ЧАСТЬ ПЯТАЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ ЧУРИЛЫ. Глава 1. Аль-Кахира

Города Ифрикии, включая, почитаемый всеми правоверными Кайруан с его Великой соборной мечетью и другими святынями, Чурилу разочаровали. После утопающего в зелени садов Палермо, выбеленные зноем запыленные стены, терзаемые морским ветром растрепанные пальмы, чахлая скудная растительность, неизменно страдающая от нехватки влаги, выглядели уныло и навевали тоску. В деревнях и пригородах козы и овцы, подобно пасущейся внутри кроны Мирового Древа Хейдрун урманской Вальхаллы, в поисках корма забирались по ветвям смоковниц и платанов почти до самой верхушки, оставляя после себя лишь голые ветви, точно саранча. Смуглые ребятишки казались изможденными, как старики, или напоминали обезьян, которых торговцы редкостями предлагали чужеземцам. Ушастые, длинноносые кошки и вовсе производили впечатление призраков, что, впрочем, не мешало предприимчивому Пирату заводить в каждом порту по нескольку десятков разномастных подружек. А любое даже самое изысканное из блюд местной кухни неизменно оказывалось приправлено песком: мелким, вездесущим, проникавшим в самые неподходящие места.  — Что ты хочешь, приятель, это Магриб! — добродушно улыбался товарищу Хаджи Яхъя, снимая эгаль и вытряхивая куфию, казавшуюся особенно белоснежной в сочетании с его черной кожей. — Ты еще не видел пустыни! На побережье зной кое-как можно терпеть, а в окрестностях Шотт-эль-Джерида, где кроме нескольких оазисов, снабжаемых подземными источниками, сплошные солончаки да барханы — и вовсе сущий ад. Не случайно обитают там только закоренелые язычники и дикари, докучающие своими набегами честным мусульманам. Потому-то наш милостивый и многомудрый сеид халиф ал-Муизз Лидиниллах после покорения Египта и повелел перенести столицу в эту плодородную и благодатную страну, как это сделал в свое время Великий Искандер. Надо сказать, что благочестивый Хаджи смотрел на земли, расположенные в западной части африканского побережья и потому именуемые эль Магрибом, то есть страной заката, благодушным взглядом скитальца, наконец достигшего родной земли. Чему удивляться? Именно из этих краев с берегов сурового Океана, страны, где по представлениям греков держал небесный свод Атлант, его предки, ведомые Тариком бен Зиядом, пришли в страну Андалус. И не важно, что край этот был вечно томим зноем и потому скуден, а все живое жалось к немногочисленным водоемам и вело упорную борьбу за выживание, ненадолго расцветая в период дождей, а затем вновь уходя под землю, в ночь и в тень. Вероятно, со схожими чувствами Чурила ступал бы по запорошенным до самых окон жестокой морозной вьюгой улочкам Новгорода, Ладоги, Полоцка и других городов далекой Руси. Не случайно, балагура Торопа или урмана Клода, который в юности бывал в Гардарики и со служившими на его ладьях славянами говорил без толмача, приемыш амир аль-бахра привечал почти как свойственников, находя в общении с ними истинное удовольствие, как драгоценный напиток, смакуя слова родного языка. Хаджи Яхъя как-то раз даже его предостерег: — Ты там поосторожнее с этими неверными! Шайтан не дремлет! Чем бражничать с праздными собутыльниками, лучше лишний раз послушать проповедь или поклониться гробницам праведников и шахидов, которых немало в здешних краях. Ревнивый Хаджи, впрочем, зря наговаривал на новых приятелей Чурилы. Синеглазый Клод, горячительным напиткам предпочитавший партию в тавлеи в обществе дикаря Исрафила, вопросы веры обходил стороной. Что же до Джебраила, то он вместе со своим товарищем-печенегом регулярно совершал намаз, в каждом городе посещал мечеть, в общем, вел себя как добрый мусульманин. В конце концов, этот парень сумел снискать и расположение Хаджи Яхъи, проявляя неподдельный интерес как к учению Пророка, в котором был пока не очень сведущ, так и к делам правоверных властелинов, не покладая рук величие Аллаха прославлявших. Оказавшись в Великой соборной мечети Кайруана, мерянин лично пересчитал все четыре сотни ее мраморных колонн, расспрашивая Хаджи Яхъю, откуда каждую из них доставили. А уж узнав, что халиф ал-Муизз Лидиниллах, дабы почтить память дочери Пророка Фатимы Захры возводит в новой столице великолепную аль-Азхар — «мечеть самого сияющего», и собирается основать при ней школу богословия и прочих наук, пригласив для преподавания лучших ученых и мудрецов, пришел в полный восторг.  — В таком месте я не отказался бы провести годик-другой! А то, когда хочется поговорить с умным человеком, бывает, кроме себя самого, иного собеседника и не отыщешь, — со своей обычной наглостью добавил он. Впрочем, в некоторых вопросах Джебраил, не говоря уже о его спутнике печенеге, голоса которого Чурила почти и не слыхал, проявлял завидную скромность. Так парень наотрез отказался, когда приемыш амир аль-бахра взялся было похлопотать перед отцом, чтобы земляка перевели к нему на хеландию помощником кормщика или, хотя бы, отвели на гурабе место не внизу. — На все воля Аллаха, — благочестиво обратил ладони к небесам Джебраил. — Как Он повелел твоему отцу, так тому и быть! В конце концов, я не хотел бы прослыть среди людей амир аль-бахра выскочкой. Да и чем тебе мое место не по нраву: подальше от начальства, поближе к кухне и кладовым. А дойдет до дела, посмотрим, сумеют ли те, которые наверху, за мною угнаться! Я до любой работы жадный, а уж ратный труд мне милее хлеба и халвы. И тут я уступать не привык, да и убитых врагов считать не научился! Вопреки ожиданиям некоторых из членов бариджи, слова юноши оказались далеко не пустым бахвальством. Не отличавшийся высоким ростом и особой телесной крепостью, мерянин на время битвы словно преображался в великана макрибун Джебраила, чья мощь, как известно способна сокрушить полчища злых демонов и сонмы неверных. Чем жарче завязывалась схватка, тем с большей уверенностью можно было сказать, что Джебраил находится в самой ее гуще. Когда же людям амир аль-бахра в составе флотилии Джаухара доводилось во время взятия прибрежных крепостей высаживаться под огнем на берег или карабкаться по штурмовой башне на стены, если кто и опережал отчаянного мерянина, то это чаще всего оказывался еще более одержимый святым пиршеством боя Исрафил или синеглазый Клод. Чурила за ними тянулся, вот только умения ему не всегда хватало. И красавец сэконунг, и степной дикарь показывали такие высоты мастерства, о которых приемный сын амир аль-бахра, считавшийся в Палермо одним из лучших бойцов, ведал только понаслышке. Когда искатель Лебединой дороги и сын Степного ветра сходились с деревянными, а то и боевыми мечами на палубе корабля, любители биться об заклад не ведали, на кого и ставить. Силы воинов при всей их несхожести неизменно оказывались равны. Более того, временами печенег и урман использовали одинаковые приемы боя. Наблюдательный Хаджи Яхъя по этому поводу даже пошутил:  — Можно подумать, мечи им в руку вложил один и тот же человек.  — Просто и тому, и другому доводилось бывать на Руси! — не упустил случай похвастать языкастый Тороп. — Там и переняли! И только на измученном изможденном лице Искандера Барса, то есть Лютобора, который вместе с другими рабами трудился неподалеку, возводя на носу гураба штурмовую башню, Чурила приметил странное удовлетворенное и горделивое выражение, которое у прославленного мастера знаменует окончание работы, а у любящего родителя означает радость успехам повзрослевшего дитя. Так смотрел на Чурилу кирий Ибрагим, передавая во владение взятую с бою хеландию, так улыбался дядька Горислав, когда любимая старшая дочь превзошла его в искусстве обращения с луком, попадая наконечником стрелы в хвост другой. Дикарь Исрафил с легкостью повторял этот трюк, утверждая, что в его становище так умеют даже младенцы, едва научившиеся ходить. Подобно первенцу Аллаха макрибун, печенег не промахивался не только в состязаниях, но также в бою или на охоте, даже когда на подступах к Иерусалиму им довелось повстречать стаю свирепых львов, нападавших на лагерь правоверных. Хотя воин степи и не решился выйти против разъяренных хищников с рогатиной, как это сделали отчаянный Клод и не пожелавший ему уступить Чурила, его смертоносных стрел не избегли не только львицы и скимены, но и одетый пышной гривой матерый вожак. Поэтому, ставок на удачу печенега никто не пытался даже делать: желающих побиться об заклад не находилось. Впрочем, что до людей азартных и просто любителей захватывающих зрелищ, то в новой столице халифата им было, на что потратить звонкие, легкие, как рыбья чешуя, дирахамы и полновесные динары. Город, заложенный в дельте Нила недалеко от Фустата в ознаменовании великой победы халифа ал-Муизза, предназначался для праздников и увеселений. А его постройкам предстояло не только затмить богатством и красотой ныне славные города эль-Магриба и эль-Маширика (Запада и Востока), но и превзойти величьем циклопические сооружения древних царей Египта, которые за веком век противостояли пескам времени и ветру забвения, упрямо продолжая хранить свои предания и тайны. Хотя новому городу шел всего третий год, возраст младенческий не только для истории, чья поступь измеряется веками и династиями, но и по меркам бесконечно краткой человеческой жизни, его стены могли поведать уже не один десяток историй и столько же легенд. Самая известная и обсуждаемая из них была связана с днем закладки первого камня.  — Великий визирь Джаухар сам разметил участок, по углам его установили столбы, между ними натянули канаты, определявшие очертания будущих стен, — рассказывал Чуриле и его новым товарищам Хаджи Яхъя. — Вдоль всех канатов стояли сотни рабочих, готовые начать копать по сигналу маленьких колокольчиков, привешенных к канатам. Неподалеку со своими измерительными приборами трудились астрологи. Им предстояло определить положение планет максимально благоприятное для закладки крепости и подать сигнал. Однако колокольчики вдруг зазвонили сами, и сотни заступов врезались в землю. Оказалось, это ворон сел на один из канатов, нарушив общее равновесие. Астрологи пришли в ужас: «Аль Кахира!» — кричали они. «Марс на восходе, это грозит бедой»! Но ничего нельзя было уже сделать. Вот потому-то новый град теперь называют не только аль-Мансурия, Победоносный, но и аль-Кахира.  — Ваши астрологи ничего не смыслят в чтении знаков судеб! — сдвинул светлые брови на загорелом лице урман Клод. — В моем краю верят, что появление ворона — это и есть знак благословления небес, ибо эти вещие птицы всегда сопровождают отца богов великого Одина. Думаю, ваши соотечественники догадываются о чем-то подобном. Не просто же так они назвали вороном самый сокрушительный из морских кораблей.  — Да услышит твои слова Аллах! — улыбнулся молодому воину Хаджи Яхъя. — Времена сейчас неспокойные. Карматы, наши основные враги в этих краях, не дремлют и только мечтают о том, как подчинить себе Египет. Этого же хочет и басилевс Иоанн.  — А этот коротышка не подавится? — имея в виду Цимисхия, заметил Тороп-Джебраил, не питавший добрых чувств в отношении басилевса.  — Болгарию же он слопал, и поперек горла она ему не встала! — безжалостно напомнил Чурила.  — Будем надеяться, что халиф ал-Муизз Лидиниллах окажется более удачлив, нежели гардский конунг Сфендослав! — добавил Клод.  — Велик Аллах, Магомет пророк Его! Да благословит Он начинания своего достойного потомка! — подытожил Хаджи Яхъя. Впрочем, встреча на бранном поле двух великих правителей, наследника славы цезарей Кира Иоанна и потомка благочестивой Фатимы так и не состоялась, а пока сеид халиф ал-Муизз Лидиниллах готовился к вступлению в новую столицу. Искусные мастера, собранные со всего света, ко дню его прибытия закончили отделку Восточного и Западного дворцов, возвели стены и башни крепости, украсили резьбой центральные ворота. Однако основные празднества для народа, расположения которого мудрый властитель желал добиться, посылая в истомленный многолетней засухой и войной Египет караваны и корабли, груженные зерном, проходили на городских площадях и, конечно же, ипподроме. Хотя греки и ромеи всем захватывающим зрелищам предпочитали состязания колесниц, кирий Ибрагим, большую часть жизни проведший среди арабов, знал толк в верховой езде и в лошадях с подачи своего дорого рафика Яхъи разбирался не хуже потомков аравийских и магрибских кочевников. Его конюшня в Палермо считалась одной из лучших в городе и по прибытии в Египет, или как его чаще называли местные жители Миср, он не удержался и купил двоих чистокровных арабских скакунов. Именно этим великолепным жеребцам-пятилеткам, гнедому и вороному, предстояло принять участие в состязаниях по поводу вступления халифа ал-Муизза в свой новый град. Вопрос о выборе наездника для гнедого и более резвого скакуна у амир-аль бахра не стоял. Кому еще защищать честь родителя, как не сыну. Чурила освоил верховую езду и степные приемы боя еще в годы ученичества у Торгейра и в Палермо неизменно побеждал во всех состязаниях, которые устраивал для подданных сеид эмир Абу-л-Касим Али ибн Хасан, конечно, кроме тех, где принимал участие Хаджи Яхъя. Юноша не пытался поддаваться, проявляя таким образом свою благодарность, просто потомок андалузских мавров любую лошадь чувствовал так же хорошо, как милый его сердцу гураб. Именно поэтому место на седле вороного кирий Ибрагим прочил для дорогого рафика. Однако во время первой же тренировки, пытаясь проверить, каков конь в галопе, Хаджи Яхъя, жаловавшийся в последние дни на головокружение и тяжесть в желудке, неожиданно покачнулся в седле, схватившись за грудь и едва не упал. Его лицо исказила жестокая боль, лоб покрылся испариной, а вокруг толстых африканских губ выступила кажущаяся особенно зловещей в сочетании с черной кожей синюшная обморочная кайма. Припадок продолжался недолго, однако повторился и на следующий день. Лекари сказали, что сердце ученого мавра надорвали лишения и тяготы плена.  — Похоже, тебе, господин души моей, придется искать другого наездника! — опечаленно сообщил дорогому рафику Хаджи Яхъя.  — Да где же мне его взять, о чем ты говоришь? — развел руками кирий Ибрагим. — Лучше я просто сниму с состязаний второго коня.  — Ты забыл, что в твоей команде теперь есть степняк-печенег, — напомнил ему Хаджи. — Если он не справится лучше меня, я скажу, что он просто ярмарочный ряженый! Когда Исрафилу огласили волю амир аль-бахра, дикарь как обычно остался невозмутим. Он сам взнуздал и оседлал вороного, сделал на нем несколько кругов, переходя с шага на рысь и с рыси на боковой ход, а затем пустил жеребца галопом и принялся вытворять такие вещи, которых Чурила не решился бы повторить и на более медленном ходу. Печенег откидывался на круп, свешивался то на один, то на другой бок, бросал на землю камчу и на скаку ее подбирал, висел у коня под брюхом и стоял у него на спине. В общем, проделывал такие же невозможные трюки, как с кинжалами или луком. Кирий Ибрагим и члены его бариджи вопили и рукоплескали. И только на красивом лице руанца Клода застыло странное напряженное и слегка раздосадованное выражение. Так обычно смотрит мужчина, когда его возлюбленная по бабьей прихоти или жестокой нужде берется за работу, которую в иных обстоятельствах он бы ей выполнять ни за что не позволил.  — Достаточно, парень! — замахал в конце концов руками кирий Ибрагим. — Так ты мне совсем коня заморишь!  — Учти, приятель, предупредил печенега Чурила перед началом состязаний. — Не знаю, как другие, а я тебе спуску давать не намерен!  — На все воля Аллаха, — кратко и глухо отозвался Исрафил.