Глава 2. Юсуф ибн Исмаил

Хотя Исмаил ас-сакалиба, пообещал приемному отцу вернуться с победой, юноша отлично понимал, что бороться за нее придется едва ли не более упорно, нежели при встрече с неприятельским кораблем. В аль Кахиру выразить верноподданнические чувства и показать в дни праздников свое мастерство съехались многочисленные представители местной арабской знати и лучшие сыны семи племен бедуинов котама, чуть менее сотни лет поддержавших истинного имама Убайдаллаха аль-Махди и создавших под его знаменами Фатимидский халифат. Все они были потомственными кочевниками и поколениями ночевали с добрыми конями под одним шатром. Кроме того, в состязаниях принимали участие гулямы и мамлюки, чьи клинки проложили сеиду ал-Муиззу Лидиниллаху дорогу в Гизу и Фустат. Эти суровые и искусные воины годами не покидали седла, безоглядно доверяли четвероногим товарищам и обожали их горделивую стать больше, нежели прелести любой из самых обольстительных и нежных жен. Не случайно, упряжь и седла принимающих участие в состязании скакунов богатством убранства и искусством исполнения могли поспорить с украшениями дочерей эмиров и цариц. Другое дело, что великолепие коней, как и красота юных дев, не нуждались ни в какой оправе. Что же до седоков, то, если бы халиф ал-Муизз Лидиниллах пожелал собрать их всех в один полк, сомнений нет, они сумели бы одолеть не только Бессмертных Цимисхия, но и безбоязненно вступить в битву с воителями урманской Вальхаллы.  — Не робей, малыш, напутствовал Чурилу Хаджи Яхъя, — Представь, что ты находишься на борту своей любимой шейти и преследуешь увертливый ромейский хеландион. Чурила не мог с уверенностью сказать, обладал ли андалузский мавр ведовством, как о нем болтали в баридже, или напутствие, данное от души, было воспринято как молитва и услышано вершителями судеб. Но уже в тот незабвенный миг, когда взмах зеленого шарфа в руке сеида халифа послужил сигналом к началу состязаний, и отважные всадники, едва сдерживавшие пыл разгоряченных и взволнованных лошадей, наконец отпустили поводья, Чурила почувствовал легкость, какую прежде испытывал только во время морских сражений или лихой погони. Раскаленный, тяжкий, густо перемешанный с пылью и потому почти видимый воздух превратился в свежий бриз, рыжая выжженная пустыня заволновалась морской гладью, а взмыленная спина коня под тисненым седлом заплясала в такт и лад движениям тренированного тела, точно палуба знакомого корабля. Хотя согнутые в коленях ноги крепко упирались в стремена, распределяя вес седока с максимальным удобством для гнедого, объединяя резвость борзого скакуна и волю человека, а сжимавшие поводья сильные руки то натягивали, то отпускали стеснявшие губы благородного животного тугие удила, Чурила этого не осознавал и не пытался. Он летел над сияющей мириадами сверкающих брызг прозрачной и пленительной бездной, плыл в облаках над верхушками столетних дерев, купался в потоках солнечных лучей. Такие сны, полные хмельного восторга, он видел в утраченном навсегда Омутище. Верно потому парящие над ипподромом коршуны и ланнеры казались ему аистами, а скачущий на своем вороном корпус в корпус печенег Исрафил смотрел серыми, задорными глазами Гориславки, словно в те дни, когда она, дурачась, носилась с двухродным братом наперегонки. Первый круг Чурила, также, как и Исрафил, закончил, уверенно занимая место в дюжине сильнейших, оставив далеко позади многих сыновей именитых родителей и героев похода на Магриб. К концу второго, сберегая силы лошадей для последнего рывка, приемыш амир аль-бахра пропустил вперед еще двоих или троих молодых удальцов, полагавших, что тот, кто все время идет первым, тому и вкушать сладкий нектар победы. В начале третьего круга, не без удивления осознав, что, помимо отчаянного печенега, серьезными соперниками для него могут стать только седобородый ливиец с подведенными для защиты от солнца сурьмой глазами и едва отрастивший усы, гулям-черкес, Чурила отпустил поводья, и легонько тронул гнедого за холку: не подведи, брат. Благородный скакун не стал обманывать возложенных на него надежд. У Чурилы аж дух захватило, как во время прыжка в море с высокого обрыва или спуска на салазках по крутому обледенелому берегу Оки. Мимо проплыло удивленное, но улыбающееся лицо ливийца. Опытный воин знал в жизни все ее стороны и потому проигрывать умел. Сросшиеся брови черкеса столкнулись на переносице точеного с легкой горбинкой носа, точно две грозовые тучи, из пересохшего горла вырвался крик, похожий на орлиный клекот. Как и приемыш амир аль-бахра, этот огненноглазый юноша провел отрочество в неволе, и не ведал иной семьи помимо боевых товарищей и иного отца, кроме Повелителя правоверных ал-Муизза Лидиниллаха. Победа в состязании означала для него уважение соратников, похвалу командиров и, возможно, даже внимание сеида халифа. Но Исмаил ас-сакалиба обещал приемному отцу, Хаджи Яхъе и членам бариджи вернуться с победой, и он собирался, во что бы то ни стало, обещание сдержать.  — Чурила! Берегись! Исмаилу показалось, что эти слова донеслись до него откуда-то с небес. Мог ли он помыслить иначе, коли голос принадлежал Гориславке и звал его по имени, которого в этих краях никто не знал. Впрочем, не совсем так. Славянским прозвищем Исмаила нередко называли Джебраил-Тороп и Клод из Руана, имя это, конечно, слышал и приятель мерянина Исрафил. Увидев, что ополоумевший от досады черкес намеревается подсечь ноги гнедого, дабы не позволить Исмаилу ас-сакалиба выиграть, отчаянный печенег издал предупреждающий возглас и пустил коня черкесу наперерез. «Что он делает и, главное, зачем? Он же только что имел все шансы победить, добиться признания кирия Ибрагима и, не вызывая никаких кривотолков, покинуть свое непочетное место на нижнем ряду». О славянском имени и прозвучавшем над пыльным ипподромом, голосе сестры Чурила в тот момент напрочь забыл. Кони черкеса и Исрафила столкнулись и опрокинулись, оба всадника исчезли в густой пыли там, где пролегал путь идущих следом участников состязаний, где должен был остаться Чурила, если бы не самоотверженный печенег. Вороной кирия Ибрагима поднялся и продолжил бег, какая судьба постигла упавших наездников, юноша не стал даже гадать. Он закончил гонку первым, и почти упал на руки абу Мехмеда с Баязидом и Хаджи Яхъи. Мимо них в сопровождении Торопа быстрым, решительным шагом прошел урман Клод, бережно, словно возлюбленную или ребенка, неся на руках находящегося в беспамятстве Исрафила. Чурила проводил их рассеянным взглядом, думая о своем. Из-за ожесточенного биения крови в ушах, не слыша рева толпы, не имея сил двигаться, говорить и дышать, сквозь радужные круги перед глазами он пытался разглядеть на трибунах отца, всей душой желая посвятить ему победу. Вот только кирий Ибрагим на него не смотрел. Похоже, ход состязаний и даже победа в них его любимого приемыша волновали сейчас амир аль-бахра меньше всего. Оживленно жестикулируя и улыбаясь во всю ширину своего охочего до сладостей рта, старый пират о чем-то беседовал с каким-то незнакомцем. Одетый богато и броско, этот человек, несмотря на некоторую тучность обладавший почти богатырским телосложением, был выше кирия Ибрагима на полголовы, и выглядел моложе десятка на полтора лет. Однако общность черт лица, а пуще того совершенно одинаковый огненный цвет бороды и растительности на загорелых мускулистых руках и груди, и схожая дерзость во взгляде зеленых у амир аль-бахра и медных у незнакомца глубоко посаженых глаз, красноречиво говорили о родственных узах.  — А! Мальчик мой! Ты все-таки победил! — рассеянно улыбнулся Чуриле амир аль-бахр, когда юноше пришло время получать награду из рук сеида халифа. — Воистину сегодня для меня вдвойне счастливый день! Мой приемный сын сумел отличиться в присутствии самого Повелителя Правоверных, а я, меж тем, придя на это состязание, нежданно-негаданно обрел сына моего покойного брата, которого оплакивал без малого десяток лет! Чурила знал от Хаджи Яхъи, что в черный день падения Хандака, когда гонимый беспощадными ромеями кирий Ибрагим покидал родной Крит, он не только не успел погрузить на корабль хотя бы часть имущества и казны, нажитых за годы службы эмирату, но даже не сумел вывезти с острова семью брата Исмаила. Найдя пристанище на Сицилии, амир аль-бахр неоднократно предпринимал попытки разыскать племянника и сноху, однако все они пропали втуне. След юного Юсуфа и его матери затерялся где-то вдали от Критских берегов, и кирий Ибрагим все последующие годы оплакивал их как покинувших мир живых.  — А что я еще мог подумать, о свет очей моих! — умильно глядя на возмужавшего родича, чей облик и повадка выдавали опытного воина и бывалого морехода, оправдывался кирий Ибрагим. — Наши единоверцы, которым удалось позже покинуть остров, рассказывали, что дом моего несчастного брата разграблен, а вы с матерью попали в плен. Пытаясь вас разыскать, я объехал все невольничьи рынки Средиземноморья, однако ни один из торговцев, имевших дело с ромеями, не дал мне хоть сколько-нибудь вразумительный ответ.  — Да все в порядке, дядя! — Юсуф по-простому хлопнул могучей дланью стрыя по плечу, так, что тот слегка пошатнулся. — Нам ведь с матерью тоже сказали, что твой гураб попал в бурю и затонул. Я и помыслить не мог, что гроза неверных, лучший флотоводец Сицилийского эмирата амир аль-бахр Ибрагим — это брат моего отца! Я, когда увидел тебя нынче на состязаниях, глазам своим не поверил и вряд ли решился бы подойти, кабы ты сам меня не признал.  — Мудрено тебя было признать! — рассмеялся амир аль-бахр. — Когда мы последний раз десять лет назад виделись, тебе ведь едва восемнадцать сравнялось. Борода только начинала расти. А нынче вон какой стал, любо дорого поглядеть! Как же ты все-таки с Крита после разгрома выбрался? Чем все эти годы жил? Как оказалось, сметливый Юсуф, захватив некоторую часть отцовской казны, сумел покинуть занятый ромеями, город и какое-то время вместе с матерью скрывался в горах, выжидая удобный момент, чтобы перебраться на Кипр и далее в сирийский Тартус. Там, не имея толком ни связей, ни средств, он добился немалых успехов, пройдя путь от простого матроса до альбатруна, хозяина одной из трехпалубных куркур. На этом корабле, изначально торговом, но переоборудованном для военных целей, он сражался с захватчиками басилевса Никифора, когда те, заняв Антиохию, решили прибрать к рукам и другие города северной Сирии. На нем, поступив на службу к халифу ал-Муиззу Лидиниллаху, отбивал атаки пиратов коварного регента Кафура, а после перехода Египта под власть потомка Фатимы доставлял хлеб в голодающий Фустат. Во время недавнего рейда к берегам Палестины куркура сильно пострадала в столкновении с судами беззаконных карматов и, попав в жестокий шторм, затонула, и теперь Юсуф ибн Измаил подыскивал себе новый корабль.  — Какая жалость, что мы не встретились раньше! — всплеснул руками кирий Ибрагим. — Как раз около полугода назад мои люди захватили великолепный хеландион!  — Разве я решусь оспаривать корабль у человека, его с боя взявшего, победителя состязаний, получившего награду из рук самого сеида халифа! — великодушно улыбнулся Чуриле оказавшийся отлично осведомленным о делах родича, которого, как он утверждал, встретил случайно и только нынче узнал, Юсуф. При этом его медного цвета дерзкие глаза остались холодны и неподвижны, точно зрачки ядовитой змеи. — Карматы мне должны! — продолжил он, уже вполне искренне. — Вот у них и возьму. А пока, если позволишь, — обратился он к своему великодушному дяде, — я приму под начало одну из шейти или стану ходить на твоем корабле, подменяя, когда надо, Хаджи Яхъю.  — Забирай под свое начало все мои шейти, дорогой, или, если хочешь, иди на гураб! — липкими от фиников и лукума руками в который раз обнял племянника кирий Ибрагим. — Только вот мой дорогой рафик Яхъя, похоже, уже нашел себе замену! — добавил он, имея в виду слова Хаджи о том, чтобы, в случае чего, передать правило неверному эль Барсу, о судьбе которого и о том, как свершается священное дело мести, Юсуф оказался уже осведомлен. — Думаю, ты, мой драгоценный, согласишься, что для такого гордеца, каким слыл на Крите этот рус, — пояснил племяннику кирий Ибрагим, — неволя и бесчестие хуже смерти.  — Иного конца он и не заслужил! — с некоторой натугой согласился Юсуф. — Мне будет приятно сознавать, что убийца моего отца продолжает мучиться месяцы или годы. Твоему приемному сыну не откажешь в находчивости. Даже покровитель плутовства Гермес или самый лукавый из шайтанов и дэвов не додумался бы изобрести более изощренное наказание для кровного врага. — Этот юный ас-сакалиба не перестает радовать меня! — расцвел польщенный амир аль-бахр. — Мой дорогой рафик Ибрагим теперь должен быть благодарен Аллаху вдвойне! — воздел исхудавшие руки к небесам Хаджи Яхъя. — Был у него один сын, а нынче их стало два! — Я думал, что отыскал брата моего отца, — по-прежнему одними губами улыбнулся Юсуф ибн Исмаил, — а оказалось, обрел еще и брата! Однако, когда он остался с Чурилой наедине, улыбка покинула его обрамленный рыжей, колючей бородой рот, а в дерзких медных глазах зажглась неподдельная ненависть:  — Не думай, раб, если ты чужое имя присвоил, что тебе удастся принадлежащее мне по праву отцовское место в доме и помыслах моего дяди, да продлит Аллах его дни, занять и удержать! Хотя от этих недобрых слов внутри у Чурилы будто что-то оборвалось, а спекшаяся до каменной твердости почва заплясала под ногами, как гнилые зыбкие кочки Приокских болот, вида юноша не подал.  — Я не понимаю, о чем ты говоришь! — проговорил он, с достоинством выдержав тяжелый самоуверенный взгляд. — Имя мне нарек сам кирий Ибрагим в тот день, когда обратил в веру Пророка. А что до места в этом мире, я занимаю лишь то, которое определил для меня Аллах. А достоин я его или нет решать уж точно не тебе! Юсуф не нашел, что отмолвить. К тому же в это время к ним вновь приблизились кирий Ибрагим и Хаджи Яхъя, и он оказался вынужден спешно надеть на лицо улыбку. Вот только взгляд его медных недобрых глаз остался прежним. Чурила часто в последующие дни встречал его или ощущал спиной, особенно когда занимался в порту погрузкой хеландии, которую племянник амир аль-бахра, что бы он ни заявлял на людях, несомненно хотел бы заполучить. — Ух как зыркает, подлюга, — негромко ворчал, примечая эти взгляды абу Мехмед. — не приведи Аллах такого хозяином иметь. Те матросы, которые на его шейти служат, говорят, что теперь света белого не видят, хуже невольников, каждый день ходят битые.  — Чему тут удивляться, — хмурил густые брови над горбатым носом Баязид. — Он же к любой безделице придирается и наказывает за малейшую провинность! За собой бы последил. Ни дня трезвым ведь не ходит. Говорят, и куркуру его вовсе не карматы потопили, а сам он ее, напившись до бесчувствия, на рифы посадил! Честный мореход нисколько не клеветал. О пагубном и недостойном правоверного пристрастии сына покойного Исмаила к крепкому вину и прочим дурманным зельям своему дорогому рафику как-то раз пожаловался даже Хаджи Яхъя.  — Ты, мой друг, чересчур к нему суров, — благодушно улыбнулся в ответ кирий Ибрагим. — Юсуф еще молод, а молодости свойственно возвеселять свою душу, предаваясь различным забавам и излишествам. Кроме того, судьба поступила с ним сурово, он лишился отца и матери, был изгнан из родного дома, обрел новое пристанище, но лишь для того, чтобы вновь его потерять. После таких тягот и невзгод поневоле начнешь искать забвения! Возможно, амир аль-бахр был отчасти и прав, но только не в отношении Юсуфа. Винные пары и дурманные зелья пробуждали в его душе таких демонов, от которых любой, не чуждый добродетели человек, предпочел бы бежать сломя голову. Неглупый и деятельный по природе, способный навигатор и не самый плохой воин, во хмелю племянник амир аль-бахра превращался в кровожадное чудовище. За время похода на его шейти сменилось три бариджи. Люди не выдерживали постоянных придирок и издевательств. А уж как он обходился с женщинами, которых брал наложницами в захваченных городах или покупал на торгу! У матерых воинов и моряков, видавших за свою жизнь всякое, мороз по коже бежал, когда видели их изуродованные бездыханные тела. Говорили, таким образом, он мстил всем дочерям праматери Евы за жестокосердие одной красавицы, чьей благосклонности добивался в годы своей жизни в Тартусе. Будучи дочерью одного из самых именитых и богатых купцов, товары которого Юсуф нередко брал на борт своей куркуры, девушка предпочла связать свою судьбу с одним молодым комитом, ходившим на дромоне под знаменами басилевса. Отец жениха после завоевания Тартуса ромеями сделался доместиком города, и это событие тоже сыграло свою роль, ибо ничто так не помогает процветанию торговли, как поддержка со стороны властей. Что же до Юсуфа, то покинуть сирийский град его вынудили не столько вопросы вероисповедания (ради своей выгоды племянник амир аль-бахра назвался бы даже язычником), сколько долг в несколько тысяч динаров, который он не сумел выплатить отцу избранницы после того, как потерял свою куркуру и весь находящийся на ее борту товар. Вместо того, чтобы попытаться возместить ущерб, Юсуф поклялся отомстить, а пока, усердно заливая кручину вином, каждую из своих жертв в ночь утех, обычно становившуюся последней в их жизни, украшал убором с бесценными смарагдами — несостоявшимся свадебным подарком.  — И как только этот змей ядовитый не ослепнет, глядя на изумруды! — недоумевал Баязид, намекая на распространенное по всему Востоку представление о способности смарагдов обезвреживать зловредных пресмыкающихся.  — Думаю, потому, что камни наверняка ворованные! — ворчал в ответ абу Мехмед, неодобрительно глядя, как Юсуф вымещает на команде свою обиду на доместика и его сына. Не случайно, ко времени прибытия на сирийское побережье, под его началом остались либо отпетые головорезы, вместе со своим вождем участвовавшие в попойках и бесчинствах, либо полнейшие никчемности, которых на другие корабли никто не брал. Понятно, что особую ярость вспыльчивого и мстительного даже в мелочах племянника амир аль-бахра вызывала и возможность каждодневно лицезреть на дядином гурабе ненавистного эль Барса, его кровного врага. Пускай окованного цепями, согнутого тяжким, почти непосильным трудом, исхлестанного плетьми, но по-прежнему живого.  — Только в голову раба могла прийти такая трусливая мысль! — снова наедине высказал Чуриле свое мнение Юсуф, не беря в расчет то, что его любимый дядя с радостью ухватился за «рабскую» идею. На этот раз юноша не успел что-либо ответить, и из уважения к кирию Ибрагиму не стал требовать с обидчика ответа, как это положено, тем более что в присутствии дядюшки Юсуф держался с показным радушием и иначе как дорогим братом приемыша не называл. Но для себя Чурила уяснил: по одной земле им с Юсуфом не ходить и сыновний хлеб в доме амир аль-бахра не преломлять. И напрасно юноша успокаивал себя воспоминаниями о проявлениях бесконечной доброты и щедрости кирия Ибрагима, о том доверии, которое он оказал ему, введя в права наследства и передав под начало взятый с боя хеландион. Медные алчные глаза Юсуфа красноречивей любых слов говорили: «Уйди с дороги, щенок! Твое место среди рабов!» Слов нет, племянник амир аль-бахра прожил на свете дольше, водил морские корабли, участвовал во многих сраженьях. Однако и Чурила, то есть Исмаил ас-сакалиба, кое-что стоил, доказательством чему могла служить награда, полученная из рук сеида халифа, и взятый с боя хеландион. Впереди большой поход, который как раз и рассудит, кто какой доли достоин и на какие дела горазд. Вот только слишком часто в последнее время подергивались белесой обморочной каймою темно-красные африканские губы Хаджи Яхъи. Да серые Гориславкины глаза на размалеванном лице печенега Исрафила горели участием и тревогой.