Глава 6. Счастливый ветер

Тем временем, загостившийся в Барселоне дольше, нежели намеревался, Раймунд де Нарбонн наконец вспомнил обещание помолиться о спасении души отца у гробницы Святого Иакова и засобирался в дорогу. Он хотел поспеть в Компостелла к Торице, и ему следовало торопиться. Зная о набожности Феофании Русской, виконт звал ее с собой: — Мы могли бы проделать этот душеспасительный путь вместе! Дорожные тяготы сближают, а молитва, разделенная на двоих, очищая, спаивает души. — Не сейчас, — уклончиво отозвалась боярыня, которая втайне надеялась, что за время паломничества сеньор Нарбонны образумится или увлечется какой-нибудь другой особой. — Поклонение мощам святого лучше, все же, совершить вместе с законной супругой. Впрочем, узнав, что граф Боррель с женой намереваются проводить знатного гостя и родича до западных границ графства Урхель, боярыня, не задумываясь, присоединилась к ним. Тем более что благородный сеньор Барселоны, дабы сделать приятное своему доброму другу Ато избрал путь через любимый епископом Вик, который Мурава уже давно хотела посетить. Ох, ведала ли бедная женщина, что в стенах епископского дворца ей придется провести не день-два, как планировалось, а почти месяц. Святого Иакова, мощи которого были обретены отшельником Пелайо около ста пятидесяти лет назад, на землях Испании почитали особо. После чудесного явления апостола астурийскому королю Рамиро накануне битвы при Клавихо и во время недавнего сражения при Асинасе его называли Сантьяго Матаморос, Святой Иаков Мавробоец и полагали покровителем Реконкисты. Хотя обретавший среди богомольцев все большую популярность Путь Святого Иакова проходил по землям, еще во времена Карла Великого освобожденным от неверных, узкие горные тропы изобиловали опасностями, а в покрывающих горы лесах встречались разбойники. Впрочем, на такой большой и хорошо охраняемый отряд лесные кромешники вряд ли решились бы напасть, а уж услышав имя графа Барселоны, они и вовсе затаились в своих трущобах, а вот на диких зверей громкие титулы впечатления нисколько не производили. Общаясь с замещавшим его во время поездок в Барселону на кафедре Вика, каноником Фругиферо, братией и прихожанами, епископ Ато услышал многочисленные жалобы на гигантского вепря, который опустошает поля и пажити Осоны и пугает своим диким видом поселян.  — Мы могли бы справиться с этой бедой! — предложил виконт Раймунд, для которого охота была любимейшим увлечением. — Но разве благочестивым христианам, совершающим паломничество, не следует отказаться от суетных забав, к которым, безусловно, относится и охота? — напомнил молодому родичу супруги граф Боррель, хотя у него и самого руки непроизвольно тянулись к рогатине.  — Избавление целой области от свирепого чудовища может рассматриваться как дело полезное и стоящее в одном ряду с защитой слабых и заботой об обездоленных. Поэтому в данном случае можно сделать исключение! — благословил обоих сеньоров епископ Ато. Поскольку граф Боррель и его гости из Нарбонны собирались посвятить охоте целый день (молодой виконт намеревался впоследствии наверстать упущенное, проделав большую часть пути верхом), графиня Леутгарда и дамы двора остались в Вике, чтобы провести время, поклоняясь святыням города или предаваясь отдыху. Что же до Феофании Русской, она лучшим отдыхом считала помощь страждущим или познание чего-то нового. Поэтому, решив совместить то и другое, усердная льчица на рассвете покинула предел городских укреплений, дабы поискать на склонах горные и лесные травы. Каломела, дядька Нежиловец, пятнистый Малик и десяток урманов Харальда, который сам решил присоединиться к охотникам, сопровождали ее. Они уже собирались возвращаться обратно в Вик, когда на дороге появился один из министериалов виконта де Нарбонн и сообщил, что его господин ранен и нуждается в помощи. Как бы молодая женщина не относилась к человеку, которого ей настойчиво прочили в мужья, по зову одолеваемого недугом она обычно спешила с проворством лани, уходящей из львиных когтей. Не будучи особо искусной наездницей, Мурава, тем не менее, со всей резвостью, на которую была способна ее смирная, покладистая кобыла, устремилась за поверенным, намного обогнав не только дядьку Нежиловца и других своих спутников, но даже быстроногого Малика. Она, безусловно, слышала перекличку рогов и лай собак, но не предала этому особого значения. Развлечения мужчин ее никогда не привлекали, кроме того, ее покойный супруг, которому, конечно, случалось и на медведя без рогатины ходить, предпочитал выслеживать дичь иного рода, передвигавшуюся на двух ногах и владеющую человеческой речью.  — Скорее, госпожа, сюда, уже недалеко! — умолял боярыню проводник, велев спешиться и увлекая ее куда-то в заросли маквиса.  — Что с ним? Насколько опасно его состояние? — пыталась дознаться Мурава, по привычке сберегая в хаотическом переплетении ветвей не себя саму, а свой врачебный короб. В многочисленных жизненных тяготах так и не утратившая веру в людей, она не подозревала злого умысла до тех пор, пока в руке министериала, или кем там на самом деле был это бесчестный человек, не блеснул острый нож. Убийца рассчитал безошибочно, и место выбрал не просто так. Неподалеку пологий склон обрывался бездонной пропастью, куда негодяй намеревался сбросить тело своей жертвы. К счастью, Мурава сумела извернуться и, прикрывшись своим коробом, избежать смертоносного клинка. Не выпуская из рук драгоценную поклажу, взывая о помощи, она устремилась, куда глаза глядят. Хотя отчаянный клич не остался совсем без ответа, первым его услышал не чудесный витязь-избавитель и даже не добрый крестьянин или лесоруб. Воинственно хрюкая и ломая кусты, отсекая беглянку от ее преследователя, из зарослей вылетел уходящий от охотников разъяренный секач, готовый смести и растерзать каждого, кто волей или неволей окажется на его пути. Поскольку схватка с кабаном не входила в его планы, мнимый гонец поспешил ретироваться, небезосновательно полагая, что дикий зверь выполнит грязную работу за него. — Муравушка, голубка моя! — услышав голос своей любимой госпожи и воспитанницы, на выручку к ней поспешал дядька Нежиловец. Раньше старого воина, с легкостью прежних лет проскользнув сквозь переплетение ветвей и корней, к боярыне подоспел Малик. Но что бедный пардус, которого и в лучшие годы никогда не выпускали на кабана, мог противопоставить лесному чудищу, не только более массивному и крупному, но и не уступавшему свирепостью самым кровожадным из африканских львов. Только оскалить пасть и, выгнув спину, попытаться прикрыть собой госпожу. Впрочем, и этого хватило. Пока кабан топтался на месте, поводя мохнатым рылом и щуря маленькие налитые кровью глазки, в размышлении, как бы половчее пятнистую кошку пырнуть клыком в живот, с той стороны, где находились охотники, раздался топот копыт: — Держитесь, владычица моих грез! Ваш верный слуга вас спасет! Хотя Раймунд де Нарбонн песен складывать не умел, да и рассказывал обычно настолько путанно и косноязычно, что его постоянно приходилось переспрашивать и направлять в нужное русло, свою речь он пересыпал оборотами, позаимствованными у провансальских трубадуров, полагая это верхом изысканности и куртуазности. Впрочем, несмотря на нелепость применения в сложившейся ситуации подобных выспренних оборотов виконт, который, потрясая копьем, мчался по тропе, проложенной секачом не только живой и невредимый, но разгоряченный погоней и полный сил и отваги для немедленных и активных действий, успел как раз вовремя. Мгновенно оценив происходящее, он, не дожидаясь пока секач расправится с беззащитной жертвой и ее мохнатым заступником, вонзил копье ему в бок. Хотя острие достигло нутра животного, кабан этого почти не почувствовал и лишь в боевом упоении повернулся к обидчику, намереваясь драться до конца. Виконт соскочил на землю. Поскольку наконечник копья застрял между ребрами зверя, и вытащить его не имелось никакой возможности, Раймунд де Нарбонн имел в своем распоряжении только почти бесполезный на охоте меч и крепкий, длинный кинжал, который он, улучив момент, и вонзил под лопатку вепря, остановив его сердце. Короткое копье, метко брошенное с расстояния пары десятков шагов дядькой Нежиловцем, довершило дело. Вот только в последние мгновения, уже захлебываясь кровью, секач успел совершить еще один бросок и задел клыком ногу отважного виконта. Хотя рана была глубокой, и кровь удалось далеко не сразу остановить, от помощи, которую, едва оправившись от потрясения, тут же предложила Мурава, Раймунд де Нарбонн и его приближенные отказались.  — Негоже женщине смотреть на наготу мужчины, с которым она не связана узами брака! — испепеляя боярыню исполненным ненавистью взглядом, пресек все ее попытки вмешаться в ход проводимого епископом Цезарием лечения каноник Вадамиро.  — Вам и так сегодня пришлось слишком много пережить! — улыбнулся избраннице виконт. — Новые огорчения могут подорвать ваши силы. Наивный юноша, появившийся на свет в дни мира и благоденствия, он и представить себе не мог, что во время хазарского похода, когда усилиями боярыни были спасены жизни сотен раненых, она ежедневно видела обнаженную, истекающую кровью, гноящуюся плоть. А Каломеле в Преславе и вовсе приходилось перевязкой, глотком воды или добрым словом облегчать страдания людей с начисто сгоревшей кожей.  — Все будет хорошо! — пообещал Раймунд де Нарбонн, провожая боярыню до дороги, ведущей в Вик. Сам он собирался вернуться и с графскими людьми хорошенько осмотреть окрестности места происшествия в надежде отыскать следы злоумышленника, от которого Мураву, сам того не ведая, спас злополучный вепрь. — Этот негодяй порочит доброе имя дома де Нарбонн! — воскликнул Раймунд, едва узнал, по какой причине боярыня оказалась в лесной чащобе на пути разъяренного животного. Его мускатного цвета глаза сверкали, точно молодое вино, брызнувшее из откупоренной бочки в лучах солнца, а желтоватые усы топорщились, как у кота, повстречавшего возле хозяйского двора наглого чужака. — Возможно, это какой-то разбойник, незаконно присвоивший цвета вашего дома, — предположил рассудительный граф Боррель. — Осона в последние годы стала почти безопасной областью, — добавил он, стараясь подчеркнуть свои усилия, направленные на поддержание порядка в графстве. — Однако у моего кузена Олиба Коберта не хватает людей и средств, поэтому горы и леса Сердани, увы, самое уязвимое в отношении безопасности место Пути.  — Да будь он хоть лесной дух или демон преисподней, за свои преступления он должен ответить! — в запальчивости воскликнул Раймунд. Однако, как известно, давать громкие обещания бывает куда проще, нежели их исполнять. Тем более что шестипалый Вадамиро, по приказу которого, несомненно, и действовал загадочный министериал, не хуже старой лисицы умел заметать следы. Каноник либо позаботился о надежном убежище для своего подельника, либо просто отправил его на встречу с Великим Судией, дабы лишнего не наболтал. Во всяком случае, собаки и даже пятнистый Малик, мгновенно взявшие след, потеряв его возле обрыва, больше так и не сумели ничего отыскать. К тому времени бедный виконт, огорченный неудачей, уже еле держался в седле. Его бросало в жар и в холод, сознание путалось, нога почернела и распухла до таких размеров, что пришлось еще до возвращения в Вик резать сапог. Похоже, конская моча, которой с простотой деревенского знахаря епископ Цезарий пропитал наложенную едва не поверх одежды грязноватую повязку, и комок глины, затворивший кровь, не сумели в его руках обратиться в целительный бальзам. Впрочем, своей вины, как и большинство невежд, почтенный прелат не чувствовал. — Ногу придется отнять! — авторитетно заявил он, опираясь на свой многолетний опыт коновала (вероятно, только промыслом Божьим, те, кому довелось побывать в его руках, оставались в живых). — Лучше умереть, чем жить калекой! — с трудом шевеля бледными губами, воскликнул несчастный виконт. — Зовите Феофанию Русскую! — распорядился граф Боррель. — Неужели Ваша светлость этой сомнительной чужестранке доверяет больше, нежели Вашему верному слуге?! — обиделся Цезарий. — Разве не из-за нее наш дорогой гость получил эту ужасную рану, — добавил он, пытаясь на боярыню спихнуть свою вину за неумелую и неряшливую перевязку. — Кто знает, не было ли здесь злого умысла! — На охоте или войне все мы находимся во власти рока! — возразил ему граф Боррель. — Кроме того, если госпожа Феофания и стала невольной причиной нынешнего недуга дорогого кузена, возможно Господь именно ей даст благословение его излечить! — Я не умею творить чудеса! — честно предупредила боярыня Раймунда. — И не исцеляю наложением рук. Будет больно и, возможно, резать придется не один раз.  — Глупая женщина! — Цезарий гневно сверкал круглыми бесцветными глазами на веснущатом одутловатом лице. — Если вовремя не отсечь вредоносные испарения, они отравят кровь, которая разнесет заразу по всему телу, и конец будет неизбежен!  — Ты говоришь истину отче, — терпеливо и кротко кивнула Мурава. — Однако Господь дал человеку всего две ноги, и мы должны хотя бы попытаться их обе сохранить. Пока позволь мне вскрыть рану и подождать до утра. Возможно, виной всему клок одежды или какой-то другой не замеченный в суматохе, посторонний предмет. Хотя опыт Каломелы в лечении больных ограничивался страшной седьмицей, проведенной в стенах Преславского дворца, увиденного там ей вполне хватило, чтобы, не чувствуя дурноты, выполнять распоряжения боярыни. Замерев возле ложа больного, держа наготове плошку с инструментами и чистое полотно для перевязки, кормилица графа Борреля, видела, как отважная врачевательница тонким острым ножом сделала надрез, из которого брызнул зеленый гной и коричневая гниль. Казалось, мутный зловонный поток никогда не иссякнет. Однако в какой-то миг боярыня нагнулась и протянула всем собравшимся неровный обломок, в котором бывалые охотники опознали скол клыка секача. — А теперь надо прижечь! — посрамленный епископ Цезарий, желая выслужиться перед владетельными сеньорами, услужливо протянул раскаленный прут. Поглощенная своим делом, Мурава, даже не взглянула на него. Хорошо очистив рану и затронутую гниением кость, она обрабатывала кровоточащую и зияющую поверхность какой-то бесцветной жидкостью с сильным и характерным запахом крепчайшего вина. — Брат мой, — мягко взял Цезария под руку добросердечный настоятель собора святой Евлалии, — думаю нам лучше не мешать.  — Но я должен знать, что за жидкость использует эта чужестранка! — вновь оказавшийся не у дел Цезарий окончательно обиделся. — Возможно, этот эликсир имеет отношение к алхимии и черной магии и запрещен к использованию нашей Святой Матерью Церковью.  — С каких это пор Святая Матерь Церковь уже запрещает вино? — невозмутимо глянул на собрата епископ Ато, который раньше графа Барселоны распорядился призвать на помощь раненому свою духовную дочь. Посланцы его сиятельства встретили молодую женщину во всеоружии уже на входе в покои. — О каком вине говорит наш дорогой собрат, чья ученость так высока, что его речи недоступны для понимания простых смертных? — хотя Цезарий произнес свою высокопарную тираду елейным, подобострастным тоном, его бесцветные глаза зажглись синеватым пламенем, словно ядовитый болотный газ. Епископ Ато терпеливо пояснил, что диковинное и непривычное лекарство является, всего лишь, конденсатом обращенного в пар вина, который в силу своей жгучести неплохо прочищает гнойники на теле и дурные мысли в голове. — Арабы его используют уже лет сто, и потому их ратники возвращаются в строй намного быстрее, чем наши, а ведь Господь, как известно, не на их стороне! Ох, не стоило Мураве и ее духовному отцу дразнить тщеславного Цезария, срамя его в присутствии графа и придворных, не стоило епископу Вика о ненавидимых в этих краях, арабах вспоминать. Не только невежественные крестьяне, но и большинство дворянства открытия мавританских ученых считали наущением лукавого и черным колдовством. Впрочем, для боярыни спасение человеческой жизни всегда представляло большую ценность, нежели мнение досужих сплетников. Вот только на этот раз цена, которую пришлось заплатить за проявленное милосердие и самоотверженное служение, едва не оказалась чрезмерной. Злопамятный Цезарий выжидал только удобного момента, чтобы поквитаться за свое унижение, а, уличенный на месте преступления Вадамиро, в страхе, что его черные намерения окажутся раскрыты, был готов в любой момент нанести еще один удар. Однако ожидания злобных завистников не оправдались. Уже к утру опухоль спала, нога начала приобретать нормальный цвет и размер, и о таких радикальных мерах, как ампутация даже речи не шло. Конечно, для полного выздоровления требовалось время и уход хорошего врача. Поэтому боярыня, отложив на потом дела в библиотеке, вверив детей попечению дядьки Нежиловца, Харальда и Каломелы, не покидая покоев епископского дворца Вика, где оставался Раймунд, дни и ночи проводила у его постели, стараясь облегчить тяготы болезни. Виконт де Нарбонн, несмотря на лихорадку и боль, млел и восхищенно вздыхал от каждого прикосновения молодой женщины. Сопровождавшие своего сеньора дворяне, облегченно переводя дух, не могли нарадоваться на молодого господина и его невесту. Придворные кумушки восторженно кудахтали, внимая легкомысленным трубадурам, уже сложившим песню о прекрасной целительнице и отважном охотнике. И даже архиепископ Аймерико, который прежде был категорически против брака виконта де Нарбонн с Феофанией Русской, прислал письмо, где выражал желание, поближе с молодой женщиной познакомится.  — Мы опасались, что из нашего города в Нарбонну отправится похоронная процессия, а тут дело, похоже, к свадебному поезду идет! — удовлетворенно делился с епископом Ато и супругой граф Боррель, когда «дорогой родич» Раймунд оказался в состоянии пока на носилках, но выдержать переход из Вика до Барселоны.  — Если все пойдет хорошо, обвенчать молодых можно успеть еще до Самхайна! — улыбалась графиня Леутгарда, отдавая прислужницам распоряжение начинать подготовку приданого для боярыни. На правах посаженного отца граф Боррель решил взять эту часть расходов предстоящего бракосочетания на себя. Мурава слушала все эти разговоры, не пытаясь никому возражать. Она любезно общалась с дворянами Нарбонны, которые уже видели в ней будущую госпожу, старалась не перечить епископу Цезарию и канонику Вадамиро, с предупредительностью и вниманием заботилась о виконте Раймунде. Вот только чем ближе подходил час его выздоровления, тем задумчивее и тише становилась она, не ведая, как выбраться из ловушки, в которую ее загоняли обстоятельства и обостренное чувство долга. — Сердце чует, этот брак станет самой большой ошибкой в моей жизни! — делилась она с Каломелой. — А как отказаться не ведаю. Особенно теперь, когда виконт мне, неразумной, еще и жизнь спас! — сетовала она. По странной насмешке судьбы нынешние драматические перипетии почти с точностью повторяли обстоятельства знакомства боярыни с ее Хельгисоном. Отважный воевода тоже спас совсем юную тогда Мураву от лесного чудовища, а потом самоотверженная льчица долго выхаживала его после тяжких ран. Вот только даже Каломела, знавшая воеводу очень недолго, видела, что пригожий и отважный, но недалекий и избалованный Раймунд, который не то что о великих свершениях, даже о походах против неверных и не мечтал, был не просто неумелой копией, а, прямо-таки, потешной личиной легендарного Александра Барса. А разве сострадание и признательность, могут стать заменой бесконечному уважению и пылкой, страстной любви. — Следовало бы еще в день, когда узнала о гибели моего Хельги, принять монашеские обеты, — с горечью вздыхала Мурава. — А нынче на это здесь никто мне благословения не даст! Хоть бы Господь подал мне, неразумной, какой-нибудь знак!

***

И вот едва ли не в тот день, когда, окончательно поправивший здоровье виконт Раймунд собирался отбыть в Нарбонну, чтобы начать готовиться к свадьбе, незадолго до Петрова Дня в порт Барселоны прибыл корабль, посланный Инваром от африканских берегов. Эйвинд Счастливый Ветер привез из знойных Триполи и Кайруана пряности и благовония, паволоки и чистопородных скакунов, оружие дамасской закалки и другие богатства Магриба. Однако блеск любых яхонтов и самоцветов и даже грозное сияние нетленных клинков затмевали новости, ради которых мореход, собственно, и проделал этот долгий и непростой путь. Эти новости умиротворяли, точно аромат священного ладана, исцеляли, как драгоценный бальзам, и веселили душу лучше любого вина. Как и в благородном нектаре лозы в них присутствовала горечь. Но она лишь отрезвляла и обостряла ощущение полноты бытия, напоминая, что мир людей это, все же, юдоль страданий и арена извечной не утихающей ни на миг борьбы. — Он живой! Живой! Хельги живой! — делилась Мурава с каждым обитателем подворья. — Пусть в неволе, пусть в цепях, но живой!  — Торопушка, любимый! — вторила ей Каломела. — Я же говорила, что он разыскивал меня. Да только как тут найти, да ему еще и выбирать пришлось: то ли по горам без всякой надежды рыскать, то ли наставника вызволять. Обнявшись возле икон, обе женщины чередовали благодарственные молитвы с охами и вздохами, перебивали Эйвинда расспросами и вновь умоляли его продолжить повествование, осыпая поцелуями сбитых с толку детей. Решение Лютобора отказаться от побега, чтобы при благоприятном стечении обстоятельств освободить христианских невольников, оказавшихся его товарищами по несчастью, Мурава поняла и полностью одобрила: — Да поможет им Бог! — осенив крестным знамением чело, кивнула она, и Каломела присоединилась к ее молитве. Зато рассказ Эйвинда о странном спутнике Торопа обе женщины выслушали в некотором недоумении. — В Преславе и Доростоле не было никаких печенегов! — покачала головой невольная участница болгарских событий Каломела. — Они покинули господаря Сфендослава еще после Аркадиополя. — Да и кроме княжича Улана Хельги, сказывают, больше не брал из племени своих степных братьев учеников, — добавила Мурава. Догадка пришла, когда Счастливый Ветер решил поведать Харальду о странной дружбе, сложившейся между «печенегом» и младшим из потомков Ястреба. — Я, конечно, понимаю, что этот парень, кем бы он там ни был, Торопу побратим, они оба не только выходили наставника, когда он в плену у неверных пиратов от истощения умирал, но и теперь помогают ему и его друзьям не утратить волю к борьбе. Но это еще не повод проводить в обществе этого косорылого все часы досуга, точно подле зазнобы или любимой жены. Не мое, конечно, дело обсуждать привязанности вождя, но люди начинают предполагать разное, а Инвар не делает ничего, дабы слухи и домыслы развеять! — А каков обличьем этот «печенег»? — с лукавой улыбкой поинтересовалась Мурава.  — Да разве его разберешь! — не понял, чем вызван ее интерес, раздосадованный Эйвинд. — Рожа-то у него размалевана, хоть святых выноси. Сам он довольно высокий, тощий, борода совсем на лице не растет. Пока меч в руки не возьмет, и не поймешь, то ли мужик, то ли баба. Да только какая баба сможет так рубиться! — Гориславка! — мигом узнав в описании названную Торопову сестру, воскликнула Каломела, и тут же осеклась, не ведая, как воспримет это известие супруга Хельги Лютого борца. Однако Мурава продолжала улыбаться:  — Похоже, это действительно она! Больше некому! Да и в мужском облике ей не впервой подвизаться. Когда она в Болгарии грудью остановила копье, предназначенное для Хельгисона, — продолжала боярыня, в волнении, не замечая смятения на лицах Эйвинда и других урманов, — как я уговаривала ладу моего, чтобы он свою спасительницу в дом меньшицей взял! — В Болгарии Александр Барс заботился о Гориславке, как о сестре или свояченице, но ложе разделить так и не позволил, — заверила боярыню Каломела. — Тогда, получается, эта девчонка на пиратском корабле вдвойне рискует! — слегка оправившись от удивления, сообразил потрясенный Эйвинд. — Если обман раскроется, ей придется солонее, нежели прочим! — Торопушка и его наставник не допустят! — заверила кормщика Каломела. — Да и Инвар, надеюсь, сумеет ее защитить, — добавил Харальд, который не только сразу одобрил выбор племянника, но и был готов хоть сам отправиться к берегам Магриба и Египта, Молодому Ястребу и Лютобору помогать. И не важно, что Гориславка пока хранила верность другому. Харальд верил, что пылкая страсть и искренняя влюбленность, которую, забывая временами об осторожности, выказывал к отчаянной девице Инвар, могли пробудить к жизни молодое сердце, вызнобленное льдом неразделенной любви. Весь обжигающий до костей холод этого льда нынче пришлось изведать окрыленному самыми радужными надеждами сеньору Раймунду. Узнав, что супруг избранницы жив, и, стало быть, о свадьбе не может идти и речи, потрясенный виконт, даже не попрощавшись с «владычицей своих грез», спешно отбыл в Нарбонн, и его дальнейшие отношения с графствами марки носили откровенно враждебный характер. Не смог скрыть свою досаду по поводу такого неожиданного провала его выстроенного и выверенного плана и граф Боррель, который теперь не только не привечал боярыню, но даже запретил ей работать в его библиотеке.  — Бестолковая женщина! Она разве не понимает, что муж, проданный в рабство на корабль к пиратам — это все равно, что мертвец! — делился его высочество с супругой. — Даже на христианских кораблях гребцы-невольники не живут более полугода, а уж неверные и подавно знают толк в том, как медленно и мучительно человека уморить.  — И все же, пока жив Богом данный супруг, любая другая связь считается блудом! — встала на защиту боярыни графиня Леутгарда, которая пока не забыла, кто во время родов спас ее жизнь и не допустил смерти ее ребенка. — Если бы госпожа Феофания, — скривился граф, — не стала объявлять о своей радости во всеуслышание, а поделилась только со мной да духовником, мы бы что-то придумали, потянули время, а там, глядишь, вопрос с Таррагонской епархией решился. Сеньора Барселоны не нашла, что супругу возразить, но к спасительнице своего ребенка вскоре тоже охладела. Дело в том, что в те самые дни, когда Мурава часами стояла у алтаря святой Евлалии и других церквей, не ведая, как еще ей Господа за явленную милость благодарить, словно дурное предзнаменование, из Тулузы пришло печальное известие о том, что отец ее сиятельства Леутгарды граф Раймунд Четвертый погиб по дороге из Нима, куда ездил, дабы присутствовать на слушаниях по делу этого номинально подвластного Тулузе, как и Нарбон, но тоже фактически независимого виконтства. Хотя обстоятельства смерти сеньора Тулузы пока выяснялись, большинство сходилось во мнении, что господин граф пал жертвой разбойников или каких-то иных злоумышленников, и глубоко опечаленная столь страшной гибелью любимого родителя графиня Леутгарда чувствовала себя уязвленной тем, что в дни ее скорби кто-то смеет предаваться радости. Дамы двора, раздосадованные необходимостью следом за сеньорой графиней облачиться в траур, пестовали ее обиду, возводя на Феофанию Русскую самую чудовищную напраслину. И только епископ Ато высказал духовной дочери свои самые искренние поздравления и пообещал ежедневно вместе с ней молиться о скорейшем возвращении ее супруга. Он продолжал занятия с ее детьми, приносил на подворье новые рукописи, однако за его спиной раскинул черные безжалостные крылья то ли иудейский ангел смерти Азраил, то ли языческий Танатос. Мурава этого, увы, не замечала, ибо, словно вернувшаяся из ада Персефона, вновь возродившись к жизни, всеми помыслами устремлялась туда, где сейчас находился ее супруг. Склонившись вместе с Харальдом, сыновьями и Каломелой над картой, она пыталась проследить путь корабля Ибрагима аль Хандак: из Палермо в Кайруан, из Кайруана в Триполи, из Триполи в Фустат, возле которого халиф ал Муизз Лидиниллах возводил сейчас новую столицу, и далее к берегам Святой Земли и Сирии. Ведая, что из тех краев до берегов Испании почти два месяца пути, молодая женщина, тем не менее, едва ли не каждый день приходила в порт, узнать, нет ли новостей, или подолгу стояла на морском берегу, в надежде увидеть паруса любимого лады. Увы, в тот день, когда корабль и в самом деле пристанет в порту Барселоны, взору Муравы будет доступен лишь крохотный участок крепостной стены и маленький осколок неба.