ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ГОРЮШКА Глава 1. Дорога на Середец

«Нагнать торговца и отбить по дороге наставника». Верил ли сам Тороп в возможность осуществления этого замысла? Вероятно, в нее стоило поверить, если бы дело происходило где угодно, но не в истерзанной войной, охваченной хаосом Болгарии. В самом деле, чего проще. Быстроногие печенежские кони с легкостью бы покрыли выигранное Фракийцем расстояние, а что до охраны, то никакие стражи, нанятые за звонкое серебро, даже превосходя числом, никогда не сумеют одолеть воинов, у которых за плечами стоит Божья Правда. Особенно если один из них — любящая женщина. Похоже, Правда и Любовь и в самом деле помогли им остаться в живых, ибо иначе, чем безумием, их путешествие назвать язык не поворачивался. Переться напролом, идти навстречу, продираясь сквозь отряды стремительно наступающей армии Цимисхия мог только человек, находящийся в сильных неладах со своим рассудком. Но о каком рассудке могла идти речь для двух путников, бредущих по лезвию над бездной между отчаянием и надеждой. Уже в окрестностях Доростола стало понятно, что им не успеть. Все дороги были перекрыты войсками басилевса, села опустели, города напоминали гигантские бойни, где вместо скота безжалостному и бессмысленному избиению подвергали сотни и тысячи ни в чем не повинных людей. «Братская» помощь в борьбе с северными язычниками, о которой еще в Преславе толковали только самые трусливые из бояр, оборачивалась для несчастной Болгарии катастрофой. Каратели Цимисхия стремились расправиться с каждым, в ком могли заподозрить сочувствие к плененным болгарским царям или уличить в симпатии к Святославу и руссам. Реки крови сказаний и старин из поэтического оборота превращались в реальность, тем более жуткую, что жертвами бессмысленной жестокости, являлись не поганые язычники или магометане, а братья и сестры во Христе. Впрочем, надменные наследники Рима всегда относились с презрением ко всем «варварским» народам, а уж к болгарам, которые при Симеоне Великом подобно руссам едва не захватили Константинов Град, питали особенную ненависть. Переодетые в греческое платье, неплохо знавшие окрестности, Тороп и Гориславка предпочитали передвигаться ночью, избегая людных мест и больших дорог. Тем не менее, им почти ежедневно приходилось обнажать оружие, отстаивая свои права на жизнь и свободу в стычках с имперскими клибанофорами, скутатами, акритами или теми же скамарами, которые из защитников старинных болгарских вольностей стремительно превращались в самых обычных кромешников. Несколько раз нареченные брат с сестрой, не выдержав жуткого зрелища надругательств, приходили на помощь женам и детям прежних союзников, отбивая их у озверевшей солдатни.  — Ну не могли мы тут не вмешаться, Торопушка! Иначе Господь нас заступничеством совсем оставит! — с мольбой смотрела Гориславка, баюкая на седле растрепанную чумазую семилетнюю малышку. Мать девочки с младшим братом понуро ехали позади мерянина.  — Да и наставник не похвалит, коли узнает, что мы сирот и вдов бросили в беде, — соглашался с девушкой Тороп, угощая зареванную болгарыню хлебом и сыром и стараясь не думать о том, что ждет ее и ее детей в будущем. Увы, семьи защитников Преславы и Доростола, вместе с русским Соколом возмечтавших о великой державе славян, как и тысячи крестьян, не сумевших уйти на земли Комитопулов или укрыться со скамарами в горах, избежать гибели могли, лишь попав на невольничий рынок. Жестокая прихоть войны обращала в рабов не только пословных и готовых к любой участи рядовичей, но и вчерашних владетелей с домочадцами. Насилия и бесчестия не избегали даже служители церкви, и здесь просвещенный Цимисхий перещеголял варвара Святослава. Русский Сокол, конечно, тоже, заподозрив крамолу, разорял монастыри, а приглянувшихся молодых монахинь забирал в свою опочивальню или дарил в жены сыновьям и воеводам, искренне полагая, что делает несчастным затворницам благодеяние. Однако церкви, особенно почитаемые, он не трогал и из патриаршей сокровищницы взял не больше, нежели из царского дворца Преслава. Он же собирался править в этой стране. Варда Склир, вступив в Доростол, первым делом вывез все самое ценное из церковной утвари себе в имение, его солдаты пили вино из священных потиров и использовали парчовые облачения вместо попон. Христовы невесты стояли на помосте невольничьего торга рядом с боярынями и горожанками. По плану Цимисхия и его вельмож Болгарское царство следовало превратить в одну из самых отсталых и нищих провинций империи без каких бы то ни было притязаний на царскую власть и независимое патриаршество. Ее земли надлежало опустошить, боярство и церковь обезглавить, народ поставить на колени, не гнушаясь никакими средствами. И в этой чудовищной вакханалии беззакония и насилия Никон Фракиец и его подельники по гнусному ремеслу чувствовали себя лучше падающих в сладком изнеможении от обжорства воронов и волков. Пока Тороп и Гориславка отбивались от дозоров, петляли по проселкам, таились в лесных трущобах, впрягали лошадей и впрягались сами в утлые возки, чтобы проводить в относительно безопасное место несчастных беженцев, неуловимый торговец преспокойно себе ехал со своей бесценной добычей вперед. Снабженный всеми мыслимыми и немыслимыми охранными грамотами, выгодно использующий любые, даже случайные знакомства и связи, он стремительно перемещался от одного невольничьего рынка к другому. Успевая по дороге заключать выгодные сделки и скупать по дешевке живой товар, который гуртовали его приказчики, постоянно меняя лошадей, он не останавливался ни на день, словно правоверный мусульманин Мекки, стремясь поскорее достичь Италийских берегов. В общем, когда вынужденные экономить как скудные средства, так и силы верных лошадей Тороп с Гориславкой наконец добрались до оставшегося в стороне от войны Средеца, Фракиец обгонял их почти на неделю. Подъезжая к столице Комитопулов, Тороп чувствовал, как сердце в груди хочет обогнать пущенного галопом доброго коня: в этом городе его обещала ждать Каломела.  — Мы не сможем взять ее с собой! — виновато глянула на названного брата Гориславка, видя, как он украдкой взвешивает кошель с серебром, которым хотел заплатить вено родным девушки. — Нас впереди ничего не ждет, кроме опасностей и долгого тяжелого пути. — Я даже не знаю, добралась ли она до Середца, — с надеждой и тревогой глядя на запертые по утреннему времени ворота, отозвался Тороп. Дом стражника Петра, расположенный неподалеку от стен по соседству с мастерскими бронников, удалось отыскать без труда. Однако войти внутрь названным брату с сестрой так и не довелось. Едва они приблизились к добротным дубовым воротам, их встретил захлебывающийся собачий лай, сопровождаемый отборной бранью, которая, будучи произнесена визгливым женским голосам, звучала еще непотребнее. Когда же мерянин назвал имя Каломелы, калитка распахнулась, и на улицу, грозно потрясая здоровенным ухватом, выкатилась могучая, как усмарь, краснолицая женщина в съехавшем набок платке и засаленном сукмане. — Проваливайте отсюда, русские бродяги, пока целы, — подкрепляя свои слова энергичными взмахами ухвата, завопила она. — А то я на вас собак спущу! — Не гневайся, госпожа! — попытался задобрить свирепую ведьму мерянин. — Мы разыскиваем Каломелу, племянницу стражника Петра!  — Нет у нас никакой племянницы! — истерически завопила она, вытаращив глаза до такой степени, что, казалось, вот-вот и они вылетят из орбит и поскачут по мостовой, точно камушки. — Нет и никогда не было! Она еще несколько раз взмахнула для острастки ухватом и, отступив в дом, яростно захлопнула дверь, оставив Торопа и Гориславку в полном недоумении. — Может, ты неправильно ее понял? — имея в виду Каломелу, робко заглянула в глаза мерянину названная сестра. — Может быть, ее дядю не Петром зовут? Так же, как и молодой воин, она отказывалась верить, что девушка до Середца просто не дошла. — Да все он правильно разобрал! Это госпожа Иванка врет, как деревенский знахарь! — вмешался в разговор старик водовоз, проезжавший мимо с тележкой, груженой полными кувшинами. — Жила у них племянница. От Пасхи до Преображения Господня жила. Домашнюю работу всю справляла, в саду и на винограднике помогала. Славная такая девочка, тихая, слова поперек от нее не услышишь. Каломелой, как раз звали. Чем уж она им не угодила, в толк не возьму. Но после сбора урожая эта ведьма старая зачем-то в монастырь ее отправила! — Ясное дело, зачем! — вступила в разговор рослая мордатая соседка, вышедшая из ворот с большим кувшином. — Грехи замаливать! Девчонка-то хоть и выглядела с виду тихоня тихоней, а сама непраздная оказалась! Говорят, когда жила с отцом и матерью в Преславе, не утерпела, повисла на шею какому-то побродяге руссу. Вот ее от позора с глаз долой и отправили! — Да какой же это позор, нянчить невинное дитя, — развел руками водовоз. — Люди подкидышей подбирают, а тут, все-таки кровь родная. Вот только у госпожи Иванки снега зимой не выпросишь, а муж ни в чем ей не прекословит. Тороп застыл, точно в соляной столп обращенный. — Непраздная? — не имея сил шевельнуть губами, переспросил он у соседки. — Брюхатая как есть! — с наслаждением уточнила та. — А что за монастырь-то? — ухватился за последнюю соломинку Тороп, досадуя на себя, что не сподобился отправиться в Середец сразу после Перунова дня. Он, конечно, все это время не баклуши для ложек из чурочек колол. Когда Цимисхий прислал вестников мира, все обитатели Доростола, и болгары и руссы, памятуя о предательском нарушении прошлогоднего договора, ждали какого-нибудь подвоха. А тут еще зарвавшиеся скамары и их волхвы. Воинам стороже не каждый день и голову куда-нибудь приклонить ради сна удавалось. Однако, помня о верности наставнику и долгу, он не имел права и обещания, данного доверившейся ему чистой и нежной душе, нарушать, тем более женщине, носившей под сердцем его дитя. — Я хотел узнать, в какую ее отправили обитель? — уточнил мерянин, готовый за любые вести отдать все, что имел. — Мы не дознавались! — с откровенной враждебностью глянула на него соседка, наполнив кувшин и направляясь к своему дому. — У нас и своих забот хватает! — Я слышал, что это не монастырь никакой вовсе, а община то ли еретиков-павликан, то ли последователей попа Богомила, — вступил в разговор, пожилой длинноусый бронник, трудившийся в своей мастерской напротив дома бессердечных родичей Каломелы. — У Петра среди этой странствующей братии немало знакомых, он и сам думал к ней присоединиться. — Я бы не то что к богомилам, к неверным магометанам бежал от такой жены, — бросив на дом Петра косой взгляд, заметил водовоз. — А как их разыскать? — на нетвердых ногах подступил к броннику Тороп. — Да в горах они скитаются где-то. Петр, когда бедную малютку с глаз долой спроваживал, говорил что-то о пещерах на берегу Струмы в окрестностях Рильского монастыря. — Это нам по пути! — с одобрением глянула на названного брата Гориславка. — Неважно, что там нас ожидает впереди, а все же с отцом своего ребенка Каломеле будет лучше, нежели среди этих фанатиков безумных! Крестовая сестра знала, о чем вела речь, ибо богомилы являлись для Болгарии бедствием почище мздоимцев боляр и разбойников скамаров. Считавшие весь дольний мир творением Падшего ангела Сатанаила, они путем крайней аскезы стремились к спасению, означавшему скорейшее освобождение от уз плоти. Они не верили в жизнь и земную любовь: для них эти понятия связывались только с грехом. Не думали о защите Родины: родная земля, так же, как и чужбина ими воспринимались лишь как обитель зла и страданий. Они искали Святой Дух, не осознавая, что, блуждая во тьме, губят не только себя, но и будущее своего народа. Поскольку одним из краеугольных камней их представлений о вере являлось отрицание царской и любой другой власти, наиболее ярым сторонникам богомильского учения приходилось таиться от непосвященных и, в особенности, от государевых слуг и боляр, предпочитая уединение. Таким потаенным местом были названные бронником, пещеры у отрогов Рильских гор. Конечно, сделав пусть даже небольшой крюк, они вновь упускали Никона, однако особого значения это уже не имело: наверстать упущенное время они могли только в том случае, если бы пересели на крылатых тулпаров, или, если бы на каждом переходе меняли коней. Увы, судьба смеялась им в лицо. Указанное бронником место оказалось покинуто около недели назад, и куда двинули свои стопы пугливые отшельники никто из крестьян и пастухов сказать не решался. Богомилы как сквозь землю провалились.  — Они испугались монахов из соседнего Рильского монастыря, которые пришли помолиться в пещерах святого Иоанна, — пояснил деревенский староста, влачивший под гору, упиравшуюся и блеявшую козу. — А куда, куда они пошли? — с мольбой глянул на крестьян Тороп. — Кто ж его знает! Они люди сведущие да вещие! Со Святым Духом, как мы с вами, без посредников говорят, — объяснял названным брату с сестрой диковатого вида косматый, точно горный баран, пастух, как и большинство местных крестьян разделявший воззрения богомилов, укладывавшиеся в понятные неискушенному уму представления о строении мироздания и добре и зле. — Говорят, по молитве их апостолов и скалы расступаются и открываются ходы под землей. Хотя Тороп и Гориславка не очень-то верили в могущество богомильских апостолов, в которых видели, скорее, не святость, а какое-то беснование, двухдневные усердные поиски и расспросы ни к чему не привели. Горы и в самом деле точно поглотили Каломелу, не оставив ни следа, ни воспоминанья, ибо крестьяне не различали среди отшельников старых и молодых.  — Да леший их разберет! — махнул головой чернявый поселянин, бережно окапывавший саженцы. — Они там все на одно лицо: костлявые, изможденные, глаза рыскают где-то за горизонтом, точно у слепцов. Одеты абы как, и у каждого мешок для сбора подаяния. Кабы не бороды, вообще не разобрать, где женщины, где мужчины. Конечно, крестьянин не рассказал ничего необычного: в дни голода в Доростоле они и сами выглядели, точно тени, не говоря уже о горожанах, которые, случалось, умирали на улице, не имея сил дойти до своих домов. И все же, вспоминая наливные щечки Каломелы, ее мягкие руки и россыпь белокурых волос, Тороп почувствовал, как в его утробу вонзается длинный острый нож. Он хотел подарить избраннице и их будущему ребенку весь мир, а вместо этого принес лишь незаслуженные оскорбления и скитания по пустынным, неведомым трущобам и горам. — Ты оставайся здесь, Торопушка, а я дальше по следу поганого Фракийца поеду! — предложила названному брату Гориславка, когда стало понятно, что продолжать поиски означает навсегда распроститься с надеждой отбить у работорговца обреченного на расправу кровного врага Лютобора. — Не завтра, так через неделю, не в этих горах, так в какой другой пустыне отыщешь ее след!  — Не говори глупостей, Горишка! — строго осадил ее Тороп. — Каломелу я, может, отыщу, а может, и нет, а вот вас с наставником точно потеряю! К тому же, если мы нагоним Никона в ближайшие дни, я еще сумею вернуться! Нелегко дался мерянину этот выбор, однако время показало, что он один явился верным.