Глава 6. Доля Звениславки

Все началось, когда из соседних Лихоборов пришли просители-ходоки занять на посев немного зерна. Что-то у них там не заладилось, видать лихо косое, которое еще поколения предков усердно бороли, постучалось-таки к ним на порог. В прошлом году пашня совсем истощилась, по осени собрали меньше, нежели посеяли по весне. Раскорчевали да вспахали на новом месте, удобрили пожогу теплой золой. Да только, когда принесли семена для посева и раскрыли мешки, оказалось, что завелась в закромах серая жадная плесень. Такое зерно еще смолоть, да с голодухи съесть, но никак не в землю класть, дожидаясь всходов. — Ты уж, не откажи в беде, соседушка! — едва не на коленях молил Двухбородого Лихоборский старейшина Твердохлеб. — Нам бы только капельку, чтобы для следующего посева осталось, да малых детушек хлебом накормить. Мы ведь по осени тебе сторицей отдадим, и еще из того, что зимой охотники сумеют добыть, добавим. — И рад бы помочь, — развел руками Жирята. — Да у самого закрома пустыми стоят. А ведь в Омутище в тот год все амбары до конца зимы ломились! Так и ушли Лихоборские ни с чем. Нашли ли они соседей более милосердных, перебивались ли до следующей весны с грибов на морошку, али к какому боярину в закупы с голодухи пошли, Чурила так и не сведал. Вот только и Омутищенским вранье старейшины ничего, кроме худа, не принесло. Через пару дней после разговора с Лихоборцами вновь пожаловал в Омутище беззаконный Костомол. Что уж у них там с Двухбородым вышло: молвил ли Жирята не то или просто увидел крамольник, что поживиться более нечем, да только вместо прощального подарка Костомоловы разбойники подожгли амбар, в котором до весны сберегалось отобранное для посева зерно. Как раз только минуло первое весеннее полнолуние, настала пора выводить первую борозду. И что в эту борозду, спрашивается, кроме горькой золы класть. А ведь у того, кто кормится землей, так заведено, что посеешь, то и пожнешь. Кинули клич по избам, все амбары да сусеки выскребли, все горшки опустошили, поле засеяли, как предками заведено, заручившись помощью хозяев Верхнего и Нижнего мира, Светлых, и Темных богов, с соблюдением всех обычаев и обрядов в положенные сроки. И пашня, вроде, прогрелась, и заморозки ночами не лютовали, да только минули все мыслимые и немыслимые сроки, а семена овса да ржи упорно не желали всходить. Репа и капуста из земной скудели выбрались, но поднимались вяло, словно пораженные каким-то недугом. Над Омутищем уродливым костлявым старцем со вздутым животом возник призрак голода. Помощи ждать не приходилось и не только потому, что после случая с Лихоборскими прочие соседи без особой нужды обходили Омутище стороной. Просто те из них, чьи дома не разорили и не пожгли, и сами до весны едва дотянули. Многие приняли сирот и погорельцев (в ворота Двухбородого не постучался ни один), другие скитались по лесам али сгинули незнамо где. В краю вятичей полыхала война: не в силах терпеть беззакония бояр и малых князей светлейший Ждамир призвал на помощь вернувшегося из Хазарского каганата с победой русского сокола Святослава. Руссы и воевавшие вместе с ними воины земли вятичей за мятежников взялись серьезно: не для того они целый год кровь проливали, чтобы хазарские прихвостни верх взяли. Родичи из соседних селищ только успевали приносить в Омутище за вестью весть: пали Тешилов и Колтеск, уже почти к самому Девягорску подошли, малые города один за другим открывают ворота. Одумавшихся и перешедших на сторону законного правителя руссы милуют, а лютых мятежников да лихих разбойников, вроде Костомола, рубят безо всякой жалости или развешивают вместо желудей на окрестных дубах. — Ох, последние времена настали! — стонали Жирятичи. — От хазар, хоть они и поганые, не видали мы ничего худого, а вот насчет русского князя неведомо. Вон какой горячий да борзый! Точно своего не упустит. Даже в такие дни они думали только о своей мошне. Бедная Гориславка, слушая эти разговоры, лишь с тоской глядела за околицу: не зазвенят ли стремена, не мелькнет ли среди деревьев победный соколиный стяг. Приходя из лесу или с поля, она вострила крепкий охотничий нож или, перевязав лоб полотняной тесьмой, шла в кузню и в отцовском тигле отливала наконечники для стрел. Ладно у нее получалось. На оперенное древко насаживай и в лес ступай. Вот только с такими стрелами стоило разве что на кабана охотиться, а больше они годились, чтобы пробивать стальную броню. То ли родной дом от злых ворогов Гориславка оборонять собиралась, толи еще что на уме держала. Чурила еле уговорил ее одуматься, когда зимой она хотела поучить в лесу зарвавшегося Костомола. — Оставь его! О такую падаль только мараться! — Почему тогда дядька Жирята этой падали разве что сапоги не лижет? — гневно раздувая тонкие ноздри, сверкнула шальными глазами сестра. — Нешто не понимает, раз повадился волк на овчарню, уже не отстанет! Точно в воду краса глядела, и черная стрела какого-то мстителя, которому лихой разбойник, видать, тоже жизнь изломал, в положенный срок Костомола отыскала! Жаль сестрица уже не прознала о том. Отважным да горячим сердцем наградил старшую дочь дядька Горислав. Ей бы парнем уродиться! Не самого бы плохого получил князь Святослав бойца!  — Погоди, сестрица, — приговаривала, проводя тонкими пальцами по лезвию ножа, робкая Звениславка, — недолго уже ждать осталось. Там навоюешься — самой тошно станет! И спросить бы им тогда у ведуньи, чего именно ждать, но привыкшие к ее полуулыбкам, полунамекам, они даже не придали значения ее словам. Чурилина мать, не отрываясь от ручной мельницы (двух плоских голышей, меж которых хорошо перемешивались желуди, опилки и остатки зерна) только головой покачала: — Да куда же ей воевать-то! Выдумают еще! Она тоже слушала вести о руссах, но думала совсем об ином.  — Ты бы, девонька, чем по лесам-полям дикой козой скакать, хоть приданое, какое-никакое, справила, — ласково пеняла она Гориславке. — Того и гляди Торгейр за тобой вернется! — Да помнит ли он уговор? — поправляя алую ленту в косе, хмурила та похожие на добрые стрелы брови. — Столько времени прошло. Да и жив ли? Она даже не пыталась подавить тяжкий вздох, однако видел Чурила, не о десятнике она вздыхает. Хищный сокол али пятнистый пардус закогтил бедное сердце девичье, а тут еще постоянным напоминанием и укором смотрел со стены Гориславов лук. Эх, и в самом деле, скорей бы уж Торгейр приезжал! Меж тем в ворота уже стучалось лето красное, а ржаное да овсяные поля так и стояли, будто под паром, да и всходы на репище как вышли хилыми заморышами, так такими и продолжали стоять. И эту беду следовало как-то избыть. — Проживем как-нибудь, — попытался успокоить сородичей слывший неисправимым добряком и простофилей двоюродный дядька старейшины Третьяк, — можно лебеды насушить да игл сосновых, там грибы-ягоды пойдут, да и дичь в лесу пока еще не исчезла. Проживем этот год как-нибудь, а там видно будет! Жирятины ближние глянули на него как на скудоумного. Чай, в доме старейшины не ведали вкуса лебеды.  — Надо задобрить богов! — точно жертвенным ножом отмахнула бабка Потвора. — Почтим их славным приношением, авось смилостивятся. — Да где это приношение взять? — не понял кто-то из родни победнее. — Ключницы-то пустые стоят! Проклятый Костомол, почитай, последнее выгреб! Мать старейшины ничего не сказала. Только как-то нехорошо усмехнулась, одни желтые, но не по возрасту крепкие зубы сверкнули, и пальцы жилистых морщинистых рук хищно скрючились, словно курице или кому еще шею свернуть хотели. И следовало Чуриле догадаться, какое непотребство задумала злющая старуха, да кто же знал, что в Омутище оживет вроде и недавний, но накрепко забытый обычай. Шла Гряная неделя: пора веселая и беспечная, время шумных игрищ между селами, тайных девичьих плясок у заветных ручьев и гремучих ключей, потопления березы, походов в лес с милым об руку. В эти дни, сказывают, прилетевшие из Ирия вместе с пушистыми дождевыми облаками берегини-русалки спускаются на землю и гуляют по лесам да полям. Кто сумеет ублажить вещих подруг, кто исхитрится им угодить, тому ожидать добрых теплых ливней, поливающих дружные всходы и золотого зерна по осени в переполненных закромах. Пращуры верили, что особого расположения хозяек дождевых облаков можно добиться, коли одна из юных и еще не познавших мужчину дочерей рода отдаст пажитям свою молодость и кровь, заняв место в кругу берегинь. Нынче в земле вятичей к этому крайнему средству мало кто прибегал. Русалкам, как дорогим гостям, подносили хлеб, соль да медовый напиток, настоянный на чесноке с молодым забористым луком, и они, не скупясь, поливали землю добрым дождем. Что же до дочери рода, то, чтя обычай предков, каждый год какую-нибудь из девчонок на выданье тоже рядили русалкой. Именно она у края обрыва над омутом зачинала священную пляску, она подносила дары добрым богам. Вот только, проводив ее с бубнами и сопелями до кромки воды, рядовичи лишь помогали ей достигнуть стремнины, чтобы корзина с дарами, не приведи Даждьбог, к берегу не пристала, а потом, окунув красавицу пару раз для порядка с шутками-прибаутками возвращали обратно, чтобы вовремя успеть к общинному пиршеству. И пока провожатые согревались после купания хмельным сыченым медом, переодетая в сухое избранница занимала свое место в праздничном хороводе среди веселых подруг. Понятно, что ни Гориславке, ни Звениславке ни разу не выпадала честь «русалкою» побывать. У старейшины Жиряты и своих дочерей да племянниц хватало. Да и девчонок из дальней родни не стоило обижать: не находилось такой избранницы, в ворота которой в тот же год не стучались сваты. Кому не хочется получить в дом благословенье богов! Вот почему, когда бабка Потвора заговорила о том, что нарядным венком русалки в этом году младшую из близняшек решили почтить, ни девчонки, ни Чурила с матерью даже не увидели страшного подвоха.  — Уважь, дитятко, — ласково глядя на Гориславку, истекала медом мать старейшины. — Чай, твоя меньшая зрит пути семи миров. Кому, как ни ей, вести с русалками беседу, кому, как ни ей, отводить от наших бедных головушек беду. И почему бы Гориславке не вспомнить, что отродясь не видали они от Омутищенских никакого добра, что в задруге даже несмышленыши-трехлетки ведали, кто всегда и во всем виноват. Только тому, кто сердцем чист, нелегко разглядеть черный камень у соседа за пазухой. Да и не верилось, что Жирятичи не убоятся Торгейра и его угроз. Даже Чурилина мать, а ведь она не первый год жила на свете, только руками всплеснула: — Ну надо же! — и принялась Звениславку понаряднее собирать. Облачение избраннице требовалось особое. Еще с тех времен, как бабка Потвора молодой невестой в задругу пришла, сберегалась в Омутищах, вытканная на вертикальных кроснах белая рубаха-исцельница с широкими рукавами, спускающимися до самой земли. Когда избранница в вихре русальской пляски кружилась на речном берегу, эти рукава летели по ветру, и казалось, не девица-краса мчится по кромке обрыва окоемом священного круга, а белая лебедь над землею летит. Чурила тогда еще подумал, жалко, что не Гориславку выбрали. Уж ей-то и до стремнины не требовалось никаких провожатых: чай в омут с обрыва ныряла, куда немногие из парней решались сунуться, да и плясала в селе лучше всех, такие коленца выделывала, такие дроби босыми ногами выбивала, каких иные обладательницы расшитых сапожек повторить не могли. После уж понимание пришло, что с ловкой, как лесная кошка, дочерью охотника бабка Потвора не ведала, сумеет ли совладать. Но и краше Звениславки за всю свою жизнь в Омутище Чурила избранницы не видел. Ласковая, как летний дождь, нежная, точно утренняя заря, хрупкая, как дивное наваждение, рожденное стелющимся над рекой туманом. Распущенная коса сбегает по плечам долгими протяжными волнами, напоминающими те, что бегут по колеблемому ветром овсяному полю за пару недель до того, как спелые колосья срежет серп. Кожа на лице тонкая, прозрачная, совсем не обласканная солнцем, улыбка открытая, доверчивая. Однако на дне видевших тайны семи миров широко распахнутых глаз, навсегда поселилась рожденная познанием печаль. Знающие люди сказывали: только у Русалки и встретишь такой взгляд. Но вот загудели гулкие бубны, заблеяли жалейки, заскрипел гудок. Упали браслеты, до времени придерживавшие рукава, и тонкие руки Звениславки, точно покрытые белоснежным лебяжьим пером, взметнулись к небесам и затрепетали в неизбывной тоске по полету. Как она плясала! Все гурии Магомеда, услаждающие в раю шахидов, не сумели бы лучше. Быстрые ноги еще иногда касались земли, а взор уже видел дали горнего мира. Шелестела, навевая вещие сны, вечнозеленая сень Мирового древа. Спешил на битву тучегонитель Перун: сивая грива его громового коня клубилась над заречным лесом до самого горизонта. И светозарный Даждьбог гулял по бескрайним небесным лугам и полям об руку с милой Ладой. Кругом резвились грифоны, семарглы и другие диковинные звери и птицы, до самых золотых чертогов простирался сияющий радужный мост. Раз ступив на него, Звениславка поднималась все выше и выше. В отличие от сестры и тетки она сразу поняла, путь в какие края ей нынче предстоит, и без тени сомнения и страха приняла свою долю. И если бы скудоумные Жирятичи позволили ей свершить все, как задумала, к концу священной пляски на берегу осталась бы одна рубаха, а уже вечером на поля полился бы пробуждающий все растения к жизни благодатный дождь. Увы, бабка Потвора хоть и слыла ведуньей, не видела ничего дальше мелких грязных склок, верно потому жертва, которой она решила задобрить богов, оказалась им неугодна. Да и можно ли назвать приношением предательское убийство доверившегося. Ведь даже датские викинги и воинственные руссы, свершая своим суровым богам кровавые требы, клали на жертвенный камень только пленных, взятых в бою, да и тем, случалось, оказывали честь, забирая их жизнь во время священного таинства поединка. И потому, когда над обрывом незрячим буркалом ходячего мертвеца сверкнул жертвенный нож, что-то надорвалось в самой ткани бытия, что-то сместилось, чего обратно не воротить. Тьма пала на берег: спешившая из-за реки грозовая туча ведала, когда подойти. Луговые травы да цветы поникли, терзаемые жестоким ветром, чуя недоброе, замычала в хлевах скотина. Смолкли гудки и бубны, вившийся по берегу нарядною лентой танок-карагод распался, в ужасе закричали женщины и дети: не все в Омутище знали о злодейском замысле матери старейшины. И только Звениславка с сияющим и просветленным лицом замерла на миг над обрывом, обняв руками ковш с медовым напитком и жертвенный хлеб, а потом, покачнувшись, шагнула за край. Алое смертельное пятно расплывалось у нее на груди, смешиваясь с расплескавшимся медом, а из-за горизонта золотой дорогой, могучей рукой к ней тянулся солнечный луч. В следующий миг над Омутищем сверкнула молния, грянул первый громовой удар, и в призрачном блеске зарницы потрясенные рядовичи увидели, как Гориславка, которая только что плясала с другими девками в хороводе в праздничной рубахе и венке из березовых ветвей, кинулась на мать старейшины. Как не здорова была бабка Потвора, а на краю обрыва удержаться не смогла. А поскольку прожила она долго, к этому миру прикипела накрепко, умирать ей совсем не хотелось, она, что есть силы, вцепилась в Гориславкину рубаху. Двухбородый Жирята подскочил, поймал лихую девчонку за косу. Извернулась дочь охотника, исхитрилась вытащить нож, резанула волосы по самый затылок. В этот миг не выдержала ткань рубахи, да и не снесла непотребства Мать Сыра Земля, обломилась, укрепленная многолетними корнями трав крепкая бровка обрыва, отправляя злодейку и мстительницу на суд справедливых богов. Труп бабки Потворы, распухший и объеденный раками, всплыл неделю спустя, а тела сестер, сколько Чурила и те, кто ему помогал, не лазили в омут, так и не сумели найти. Неужто добрые боги и вправду забрали девчонок к себе? Про старшую из близняшек у Чурилы, впрочем, имелась одна надежда: ни на следующий день, ни после никто так и не сумел сыскать знаменитый лук Горислава. Также куда-то пропало все оружие девчонки, включая туло, полное стрел. Впрочем, в безумной кутерьме того страшного дня подобные потери и за убыток не считались. До глубокой ночи над Омутищем бушевала гроза, какой не припоминали и пращуры. Обезумевший ветер валил с ног даже могучих быков, разметывал по соломинке кровли, рушил дощатые стены ключниц, хлевов и овинов, выворачивал с корнем дерева окрест. Ливень и град хлестали немилосердными цепами на гигантском току, губя на корню всё, что сумело взойти. От неба до земли гремело и грохотало, Одна за другой вспыхивали зарницы. Один из первых ударов Перуновой палицы угодил прямиком в дом старейшины: видно не просто так грозил Двухбородому десятник Торгейр, а уж он Перуну служил не за страх, а за честь. Сам отчаянный урман, водивший уже сотню, приехал в Омутище примерно через неделю после похорон бабки Потворы. Когда ему рассказали, что произошло, он ни слова не произнес и виры никакой не потребовал. Какая уж тут вира, коли Жирятичей бессмертные боги наказали? Бабка Потвора вслед за Звениславкой ушла, сам Двухбородый, когда вспыхнул его дом, кинулся вытаскивать добро, так его обрушившейся кровлей и накрыло, да и Костомол, как сведал потом сотник, пару дней спустя свою смерть нашел. Что сталось с остальными, Чуриле узнать не довелось. В тот же самый день Торгейр всю их осиротевшую семью в стольный Корьдно увез.  — Пока твой парнишка немного в отроках походит, копье мне носить начнет, — терпеливо объяснял сотник все еще сомневавшейся Чурилиной матери. — Придет время — воинский пояс наденет. Вы с малой до тех пор, пока смуту здешнюю не расхлебаем, на княжьем дворе поживете. Там всех вас на Русь заберу. Не сумел я ее вместе с ее сестрицей сохранить, — имея в виду Гориславку, добавил он, и голос его дрогнул, — хоть о вас, ближних ее, заботиться стану. Впрочем, заботиться ему пришлось лишь об одном Чуриле. Уже в конце осени, когда наконец одолели мятежников и выбрали нового князя, того самого, которого Ратьша Дедославский Подкидышем называл, к Богумиловой вдове посватался один из гридней Корьдненской дружины. Этот муж в летах, прозывавшийся Сорокой, на княжьем дворе слыл буяном и даже пьяницей. Однако Чурилина мать, натерпевшаяся во вдовстве лиха, все равно считала его надежей и опорой и благодарила богов за каждый прожитый с ним день. Да и Хвалена, которой понравилась вольготная, сытная жизнь в Корьдно среди веселых подруг, так и ластилась к Сороке, называя его не иначе как отцом. Чурила их обеих не осуждал, но и простился без особого сожаления, с благодарностью приняв долю, которую ему предложил щедрый Торгейр. Дивная та доля манила великими битвами, память о которых останется в веках, походами за тридевять земель, где живут люди незнамые, реки круглый год не замерзают и зимой на деревьях поспевают плоды. И хотя земель полуденных, а также немилосердного, отраженного гладью морской солнца, поливающего иссеченную жестоким бичом спину и раскаленного ветра из аравийской пустыни, Чурила хлебнул более многих, не с Торгейром довелось совершить путь в те края. Поскольку уставший от походов и боев сотник не собирался идти на Балканы, светлейший Святослав, дабы получше закрепиться на рубежах новых данников вятичей, велел ему на берегу Москвы крепость рубить. А чтобы воевода совсем не одичал в лесной глуши, заботливый владыка присмотрел для него молодую жену, и даже вено за нее родне уплатил. Мерянка Тайми, тихая нравом и пригожая лицом, тоже имела близняшку-сестру, вот только до Гориславки ей было как серой утице до ярой соколицы. Да и сын, которого она принесла в середине зимы, сказывали, больше на Светлейшего похож. Чурила, впрочем, этих разговоров не слушал. Помогал Торгейру в крепости, ратную науку постигал. Только в груди после того лета поселилась беспросветная и глухая, как темные окна заброшенного дома, тяжелая, как жернов, пустота. Словно его душа вслед за Гориславкой и Звениславкой отправилась в странствие по неведомым мирам. А что такое тело без души — пустая оболочка, которой все равно, куда ее влекут. И вроде все у него ладилось. Каждое дело хорошо выходило: сын охотника и прежде был до любой работы лют. Велят стрелы бросать — ни одна не пролетит мимо цели, велят с мечом упражняться — над любым из ровесников верх возьмет, велят с другими отроками кругом крепости по буреломам да оврагам с птичьим яйцом во рту бежать — первым придет и скорлупу целой оставит. Велят на стройке трудиться — сменил меч на топор и лишь пар от спины идет. Вот только самому Чуриле и работа, и учение шли впрок, да не в радость. Делать-то он все делал, а не мог понять для кого и зачем. А уж коли случалась свободная минутка, застывал пнем посреди двора, пока кто-нибудь не позовет. Занятия по душе придумать он теперь никогда не мог. Да и как тут придумать, коли души на месте и нет. Когда он приезжал с гостинцами в Корьдно, видевшая, что с ним творится что-то неладное мать только вздыхала:  — Испортила тебя напоследок злая Потвора, как есть морок злой навела, и как отворожить неведомо! Хвалена же и вовсе обижалась:  — Какой угрюмый да неласковый, словно бы и неродной! Чурила ссылался на дела да усталость и спешил уехать прочь от тех, кого ближе не имел и кого прежде умел любить. Так он прожил два года, точно в тяжелом, не дающем отдыха сне, когда на себя смотришь, словно со стороны и не в силах на происходящее повлиять. Так и на галеры попал: отправился с русскими купцами в Булгар, да не сумел в разбойном мокшанском краю от беззаконных буртасов с товарищами отбиться. Или не захотел. Для победы простого умения мало, надо иметь до жизни такую жажду, чтобы голыми руками рвать горло и крушить вражьи клинки. Может, в самом деле, злая мать Омутищенского старейшины навела на него черное колдовство. Буртасы его продали хазарам, те отвезли его в Корсунь, сторговали на дромон ромеям. Там и вовсе началась беспросветная ночь и бредовый кошмар наяву, от которого лишь смерть избавит. Доброта хаджа Яхъи, раскрывшего ему мудрость закона Магомеда, и сабля кирия Ибрагима, разрубившая кандальную цепь, подарив надежду, пробудила его к новой жизни, и свою нынешнюю долю он бы ни на какую иную не променял. Что же до Хельги Лютобора его Чурила еще несколько раз видал в то злополучное лето, когда брали Девягорск и штурмовали Дедославль. Он оба раза на самом тяжелом участке у ворот распоряжался и сам своих людей вел в смертный бой. Хорошо владел мечом воевода, наверно лучше всех, и все раны хазарского плена не могли ему помешать. Люди шли за ним без оглядки, устремляясь в пекло безжалостной рукопашной схватки, как на веселый пир, потому что он приносил им победу. И вот теперь, глядя на человека, прикованного к мачте, Чурила-Исмаил размышлял, как бы сложилась их жизнь, если бы тем утром они не повстречали руссов. Слов нет, вспоминая наполненный смертельной тоской взгляд из-под густых Гориславкиных ресниц, ее поникшие плечи, смолкнувший теперь уж навсегда смех, юноша от всей души желал Лютобору смерти. Мало они бед от Омутищенских терпели и обид, а тут еще на тебе, явился-не запылился млад ясен сокол. С другой стороны, Двухбородый с его матерью и безо всяких руссов мечтали, как бы их, нахлебников, со свету сжить. И уж точно, кабы не Торгейр, отправились бы они с Хваленой и матерью за сестренками вослед или хлебали недолю, кормясь подаянием по селам и весям, а то и маялись замордованными закупами у какого-нибудь богатого самодура. И уж точно Чурила не увидел бы подпирающей небеса вершины грозной огнедышащей Этны, не услышал бы плеска то ласковых и тихих, то вздыбленных, точно испуганные кони, одетых седыми пенными шапками соленых волн. И, конечно, вряд ли размышлял бы сейчас, взять ли ему под командование хеландион или остаться на милой его сердцу, привычной шейти.  — Что с тобой, Исмаил, — от чуткого и внимательного Хаджи Яхъи не укрылось волнение юноши. Чурила даже вздрогнул. Таким чужим и далеким показалось ему имя, которое он прошедшие три года с благодарностью и даже гордостью носил. Встряхнувшись, точно пес после купания, он ошалело огляделся. Неужто солнце не прошло по небосклону и половины часовой отметки. Ему показалось, что минула вечность.  — Ты чем-то опечален? — с неподдельным участием смотрел на него Хаджи Яхъя, — Уж не огорчает ли тебя вид страданий этого неверного русса? Разве в вашей земле не принято спрашивать кровью за пролитую кровь?  — Еще как принято! — Чурила сжал кулаки, пытаясь проглотить, подступивший к горлу комок. Он вспомнил безумный бросок Гориславки, прервавший неправедную жизнь бабки Потворы. — Может быть, ты хочешь, чтобы твой отец даровал этому нечестивцу поединок? — продолжал допытываться Хаджи.  — Мой отец поступил в высшей степени справедливо, — поспешил заверить Яхъю Чурила (сейчас точно не Исмаил). — Я лишь опечален тем, что его удовольствию скоро придет конец.  — Я не понимаю тебя, что ты имеешь в виду? — удивленно приподнял брови мавр.  — Когда отнимаешь у кровника жизнь или достигаешь иной цели, радость, которая тебя при этом наполняет, очень скоро неизбежно сменяется разочарованием, — пояснил юноша. — Желаемое достигнуто и некуда больше идти. Взгляни на этого русса. Сколько он еще протянет? Неделю, полторы? А ведь есть способ растянуть его мучения на месяцы или даже несколько лет! Чурила не пытался разобраться, какие чувства им движут, принесет ли задуманное больше добра или зла и каким боком все это выйдет ему самому. Только видеть уродливо исхудавшее, сведенное жестокой болью тело человека, которого любила его сестра, не имел сил. Словно безвозвратно ушедшая в какие-то иные миры Гориславка, дотянувшись до него из своего далекого далека, смотрела с укором и просила помочь. — Посадить русса на весла нижнего ряда вместе с другими неверными? — задумчиво поскреб окладистую рыжеватую бороду кирий Ибрагим.  — Туда, где невыносимая духота, адская скученность и отвратительная вонь, куда никогда не заглядывает солнце, — вспоминая собственные ощущения, живописал Исмаил.  — Условия там и вправду тяжкие, — подтвердил его слова Хаджи Яхъя, — Именно потому и приходится использовать рабов из неверных и держать их в постоянном страхе и покорности, что свободные даже из числа зимми заламывают такие суммы, что никакой добычи не хватит, чтобы их труд оплатить.  — Невольники, я тебе скажу, брат, тоже недешево обходятся, — заметил кирий Ибрагим, — Их надо кормить почти также сытно, как бариджу (дружину)! Иначе они мрут, точно мухи! А еще прибавьте жалование надсмотрщиков. Не знаешь, как и дешевле. Хорошо, — принял наконец решение он. — Я, пожалуй, последую совету моего дорогого Исмаила. Мне будет приятно сознавать, что грозный эль Барс, которым в Хандаке и мусульманских селениях побережья Крита пугали маленьких детей, не только полностью находится в моей власти, но и работает на меня. Я урежу его рацион вполовину, а наказывать стану за малейшую провинность и даже за отсутствие таковой. Посмотрим, не позавидует ли он тем, кого терзают шайтаны в аду! Он приблизился к пленнику и огласил свою волю. Вряд ли Лютобор его услышал: с того момента как ушли надсмотрщики с плетьми он ни разу не пошевелился. Поперечину мачты медленно опустили, ловкие матросы распаяли кольца цепей. Один из сторожей окатил безжизненно простертое на палубе тело водой, другой разжал кинжалом судорожно сведенные зубы, пытаясь влить хотя бы немного жидкости в почти разучившееся глотать горло. Чурила, вновь влезая в шкуру Исмаила, стоял в стороне и пытался понять, что же такое на него нашло. За три года, прожитые здесь, он видел немало невольников-христиан, среди которых попадались и те, кого арабы называли ас-сакалиба, и ни разу ему не случалось скорбеть об их тяжкой судьбе. Вряд ли он услышит от русса хотя бы слово благодарности, да и за что тут можно благодарить. Но пока человек жив, остается надежда, а без нее, стоит ли жить. Кирий Ибрагим тоже смотрел на своего врага, обдумывая, как сделать его долю еще более тяжкой.  — Вот что! — проговорил, он, глядя, как надсмотрщики уносят полегчавшее за эту неделю, верно, на пару пудов тело, — На весло рядом с ним я посажу Никона Фракийца. Будет забавно поглядеть, как эти двое друг с другом поладят.