на другую. — А про степное имя вождя и арабскую сулицу откуда ей известно? — Успокойся, забияка! — остановил товарища Лютобор Хельги. — Пусть говорит, что хочет. Мне и прежде много чего пророчили, и ни одно из зловещих предсказаний не сбылось! И ты, и Радонег, и Инвар, и Неждан — все, с кем вместе за морем арабов били, — мои названные братья, братья по оружию. А что до брата по крови, то Перун мне его, как ты знаешь, не дал. Он вытащил из кошеля наугад несколько серебряных монет и протянул Звениславке: — Держи, красавица! Это тебе и твоей сестре. Может, что хорошее еще обо мне увидишь! Сказал он это, понятное дело, просто так, чтобы хоть что-то отмолвить. Но простодушная, как малое дитя, Звениславка его буквально поняла. Не заставила себя долго упрашивать, выложила все, что видела на своих тонких незримых путях:  — Божий дар обретешь, когда Бога в себе отыщешь! — проговорила и запнулась, рассеянно улыбаясь, чему не знала сама. Поклонившись в доме старейшины Сварожичу Огню и хранителям задруги, проследив за тем, чтобы его люди, в особенности раненые, не знали ни в чем нужды, молодой воевода решил хорошенько потолковать с пленными. Как Чурила узнал из случайно услышанного по дороге разговора руссов, людям Хельги Лютобора удалось выследить и изловить не просто запозднившихся сборщиков дани, не почтенных купцов, за которых хазарские незваные гости хотели бы себя выдать, и даже не лихих разбойников, охотников за рабами, за которых бы их мог принять менее искушенный в делах каганата дозор. Жизнь честных торговцев обычно не охраняют непобедимые ал-ларсии, воины мусульмане, присягающие на верность лично хазарскому царю. В Омутище баяли, их, похожие на чешую, доспехи ни за что не разрубить обычным мечом, а между тем, Хельги-вождь в давешней сшибке, о которой, как о деле простом и будничном, говорили его люди, одолел таких троих и еще одного, пытавшегося уйти, остановил и приволок на аркане. Что же до охотников за рабами, тот, кто собирается на промысел, обычно не отягощает суму увесистой мошной, а у предводителя хазарской ватаги, Захари бея, человека влиятельного, находившегося в родстве с царем, при себе имелся целый мешок серебра. — Да здесь же целое состояние, не менее пятнадцати тысяч динаров! — взвешивая неподъемный кошель, вполголоса дивился Радонег. — Даже у светлейшего Ждамира не отыщется столько. На это же всю землю вятичей купить можно! — А ты думаешь, царь Иосиф отправил бы своего родича к данникам и возможным союзникам за чем-нибудь другим? — сверкнул переливчатым глазом вождь. — Думаю, хазарское серебро выполнит свою задачу! — повел перебитым носом Торгейр. — Но послужит на пользу не каганату, а Руси! — Узнать бы только в какие еще стороны хазары посылали своих тайных послов, — заметил вождь. С этим же вопросом, устроившись в Омутище, он обратился к пленным. Как позже понял Чурила, Хельги-Лютобор и в деревню завернул, чтобы иметь возможность до того, как Захари бей и его люди сумеют перемигнуться-перемолвиться со своими сторонниками из местных нарочитых, спокойно и без помех все обсудить. Разговор происходил в давно опустевшей кузне коваля Богумила, где по такому случаю развели огонь. Чурила, который все это время из любопытства крутился неподалеку, не дознавался, достигло ли чьей плоти каленое железо или один его вид развязал поганым языки. Только после обстоятельной беседы с Захари беем с глазу на глаз Хельги вождь вышел хмурый, хотя и удовлетворенный. — Ну, что он сказал? — поднялся ему навстречу ожидавший у входа Радонег. Пятнистый Малик, на пару с ним стороживший двери кузни, благонравно не двигаясь с места, влюбленным взглядом озирал беспечно пасущихся неподалеку кур старейшины, выбирая, какая пожирнее. — Как я и предполагал — Хорезм! — устало провел рукой по лицу вождь. — Этого следовало ожидать, — точно зеркало, нахмурился Радонег. — Все ал-ларсии почитай оттуда будут. — Их всего одна тьма, хотя все они хорошо обучены и еще лучше вооружены, — напомнил Хельги, присаживаясь на скамью, которую в тени двух берез сладил Чурилин отец. — А если на помощь царю Иосифу явятся еще две или три тьмы? — Этот Захари бей выдает желаемое за действительное! — едва не с обидой вымолвил Радонег, устраиваясь рядом. Под его весом добрая еловая древесина закряхтела, точно дряхлый дед, взваливший на плечи непомерную тяжесть. — Почти, как, захваченный тобой, ал-ларсий, который утверждал, будто царь Иосиф собрался веру Магомеда принять. — И то и другое способно произойти, — еще больше нахмурился золотоволосый, вычерчивая на земле какие-то узоры ножнами от меча. — И одно вытекает из предыдущего. В любом случае, посольство уже в следующем месяце достигнет Булгара, и я был бы совсем не прочь его там застать. — Так в чем же дело! — огненноголовый здоровяк буквально расцвел в улыбке. — Отвезем князю пленников и серебро, сменим лошадей, да в обратный путь! Ты же все равно собирался идти в степь к своим братьям. — На этот раз, брат, — проникновенно вымолвил вождь, — я отправлюсь один. И чем незаметнее для чужих глаз проляжет мой путь, тем лучше. Слишком громкую славу перенял я в этой земле, чтобы надеяться, хоть что-то тайно разведать. Даже в глухих углах, вроде здешнего, ты сам в этом убедился, слыхали, кто лучшего бойца земли вятичей победил, а до Царского Града эта весть долетела, небось, раньше, чем мы в Корьдно вошли! — Да ты, словно здешняя девка, видать, рассудком повредился, брат! — прогрохотал Радонег, едва обрел способность говорить. — Ты что, на самом деле собрался явиться в вежу ханов Органа, словно последний побродяга пешком, без дружины и ладьи? Куры в страхе кинулись врассыпную, некоторые даже вспомнили, что их предки умели летать, Пардус устремился вослед, но, услышав окрик хозяина, вернулся, раздраженно нахлестывая себя хвостом по бокам. — А если царь Иосиф и Хорезмшах сумеют договориться? — веско промолвил Лютобор. — Моим степным братьям и без того слишком высокую цену за дружбу с Русью пришлось заплатить хазарам. Я слыхал от новгородцев, — продолжал он, уже другим тоном, улыбаясь какому-то милому воспоминанию, — что этим летом на Итиль собирается мой благодетель боярин Вышата. Если получится, нагоню где-нибудь по пути до Булгара его ладью, нет — на Итиле и иных купцов хватает. — Не надо иных. Вышата Сытенич — наш человек! — одобрительно прогудел Радонег. — И ворогу не выдаст, и советом добрым поможет! И дочка его подросла, говорят, совсем красавицей стала! Ты, если свидитесь, к ней там повнимательнее приглядись, как знать, может, она и есть твоя заморская колдунья, мать-то ее, покойница, критянкой была. — Ну, заладил, старый воркотун! — рассмеялся воевода. — И что тебе такая охота меня женить? Сам-то, небось, в это ярмо не стремишься? — Я-то, может, быть и не стремлюсь! — плутовато усмехнулся Радонег. — Но и от женской ласки, как некоторые, не отказываюсь! Добро бы еще по живой девке сох! Они на то и созданы, чтобы нас, горемычных, мучить. Но изводить себя второй год мечтой о красе, которой на этом свете давно уж нет, а может, и никогда не бывало, это, я спрашиваю, куда годится! Ладно, Хельги! — махнул он рукой. — Перун с тобой! Не мне тебя учить. Захари бея и других мы к князю доставим, — продолжал он, пытаясь самого себя убедить в правильности решения молодого вождя, — Казну сохраним в целости. Вот только, что ты с этим собираешься делать? — Он раскрыл ворот рубахи, обнажая плечо, на котором вместе с иными диковинными рисунками было наколото изображение слетающего на добычу, сокола — знак русского князя. — С таким знаменем появляться в окрестностях Итиля, не тоже ли самое, что приходить туда под княжьим парусом на русской ладье? Хельги с улыбкой глянул на товарища и упрямо покачал златокудрой головой. Он снял рубаху, и оказалось, что у него всю правую руку от ногтей и до шеи тоже покрывает изображение семи бессмертных миров. От Полудня к Полуночи, от Заката к Восходу, из Велесова исподнего в горний Даждьбожий мир потянулись корни извечного Мирового Древа, его неувядаемая крона. В самом центре рисунка, устремленный из горнего мира в мир людей, грозя Ящеру и Змее, с вечнозеленых дубовых ветвей слетал огненный сокол в окружении птиц и семарглов. Миновавшее полуденную черту, солнце, переместив в сторону тень от берез, восхищенно разглядывало рисунок, расцвечивая на нем каждую травинку и лист. Золотоволосый Хельги тоже немного полюбовался, а затем принес из кузни раскаленный прут и раньше, чем бедный Радонег сумел что-то сообразить или предпринять, приложил к руке в том месте, где красовались соколиные крылья. Шибануло запахом паленого мяса. В центре рисунка образовалась жуткого вида рана. И чем-то совершенно уже не здешним, непостижимым для тех, кто приходит в этот мир вместе со страхом боли повеяло от спокойной улыбки воеводы и его переливчатых глаз, с густых ресниц которых не упала ни одна слеза. — Пусть Перун примет эту жертву, — проговорил он, когда сумел разнять сведенные судорогой, уста, — И пусть пошлет удачу в пути. Потрясенный Радонег едва успел утешить рану вождя студеной водой и перевязать чистым полотном, а совсем сбитый с толку Малик осмелился выразить хозяину свою любовь и поддержку, когда со стороны избы Чурилиных двоюродных сестер послышался шум, перемежаемая смехом ругань и перемежаемые руганью стоны. — Ну что там еще? — всплеснул руками Радонег, вслед за вождем припуская вперед вдоль покосившейся изгороди. — Кому там еще не терпится? Можно подумать, нам раненых в бою мало! Открывшееся им зрелище для любого из посторонних являло картину побоища. Во дворе подле колодца полоскал окровавленный рот Торгейр. Неподалеку красавчик Любим прикладывал мокрую тряпицу к, расквашенному, носу. Прочие руссы, не пытаясь за них вступиться, весело, хотя и удивленно переговаривались, и скалили зубы парни задруги, довольные тем, что сумели хоть в чем-то ражих гостей уесть. Невозмутимая Гориславка стояла, подперев руками бока, в дверях. Чурилина мать с Хваленой, а также с десяток деревенских девок и баб, сгрудились немного в стороне. — Вы что, никак с местными решили переведаться на кулачках? — напустился на своих кметей вождь, — Али друг с другом чего не поделили? Кабы он задал этот вопрос Чуриле, отрок, хоть и не видел произошедшего собственными глазами, мигом бы поведал, что тут приключилось. — Да что его делить? — простонал Торгейр, ощупывая языком пустое место во рту, где еще утром обретался крепкий резец, — И какой только тролль его сладил? Любим что-то невнятно промычал, протягивая вождю старый можжевеловый лук, доставшийся отцу близняшек едва не от деда, тот самый, с которым дядька Горислав обычно на охоту ходил. Добрая вещь в умелых руках. С сотни шагов бил без промаха. Только ни при дядькиной жизни, ни после его смерти, во всей округе не сыскалось иного силача, способного не то, что стрелу бросить, кибить согнуть, чтобы тетиву надеть. Торгейр да Любим тоже, видать, попробовать решили, вот и получили один — по носу, другой — по зубам. — Хорошая вещь! — похвалил работу Чурилина пращура воевода Хельги. — Чья будет? Не твоя, красавица? — как соседке или сестре улыбнулся он Гориславке. — Еиного отца! — словно таракан в доброе варево встрял в беседу Двухбородый Жирята. — После его смерти никто с проклятущей игрушкой сладить не может! Заклятье какое наложил, что ли. Старейшина на дядькин лук злился особо, и не только от того, что, как и прочие, получил по зубам. Разохотившийся в пожилые годы к нежной девичьей плоти, задумал он на свой манер облагодетельствовать сиротку, взять ее меньшицей, почитай, бесплатной чернавкой при его злющей матери и ленивой жене. Дядька же Горислав, опасаясь подобного поворота, видя в дочери запал не для бабьего кута и уж, тем более, не для черного угла, перед смертью завещал: — Кто мой лук натянуть сдюжит, тот, стало быть, и с твоим, дочка, норовом совладать сумеет. Иного жениха гони в шею, не будет добра ни тебе, ни ему. Вот Гориславка двухбородому на две третьих седому, на три четверти плешивому жениху тятин лук и сунула. А он, козел безрогий, видимо, решил, будто у него хватит сил. Вопль потом стоял такой, что вылез из-под своего обрыва даже дремавший там Водяной. А уж ругался старейшина, верно, и злобные чудища из нижнего мира так не умеют. Больше о сватовстве речи он не заводил, только с того дня бедной Гориславке, да и всем им пришлым в Омутище совсем житья не стало. — И что за глупость придумал Горислав с этим луком? — когда Двухбородый лютовал так, что не хватало мочи, вздыхала Чурилина мать. — Нынче жила бы девка в тепле да сытости. Ребеночка, может быть, растила.  — Лучше сразу в омут! — словно топором обрубала Гориславка. Надевала лыжи, бежала в лес или брала вострый серп, спешила за бабами в поле. Любое-то дело у нее в руках спорилось, да только кто, кроме них, отброшенных к самому краю, это видел. Невыполнимое условие дядьки Горислава и того пуще сватовство старейшины отбило у девки последних женихов. Никто в округе не хотел ссориться с Двухбородым, никто из лихих парней не желал выглядеть слабаком. — Твой суженый примчит за тобой из-за моря на олене волн! — успокаивала сестру Звениславка, если ей случалось узнать родимую в бесконечном странствии по мирам запредельных грез.  — Почему уж сразу не на Перуновой колеснице! — качала головой в поношенном повое Чурилина мать. Верно, пообщавшись со Звениславкой, и она немного научилась пророчить. Во всяком случае, брошенные в сердцах слова, едва не сбылись. Сомнений нет, Торгейр да Любим взялись за дядькин лук не случайно. Обоим запала в душу краса, едва не сумевшая от них уйти. Зато воеводе о предсмертном наказе дядьки Горислава никто рассказать не потрудился. Да и у молодого вождя сыскались заботы поважней. Вот только заветный лук дался ему в руки шутя. Одним слитным рывком надел да натянул тетиву золотоволосый Хельги, и стрелу бросил вполовину дальше, нежели сам хозяин лука. Только повязка на руке окрасилась алым, но он, кажется, не заметил. И из какой стали делают этих лютых борцов? Знал бы Чурила, какими бедами отольются сестренкам этот лук да Гориславкина стрела, с голоду бы помер, а ни за что бы ни отправился в то утро за карасями. — Доброе оружие! — похвалил воевода лук. — Хорошо с таким на хазар и других разбойников охотиться. — Кто лук натянуть сумел, тому им владеть! — вымолвила Гориславка. Чурила видел, еще немного, и она расплачется. Вот ведь какую злую шутку выкинула судьба. Словно по воле богов явился в Омутище тот единственный, кому удалось отцовский завет выполнить, сокол ясный, которому все одно, что конь, что олень крутых волн, что сама Перунова колесница. Кому судьбой назначено ниспровергать с тронов каганов и царей и перекраивать, точно старый плащ, карты империй. Вон, какие речи вел о правителе далекого Хорезма да о свободолюбивых хозяевах вольных степей. Всем вышел воин: и умом, и удалью, и статью! Да только дела до Гориславки ему было не больше, чем до еловой скамьи, сидя на которой о державных делах беседу вел. И за что ему тут пенять? Не самой же девице себя сватать? Проситься хоть меньшицей, хоть чернавкой закупной? А если не нужна, ни меньшица, ни чернавка, ни сотни любых других девок и жен, а нужна краса ненаглядная, которая лишь в грезах живет. Ее образ, гибельный и манящий, на стене забытого храма начертал художник, живший две тысячи лет назад. И хорошо, видать, начертал, коли в душу запала. Во время набегов на Италийские берега Чурила-Исмаил много видел таких, писаных на кипарисовой доске и по сырой штукатурке али высеченных из камня нежных, чарующих лиц. Те, до которых дотянуться сумел, за Гориславкину обиду во славу Аллаха огнем пожег, мечом искромсал, дабы не покушались лукавые смертные на промысел Божий. Только до срока молодость загубившей сестре его усердие не могло уж ничем помочь. Да и как тут жить, коли сердце ретивое, устремляясь за милым вослед, рвется из груди куда-то прочь. — Слишком дорогой подарок! — покачал головой воевода, возвращая Гориславке лук. — Отдаривать нечем. А я не привык быть у кого-то в долгу. Он ушел на рассвете пешком, одетый, как простой воин, не разбудив, кроме Радонега с Торгейром, даже никого из своих. Помимо доброй брони и меча, из вещей, приличествующих вождю, при нем остался только кинжал с янтарным навершием. Пятнистый Малик, скользя легкой тенью, указывал ему путь.