Глава 5. Невеста Торгейра

«Хазары не приняли условия Хорезмшаха, весной руссы пойдут на Итиль». Эти новости в доме Гориславки узнали задолго до того, как их принес надевший пояс десятника Торгейр, прибывший по санному пути вместе с княжьим повеленьем всем мужикам, идут в поход али нет, валить лес да рубить ладьи. Младшая из близняшек каким-то образом сумела приоткрыть зеркало миров для сестры. Гориславка говорила, как разглядела в плетении нитей ткацкого стана искаженное мукой милое лицо; так и не пожелавшие ее поцелуя разбитые, обожженные губы, с трудом донесшие до товарищей слова, ради которых за тридевять земель пошел, и бережные руки той, другой, приникшие к ранам, коим несть числа. – Ну у тебя сестра и ведовица! – не упустил случая поделиться с Гориславкой Торгейр, по-простому зашедший девчонку проведать. – Точно по раскрытой книге все про нашего воеводу прочитала! Все сбылось: и дурное и доброе! – Как он? – вскинулась с места девушка, не имея сил дальше говорить. – Почти что выправился, – помрачнел лицом десятник, забыв удивиться, – а был совсем плох. Хазарам поганым удалось, выкрав кинжал, в ловушку его заманить. Ну да ладно, с хазарами мы еще поквитаемся, а что до нашего Хельги, то ему хворать теперь некогда, надо к свадьбе готовиться. Его невеста – тот самый Божий дар, о котором толковала твоя сестра. И из застенка вытащить сумела, и на ноги поставила. – Дай Макошь светлая им счастья! – протянула руки к священному огню Гориславка. Батюшка Род лишь ведает, какой мукой дались ей эти слова, но улыбки ее больше не видал никто. Эту зиму обе Гориславишны прожили почти также благополучно, как при жизни отца. Трудившийся неподалеку на строительстве кораблей Торгейр наведывался часто, привозил гостинцы и серебро, по хозяйству, что требовалось, помогал. Чуриле с матерью и Хваленой от его щедрот тоже перепадало. – Ты, девка, хоть рубаху новую да чулки теплые себе да сестренке справь! – почти по-отечески приговаривал он, подправляя покосившуюся дверь или подновляя подгнившую потолочную балку, – а то ведь, небось, холодно зимой голыми коленками сверкать. Да Лешачонка своего пряниками да орехами угости, чтобы добрых людей не дичился. Лук Горислава, по-прежнему висящий на стене, Торгейр как бы и не замечал, но бабка Потвора и прочие родственницы Жиряты и их приятельницы из окрестных сел безоговорочно записали храброго десятника девчонке в женихи. В Омутище бабы с утра до ночи болтали про попустительство добрых пращуров, коим этот опоясанный мечом воин в крашеной дорогой одеже и наборной броне долговязой да бесталанной бесприданнице, а не их дочерям достался! – Ох, кикимора болотная, змеюка подколодная! – ярилась Жирятина большуха, особенно невзлюбившая Гориславку после мужниных выкрутасов. – Мало ей того, что нашим мужикам головы заморочила, ей теперь сокола из-за моря подавай! – Да какой это сокол?! – успокаивала ее свекровь. – Мозгляк косорылый. Соплей такого перешибить и в омут ракам спустить, кабы не княжеское знамя на плаще. – Да ей, бесстыжей, теперь некуда деваться! – подавала вслед за старшим бабами голос бойкая женка Миронега, немало раздосадованная тем, что не только Хельги Лютобор, но и даже шрамолицый Торгейр на нее внимания не обратили. – Кому она теперь нужна, когда этот золотоволосый, который в лесу ее, верно, лапал, хоть лук натянул, а на нее даже не смотреть не захотел. Только косому да кривому не шею вешаться. Да и этот, почитай, в наших краях до весны. Уйдет в поход и не вспомнит! Ох, бабье болтливое! Змеиные суконные языки! На то только ума и достает, чтобы другого извалять в грязи, из которой сами не вышли. Каждый судит, чай, по себе! Чурила, как случай подвернулся, неплохо с ними поквитался, подмешав тухлые яйца в Потворину квашню. Да только и на Хельги Лютобора обиду затаил. И зачем он за дядькин лук взялся?! Вроде не сотворил ничего непотребного, а девку безвинную на все село осрамил! Что же до Торгейра, то, потерпев неудачу при первом штурме, он повел осаду неторопливо и умело, постепенно приучая Гориславку к мысли о себе. В отличие от чванливого Жиряты он не пытался выставить себя благодетелем, хотя сделал за эту зиму для всех них в десять раз больше, нежели Омутищенские за все прожитые бок о бок годы. Платы за гостинцы и помощь не требовал. Строгая с парнями, Гориславка не позволяла себе с ним и десятой доли того, что бабка Потвора и ее злоязыкие снохи о ней болтали. Чурилина мать иной раз ей даже пеняла: – Ты бы, девка, хоть поласковей на него глядела. Чем тебе не жених, владеющий оленем волн? В самом деле, Торгейр, так же, как и его вождь, ходил за море служить ромейскому цезарю, сражался с арабами, нынче ставил ладьи, чтобы кагана воевать. А что до перебитого носа, так на то он и воин. Красавец Хельги тоже, говорят, вернулся из хазарской земли с изуродованным шрамами лицом. – К концу следующей весны, коли к тому времени закончим дела с хазарами, я вернусь за тобой! – перед тем, как проститься, пообещал Гориславке десятник. – Я буду ждать тебя, Торгейр! – решившись, улыбнулась девушка, надевая ему на шею сплетенный из разноцветных ниток оберег. Он странно шмыгнул перебитым носом, а затем сгреб ее в охапку и поцеловал. – Станет кто ее или ее род обижать, – пригрозил он на прощанье Омутищенским, – в исподних Велесовых владениях отыщу! Он вскочил на борзого коня и уехал, чтобы не увидеть Гориславку больше никогда.

***

Спустив на воду ладьи и проводив ратников, зажило Омутище кругом привычных забот. Вскоре после первого весеннего полнолуния отметили праздник борозды и вывели на пастбище буренок, почтили в жальники на буевище пращуров, загнали на грушу русалок, через две седьмицы после Купалы вышли на покос, а там уж дожинки подоспели. В тот год неплохо уродились горох, репа, капуста и лук. Потом грибы пошли, хоть косой коси. Только с крытых травой и дерном крыш, разве что, не снимали. Старики говорили: в грибной год жди беды. Двухбородый Жирята над ними лишь посмеивался, готовя к зиме снасть и лыжи. Радовался старый плут, что, уж кому-кому, а хазарам в этот год не придется платить дань. Хотя вести из степи до Омутища доходили скудно, еще в начале осени стало ясно, каганату под ударом руссов не выстоять. После жестокой сечи пал стольный Итиль, почти без боя сдались Семендер и Самкерц, а взятый в тройное кольцо осады неприступный Саркел, в котором укрылся царь Иосиф и его придворные, считал дни, оставшиеся до конца. Не просто так золотоволосый Хельги жизнью рисковал, не зря светлейший Святослав его словам поверил. Гориславка слушала эти вести, расчесывая частым гребнем долгую, ровную косу, накручивала разбегающиеся русые пряди на пальцы, вплетала подаренную Торгейром алую шелковую ленту, и на губах ее играла улыбка. О ком грезила краса: о храбром десятнике, которому обещалась, или о том, другом, чьего имени не смела даже вслух произносить? За прошедший год из угловатого подростка она превратилась в настоящую красавицу. Может, не так бела да кругла, как иные, зато лицом милее прочих, а уж косища – на четырех молодых невест хватило бы и цветом, точно гречишный мед. Парни из окрестных сел посматривали, шептались, девки люто завидовали шелковой ленте – им женихи таких не привозили. В лес на охоту Гориславка ходила по-прежнему, добывая своим верным луком больше, нежели иные матерые мужи, а в кулачной потехе, если кому и уступала, то только двоюродному братцу: Чурила тоже вытянулся, раздался в плечах, нынче бы, если не с воеводой, то с каким-нибудь, Любимом или даже Торгейром он бы попробовал потягаться. После того, как десятник показал ему несколько вроде пустяшных ухваток, Омутищенские парни с ним связываться боялись. Одна Звениславка осталась прежней. Тоньше молодой березки, добрей весеннего солнышка. Чистое незамутненное чело, рассеянная, чуть виноватая улыбка, широко раскрытые глаза, глядящие вроде бы на тебя, а в то же время, мимо. Попервам глянешь – красивая девка: чертами лица неотличима от сестры, и одета не хуже, и коса не беднее, а приглядишься повнимательней и пройдешь стороной, как мимо цветка, схваченного морозом. Впрочем, не совсем так. За прошедший год Звениславке удалось почти подчинить свой необычный дар, отыскав путь между мирами. Хотя она по-прежнему редко видела тех, кто спрашивал ее о будущем, один взгляд на принадлежащую человеку вещь переносил ее под своды Мирового Древа туда, где вещие норны прядут нити судеб. Она и сама почти постоянно сидела за кроснами или сучила нить. Приходившие к ней за советом, подобно Гориславке, вглядывались в переплетение нитей и видели там то, чему суждено было сбыться через месяц или год, или то, что происходило с милым али постылым в чужой далекой стороне. И напрасно золотоволосый Хельги смеялся по поводу брата по крови. Им, как поведал Торгейр, оказался парень, которому воевода одолжил свою руду во время лечьбы. – Ее бы к вещему Арво отвезти, всяким кудесам и ведовству подучиться, – благодушно улыбался сестренкам десятник, которого юная провидица то ли в шутку, то ли всерьез предостерегла: «Ты в выборе жены не ошибись: их две, хоть одинаковых лицом». – Да она и сама, как видишь, справляется! – покачала головой Гориславка, которую вещий дар сестры не столько радовал, сколько тревожил. Дело в том, что с легкой руки Торгейра и других руссов, молва о девочке-ведунье разнеслась далеко за пределы Омутища. Из стольного Корьдно, Дедославля и Девягорска приходили люди, желающие узнать о своей доле или спросить о судьбе кого-то из близких. Звениславка не отказывала никому и никогда не ошибалась, ну разве что люди, как коваль Богумил или воевода Хельги, не могли правильно истолковать ее речь. И нет бы обитателям Омутища радоваться, что слава об их селении звенит по всей земле вятичей. За обиду сделалось братьям да сыновьям Двухбородого, что не их род добрые боги даром ведовства благословили, что мимо казны старейшины текут звонкие дирхемы и резаны, которые за хорошие вести люди иногда приносили. Глаза завидущие, руки загребущие! Щедрая Гориславка отдавала едва не больше половины серебра и иных подношений, а им все мало казалось. А пуще других ярилась злющая бабка Потвора. Как же это возможно, чай, столько лет она славилась на всю округу знахарством да властью над скотьими немочами, к ней приходили девки, когда хотели парня приворожить, она наставляла молодок как мужа удержать, как отвадить разлучницу змеюку, а тут на тебе! Какая-то деревенская дурочка, над которой все эти годы в Омутище только смеялись, безо всякого бубна или наговорной воды с богами говорит. От зависти Жирятина мать аж заболела, а ведь Звениславка ни разу не посягала на ее ремесло, ни о знахарстве, ни о привороте даже не помышляла. Меж тем в земле вятичей началась смута. – К осени после сбора урожая ждите нового светлейшего князя... Это неслыханное предсказание, от которого прямо-таки за версту веяло крамолой, Звениславка проговорила просто и безыскусно, точно речь шла об ожидании приплода у коров. Стояло ясное морозное утро. Одно из тех, когда дома не сидится. Так и тянет в лес бежать на легких лыжах наперегонки с солнцем, слушать, как скрипит под полозьями снег, потрескивает на вставшей до весны реке лед, похрустывает на столетних дубах кора, глядеть не наглядеться на разбросанные по полям да кустам златотканые паволоки, украшенные яхонтами и адамантами. Вот только неизбывно согбенная над усердными кроснами Звениславка не замечала ни прелести утра, ни его благодати. Да и пожелавший ее волшбы гость, молодой витязь с сивыми, как волчья шерсть, волосами, алкал явно не снежного серебра. – Кто? Кто взойдет на престол? – нетерпеливо сверкнул он синими, как морозная лазурь, и такими же холодными глазами. Хотя его одежда и лошадиная сбруя носили следы долгих странствий по дальним дорогам, а в поездке до Омутища его сопровождали лишь пара присных, имевших разбойничий вид, горделивая осанка, властная манера держаться, а главное, заносчивая, граничащая с брезгливостью надменность в общении с рядовичами, выдавали в нем боярскую, если не княжескую кровь. – Сам смотри! – невозмутимо отозвалась Звениславка, указывая на стан. Хотя пришелец отличался редкостной статью и красой, которую не мог испортить даже длинный шрам, пересекавший левую щеку, для юной ворожеи, видевшей все глазами иного мира, он представлялся сейчас чем-то, вроде бледной, бесформенной тени. Даждьбог весть, кого показала вещая пряжа, но этого человека на княжьем престоле Звениславкин гость желал видеть не больше, чем, провалившийся в волчью ловушку охотник победительно взирающего на него сверху медведя-шатуна. – Подкидыш? Волчий ублюдок? Врешь! Не возьмешь! – взревел он, одним движением обрывая нити основы и опрокидывая кросна. – Дура, девка! Ничего-то тебе не ведомо! Не бывать этому! Или мне более не прозываться Ратьшей Дедославским! Он ураганом вылетел из избы, едва не снеся с петель дверь, которую так любовно навешивал Торгейр, вскочил на борзого коня и умчался, неистовый и жуткий, как снежный буран, а Звениславка застыла над изломанным станом, точно птица над разоренным гнездом. – Быть беде! – одними губами проговорила она. Прочие рядовичи тоже смотрели за околицу с опаской. И без того дремотное Омутище совсем застыло, охваченное страхом и трепетом, точно после морового поветрия. И как всегда во всем недобром, что могло случиться, уже заранее обвиняли бедных сестер. – Эх, пропащее семя! – перешептывались по избам, – Опять от их ворот к нам лихо косое катит! И что тут возразишь, а ведь вся вина Звениславки заключалась лишь в том, что Правду богов, отраженную в зеркале мира, открыла. Откуда она могла знать, что вопрос о грядущем ей задаст никто иной, как Дедославский крамольник Ратьша, опальный сын старого князя Мстислава, ярый враг руссов и главный претендент на Корьдненский престол. Недавно вернувшийся из хазарской земли, где воевал на стороне каганата, он нынче собирал кромешников всех мастей, намереваясь с их помощью княжую шапку получить. Что ни говори, а время для осуществления своего дерзкого замысла он выбрал не случайно: лучшие мужи земли вятичей ушли вместе с руссами воевать поганых хазар. Сколько полей простояли все лето нераспаханными, сколько скор недосчитались на полюдье княжьи мытари и метельники. Да и те немногие куны, которые сумели собрать, куда их, спрашивается, везти? Итиль пал, на торжище в Булгар из полуденных стран гости идти боятся. Дружина ропщет, дозорные смотрят вполглаза, да и как тут уследить, когда с Итиля да из разоренных мокшанских земель валом валит не пойми какой народ. Попробуй тут отдели мирного поселянина от татя кромешного. Да и согнанный с родной земли бедолага лишь до той поры Правду чтит, пока брюхо от голода совсем не свело. А тут еще пришла весть, что в стольном Корьдно занемог светлейший князь. Наследника на свет он произвести не смог, из ближайшей родни имел только сестру, сгинувшую где-то в земле Хазарской. – Ох, лихие времена, братцы, настали! – вздыхали соседи, в щедрые вечера, встречаясь на посиделках. – Говорят, малые князья да бояре уже друг другу горло режут, княжую шапку еще при живом хозяине делят. – А Дедославские поперед всех пролезть норовят! – Да хоть бы они там все перегрызлись! Нам-то какое дело? Вот только от века повелось, что за княжеские и боярские раздоры отвечает ополченец-копейщик да труженик землепашец. Беззакония кругом творились нешуточные и не только на зимниках или торговых погостах, куда отваживались высунуться лишь самые отчаянные купцы. Когда в выгоревших дотла зареченских Буераках неведомые лиходеи вырезали всех, включая малолетних детей и домашнюю скотину, Омутищенский старейшина только покачал раздвоенной бородой: – Неча было сыновей безмозглых с руссами в поход отпускать! В таком же духе он отзывался и о погромах, учиненных в других селах: у кого родные ушли с руссами в землю хазарскую, кто помогал им сверх всякой меры, а кто просто решил дать кромешникам отпор, да не смог отбиться. Омутище все эти напасти обходили вроде как стороной. Ратьша Дедославский о лесном селище и его обитателях, понятное дело, и думать забыл. Один из его спутников, здоровенный детина по прозванию Костомол как-то заглянул на знакомый огонек вместе с десятком не то кметей, не то разбойников, но после беседы с Двухбородым Жирятой уехал благостный. При этом мошна у него подозрительно топорщилась. Он приезжал еще раза два или три, и всякий раз прием, оказанный ему Двухбородым, его вполне удовлетворял. Старейшина, правда, потом едва не плакал и ругался на чем свет стоит, вымещая досаду на каждом в селе. Видать, задушевные беседы Костомола сильно поубавили содержимое заветного схрона с серебром. Да и скорами, которые добывала та же Гориславка и другие охотники, присный Дедославского княжича отнюдь не брезговал. Впрочем, казна, как говорится, дело наживное, осталась бы только цела голова на плечах. А на головы Омутищенских Дедославцы не посягали, обид особых не чинили, разве что кто-то притиснул в уголке бойкую женку Миронега, так она и не возражала. О Чурилиной семье и сестренках никто даже и не вспоминал. Но недаром знаком беды стояли изломанные Звениславкины кросна.