Глава 3. Попущение или промысел?

— И откуда он только взялся, этот треклятый Юсуф. Будто мало было бед на наши горемычные головы! — шипя от боли, сетовала Гориславка, прикладывая целебные снадобья к ссадинам и ушибам. — Видно совсем оставил нас Господь! Хотя девушка и ухитрилась не только не своротить во время падения шею, но и благополучно избежала гибели под копытами, откатившись в ограждавший ипподром пересохший арык, недели две передвигалась и дышала она, превозмогая боль, и с немалым трудом. — Просто все в этом мире должно уравновешиваться! — поднося к ее губам настой валерианы, пустырника и мяты, заметил названный брат. — Разве мало мы в последние месяцы получили добрых вестей? — добавил он, указывая на Инвара, который поддерживал голову девушки. Не обращая внимания на осторожность, и не принимая помощи ни от кого, молодой урман сам отнес раненую воительницу на корабль, да и в последующие дни нередко помогал ей преодолеть крутую лестницу, или длинный коридор. — Да вы понимаете, какой опасности теперь подвергаются наставник и мой дуралей Чурила? — простонала дочь охотника, пытаясь приподняться и в изнеможении падая на широкую грудь Инвара. — Я не удивлюсь, если этот неверный бродяга Юсуф и явился сюда только для того, чтобы сжить со свету их обоих! Конечно Тороп в момент окончания скачек был полностью поглощен самочувствием Гориславки, однако и он приметил холодное бешенство, захлестнувшее взгляд бесстыжих медных глаз Юсуфа в тот миг, когда кирий Ибрагим о судьбе эль Барса рассказал. Не осталась для мерянина тайной и явная враждебность, с какой племянник амир аль-бахра на его приемного сына глядел. Гориславка, конечно, могла сколько угодно называть Чурилу отступником и предателем, однако ее бросок, едва не стоивший ей жизни, об истинном отношении к двухродному брату говорил красноречивее любых слов.  — Не гневи Бога, впадая в уныние, и возводя на Него хулу! — утешал Гориславку наставник, когда девушка, укрывшись сумраком ночи, пришла в узилище предупредить об опасности и поведать о новой нежданной беде. — Думаю, Юсуф послан сюда не попущеньем, а промыслом Господним! Возможно именно этот человек поможет твоему брату выбраться из тьмы, в которой тот уже третий год блуждает.  — Да при чем здесь Чурила?! — почти искренне возмутилась девушка. — Я беспокоюсь о тебе! Лютобор, стараясь, чтобы не зазвенели оковы, выпростал из-за решетки натруженную руку, провел заскорузлыми пальцами по ее заплетенным в печенежские косы волосам. — Предупрежден, значит — вооружен, — проговорил он негромко, но в его голосе зазвенела сталь. — С каких это пор крыса, хотя и очень разжиревшая, представляла опасность для барса, даже если он в цепях! Не дрогнул наставник и перед лицом самого пирата, который, хоть и не посмел нарушить волю кирия Ибрагима, сохранившего кровнику жизнь, но, в извращенном и трусливом глумлении подобный ветхозаветным безбожникам филистимлянам, решил усугубить тяжесть его доли, выколов ему глаза.  — Трусам всегда легче иметь дело с безоружными колодниками и калекам мстить, — издевательски рассмеялся русс, даже не пытаясь отшатнуться от находящегося в опасной близости от его лица обоюдоострого, изогнутого клинка. — Только насчет слепцов они заблуждаются. Ибо те, кто лишен глаз, также зрячи, как неупокоенные мертвецы. И месть свою они вершат столь же упорно. На Крите я сохранил тебе жизнь, ибо считал непричастным к гибели моего побратима, теперь вижу, змеиное гнездо следовало разорить до последнего гаденыша. Вряд ли Юсуф оказался впечатлен напоминанием о великодушии, проявленном десятилетие назад руссом. Думается, в основном, он устрашился угрозы. Как большинство негодяев, забывших о Боге, племянник кирия Ибрагима был суеверен. Да и кто знает, какие призраки являлись к нему во хмелю. — Только доброе оружие о такую падаль как ты марать! — прошипел он, чирканув все же лезвием по уже помеченной шрамами щеке врага. — С того места, на котором ты сидишь, и так немногое видно. Когда ты ослепнешь от темноты, словно крот, я посмотрю, как ты сумеешь меня достать. — Говорил я тебе, упрямцу, выбираться надо отсюда! — обливаясь холодным потом, канючил полумертвый от страха Никон Фракиец, вместе с добрым десятком рабов оказавшийся невольным свидетелем этой сцены, как будто не он вверг Лютобора в нынешнюю беду. — Твои ребятишки правы, племянничек неверного Ибрагима — еще больший негодяй, нежели его дядя. Помяни мое слово, он вернется, чтобы поквитаться с тобой! Не знаю как ты, но я ведь последний сон потеряю, зная, что это чудовище бродит где-то неподалеку! На этот раз и отроки, и другие невольники были склонны согласиться с Фракийцем.  — Северянин! Ты нам нужен живой и непокалеченный! — пытался втолковать руссу, в котором признавал вожака, друнгарий Прокопий. — Кто кроме тебя сумеет управиться с этим кораблем, если нам все-таки удастся когда-нибудь взять его в свои руки? Я, конечно, вырос на острове, ходил и под парусом, и на веслах, но прокладывать путь в открытом море или вести корабль между рифами, для этого особая наука нужна!  — Это не так сложно, как кажется, — зажимая рану на щеке, осклабился русс, стремясь обратить разговор в шутку. — Что же до слепоты, которой пыталось меня стращать это ничтожество, так мне случалось отыскивать в море дорогу даже под покровом безлунной, пасмурной или туманной ночи.  — И все же лучше тебе сначала освободиться самому, а затем прийти на выручку другим! — озабоченно нахмурил всклокоченные брови над перебитым носом любитель преданий Деметрий. — Я знаю, ты человек чести и не оставишь нас в беде.  — Побег одного из невольников неизбежно приведет к расправам над другими, — вздохнул Лютобор, видимо, вспомнив о своей все еще такой далекой семье. — Если я уйду, кирий Ибрагим начнет доискиваться до сообщников, а я совсем не хочу, чтобы вас по моей вине замучили до смерти! — Наставник, позволь мне тогда хотя бы свести с Юсуфом счеты за гибель моего отца, — умолял Инвар, которого, исчерпав все свои доводы, провел на нижнюю палубу гураба Тороп. — Я ждал этого часа десять лет!  — У меня нет права тебе запретить, — проговорил Лютобор веско. — Но если ты хочешь не погубить себя и других, а помочь, дождись хотя бы, пока флот Джаухара и корабли амир аль-бахра вступят в войну!  — Час от часу не легче! — забывая о том, что, по его же прежнему убеждению, раб не имеет права роптать, беспрестанно ныл бедняга Никон, которого приготовления к походу повергали в панический страх. — Разве пристало добрым христианам рисковать своей жизнью, чтобы упрочить могущество неверного халифа. Его опасения разделял Прокопий и другие несвободные обитатели нижней палубы, которых совсем не радовала мысль о возможном участии в сражениях против соотечественников и единоверцев. — Прежде, чем вступать в войну с басилевсом, халифу ал-Муиззу необходимо довершить завоевание государства Ихшидидов, подчинив своей власти Южную Сирию, — пояснял товарищам Лютобор. — А в тех краях сейчас хозяйничают карматы, которые вряд ли этот лакомый кусок без боя отдадут.  — Ну и пусть эти неверные друг другу глотки режут! Мы-то тут при чем? — вслед за Фракийцем возмущался патрикий Исидор, и вновь не только невольники, но и Тороп с Гориславкой соглашались с ним. Лютобор в ответ лишь улыбался, но в его переливчатых глазах отражалось неземное сиянье ангельских крыл:  — Каждый день магометанской усобицы не только ослабляет их силы и отвлекает внимание от Антиохии, Халеба, Самосаты и других, недавно возвращенных империи малоазиатских городов, но и дает надежду угнетенным, как и мы, христианам Дамаска, Тира и Сидона. Вы разве не слышали, что басилевс Иоанн намеревался продолжить благое начинание покойного Никифора Фоки о возвращении Гроба Господня? Да ради осуществления этого замысла я готов не только сидеть на весле гураба кровного врага, но и без колебаний в саму преисподнюю шагнул бы. Увы, пока им пришлось освобождать Иерусалим от карматов, завоевывая его для фатимидского халифа. Дабы поддержать и утешить страждущих в неволе и укрепить их дух, Тороп с Гориславкой, вспомнив выучку наставника, под предлогом разведки расположения вражеских войск с благословления амир аль-бахра и великого визиря Джаухара тайно проникли в город. Жадный до подвигов и славы Чурила хотел было отправиться вместе с ними. Посвященный в истинную цель этой рисковой вылазки Инвар его удержал. — Если хочешь, подождем их за стенами, а заодно хорошенько исследуем здешние равнины и холмы, — предложил он, привычно раскрашивая жидковатую пока бороду и выгоревшие добела брови мерянина хной, чтобы придать тому сходство с греческими и армянскими паломниками. В это время облаченная в наряд странствующего писца, составителя прошений и жалоб, Гориславка усердно мазала лицо, руки и шею сурьмой, воспроизводя облик чернокожего эритрейца. Хотя в войсках правоверных халифов и служили сыны Великой Степи, на улицах сирийских и египетских городов они все-таки встречались реже, нежели выходцы из сердца знойной Африки. — Думаю подробное описание окрестностей града порадует Повелителя Правоверных не меньше, нежели чертеж городских укреплений, — поддержал урмана Тороп. — Кроме того, в случае необходимости вы сразу сумеете прийти к нам на выручку.  — Что толку ждать снаружи, если помощь нужна внутри! — сверкнул серыми глазами Чурила, как никогда похожий на двухродную сестру, какой она выглядела в мгновения жаркого спора или подготовки к битве. — Да после обрывов и горных троп Калабрийского и Амальфитанского побережья, я эти стены в два счета одолею! А что до различных чертежей, мне не раз случалось не только отмечать на карте расположение сил противника, но и рисунок береговой линии по памяти наносить! — добавил он, едва не с обидой глядя, как Тороп вслед за Инваром закрепляет на поясе четки, помогавшие измерять расстояние шагами. Урманский сэконунг для вычисления углов наклона окрестных холмов повесил на шею массивный амулет, который еще в годы ученичества у Лютобора, использовал как уровень и диоптр. Мерянин для этих же целей добавил к своему облаченью подаренный на удачу наставником, освященный им еще на Крите, тяжелый железный крест. Дополнившая свой диковинный облик пестрыми бусами и амулетами, Гориславка за неимением бересты бережно укладывала в свою сумку писца между исписанными казенным языком прошениями (их ей помог набросать Хаджи Яхъя), прикрепленные к пальмовой дощечке листы папируса и принадлежности для письма. Хотя во время их опасных прогулок основные измерения и вычисления производили либо наставник, либо Тороп, точности и аккуратности чертежей и карт, которые рисовала дочь охотника, завидовали такие ученые люди, как Анастасий или Калокир. — Даже если вы благополучно проникните внутрь, — не сдавался Чурила, вооружаясь веревкой и набором крепких ножей, помогавших ему прежде в различных опасных предприятиях, — как вы собираетесь поступить, если к вам кто-то обратится на местном наречии? Уж арабский-то я знаю точно лучше вас! Теряющая терпение Гориславка вместо ответа передразнила его, переведя фразу на арабский язык и безукоризненно копируя местный выговор и плаксивую манеру евнухов, за одного из которых она надеялась сойти. — Удовлетворен? — с легким вызовом спросила она. — А побратиму здешний говор знать без надобности. Он сегодня грек.  — Я не пытаюсь, земляк, усомниться в твоих способностях, а тем более очернить тебя подозрением в отсутствии отваги, — улыбнулся Тороп расстроенному Чуриле. — Каждый, кто ходит под парусом и на веслах, должен знать, чему равен узел, или как отыскать у побережья дорогу в облачный, туманный день. Не сомневаюсь, что тебе ведомо расположение небесных светил и созвездий, а также много других, необходимых для воина и путешественника вещей. Однако для того, чтобы уцелеть внутри враждебных стен и успешно выполнить задание, всех этих знаний мало, да и храбростью не обойтись. Тут особая выучка нужна, схожая с той, какую имеют скоморохи и карманники, — добавил мерянин, указывая на их с Гориславкой преображение. — Пока ты ее не прошел, мы не можем рисковать. Ибо взять тебя сейчас в город, значит не только подвергнуть опасности наши жизни, но и поставить по удар честь повелителя Правоверных. Чуриле пришлось смириться, а Тороп с Гориславкой, избежав посторонних глаз, не только разузнали все, что требовалось, заслужив благодарность великого визиря, но и приобщились к святым местам. Названные брат и сестра вступили в Гефсиманский сад, и ветви древних олив, до сей поры помнивших горечь испитой под их сенью Чаши, заплакали о предательстве. Они узрели склоны Харам Аш-Шариф, и стены мечети Аль-Акса, построенной на руинах древнего Соломонова Храма рассказали о бренности земных царств. Конические своды гробницы Авессалома, в сторону которой иудеи до сей поры бросали камни, предостерегали от гордыни и сыновней неблагодарности, а жесткие обнаженные ребра арки дворца римского прокуратора поведали о преступном малодушии трусливых властителей и беспощадности кровожадной толпы. Однако затворенные Золотые Ворота, гулкое эхо под сводами которых, казалось, все еще провозглашало Осанну, как и в Евангельские дни, напоминали о кротости и смирении, а омытые кровью Спасителя камни Страстного Пути говорили о несравненном мужестве Сына Человеческого. И знойное небо над Голгофой призывало исполнить долг до конца. Встретив рассвет на ступенях Храма Гроба Господня, Тороп и Гориславка в числе немногих оставшихся в городе паломников и прихожан посетили литургию и, очистившись во время исповеди от бремени греха, были допущены к таинству Евхаристии. Частичку благодати, вместе с освященным хлебом и пастырским словом, они принесли на нижнюю палубу гураба тем, кто больше других нуждался в утешении и укреплении духовных сил.  — Словно сами у святого причастия побывали! — благоговейно осенив себя крестным знамением, поднес к обветренным губам свою частицу просфоры афинянин Деметрий.  — Когда-нибудь, уже свободными людьми, мы вернемся в Святой град, чтобы его освободить! — отводя густые черные космы от лица, сурово пообещал Прокопий.  — Да я готов хоть сейчас! — возвысил больше допустимого голос ломбардец Айстульф. — Давно не чувствовал такого прилива сил! Хоть голыми руками цепи рви и иди неверных бить! — Не волнуйся, брат! — улыбнулся ему Лютобор. — Осталось потерпеть недолго, ибо час нашего освобождения начертан на мятежном челе Юсуфа ибн Исмаила.  — О каком часе ты, северянин, говоришь? — недоверчиво глянул на русса Исидор патрикий. — И причем до нашего освобождения этот кровопийца Юсуф.  — А вы думаете, племянничек старого пирата решил разыскать любимого дядюшку по причине внезапно пробудившихся родственных чувств? — насмешливо хмыкнул русс. — Кирий Ибрагим, конечно, родичу подыграл, но, думаю, он не настолько глуп, чтобы поверить в случайность их встречи!  — Я, вообще-то, считал, что он по твою душу явился! — указывая на прошедший от переносицы и до шеи русса заживающий рубец, нахмурился Прокопий.  — Или же просто наследство дядюшкино желает прибрать к рукам, — предположил Деметрий. Лютобор покачал головой:  — Если бы Юсуф желал отомстить или собирался предъявить свои права на достояние амир аль-бахра, он мог бы это сделать сотню раз в течение прошедших десяти лет. Понятно, что от сведения счетов он отказываться не собирается, да и с какими-либо приемышами делиться не намерен. Но оба этих вопроса могут либо подождать, либо решиться по воле Аллаха. На то и война. Думаю, тут дело в другом. Морскому разбойнику нужен корабль, и, скорее всего, не один. Обратите внимание, каким голодным взглядом смотрит он на захваченную молодым Исмаилом хеландию, как пытливо осматривает гураб и дядюшкины шейти. Если вы заметили, в последние дни он все чаще беседует с альбатрунами и капитанами гребных судов. Сомнений нет, Юсуф вынашивает какой-то план, сулящий в случае успеха немалую выгоду участникам предприятия, но при этом, похоже, имеющий мало отношения к великим притязаниям халифа ал-Муизза. И если он все-таки решится его осуществить, то сейчас — самое время! Войска Джаухара увязли в Сирии надолго, а, как вы знаете, для ратников и их командиров нет вещи более растлевающей, нежели затянувшийся малоуспешный поход.