Глава 4. Ашкелон

Наставник ведал, о чем говорил. Шел третий месяц войны, а каких-то даже не очень существенных успехов добиться так и не удалось. Кроме Иерусалима, жители которого, выбирая наименьшее из зол, сами открыли ворота, на счету великого визиря и его полководцев было лишь несколько малозначительных крепостей. Возведенные еще хананеянами и филистимлянами стены Ашкелона успешно противостояли порокам и таранам, укрепляя мужество оборонявшихся. Защитники обложенного со всех сторон и отрезанного с моря Тира медленно слабели от голода, но не помышляли о сдаче. В отличие от последнего из Ихшидидов, который после смерти регента Кафура стал совсем недееспособен и сдал Египет практически без боя, карматы сражались с неистовостью настоящих фанатиков. В плен они предпочитали не попадать, поскольку на пощаду рассчитывать не имели никакой причины. Любого, уличенного в карматской ереси, будь то ребенок или древний старик, воины Джаухара без суда и следствия распинали на городских стенах или вешали вниз головой. И это при том, что халиф ал-Муизз Лидиниллах проявлял великодушие и веротерпимость не только к суннитам, но даже к зимми. Чему тут удивляться? Нет худшего врага, нежели предавший друг, а карматы, исповедовавшие измаилизм, отказались признать истинным имамом и махди прадеда ал-Муизза Убайдаллаха, и с тех пор стали непримиримыми врагами для всех фатимидов. — Сколько человеческого материала пропадает! — наблюдая очередную казнь, сокрушался Никон Фракиец, по привычке подсчитывая упущенные барыши. — Иной участи эти разбойники и не заслужили! — хмурил черные, под цвет семейной родинки, брови молодой кирий Исмаил. — Они не только искажают Коран и учение о махди-избавителе, но и отрицают все святыни и обряды. Они препятствуют благочестивым паломникам в свершении Хаджа, нападают на купеческие караваны и торговые города, утверждая, что им дал на это право сам Аллах. Всех, кто не исповедует их извращенного учения, будь то христианин, иудей или даже Правоверный, они если не убивают, то обращают в рабство! В своем безумии они дошли до того, что устроили резню в Мекке и похитили Черный камень, величайшую из исламских святынь, вернуть который удалось лишь за огромный выкуп и только два десятилетия спустя!  — Не могу понять, каким образом эти сектанты добились столь значительных успехов? — удивлялся Инвар, критически оглядывая густо утыканный стрелами, а в некоторых местах попорченный камнями борт своего драккара. Штевень, украшенный искусно вырезанной головой ястреба, родового знака морехода, чудом уцелел. — Я слышал, их движение зародилось среди севадских набатейцев, племени бедняков и рабов. А теперь они не только создали собственное государство, но и претендуют на земли халифата. — Ты сам ответил на свой вопрос, северянин! — улыбнулся мореходу Хаджи Яхъя. — В сердцах обездоленных всегда есть место вере в махди — избавителя и истинного пророка. И гораздо легче рисовать в воображении Золотой век, ожидающийся после его пришествия в грядущем, нежели здесь и сейчас принять правителя, который вводит налоги, создает армию и пытается навести порядок в стране. Что же до карматов, то их могущество держится на страхе. Их проповедники, даыи, действуют тайно: в любом городе есть масса недовольных, особенно среди бедняков, обиженных произволом нерадивых властей. Именно их карматы и улавливают в первую очередь, намекая на свою причастность к тайне и обещая поверившим в грядущего махди, богатство и процветание. Они смущают умы верующих и губят их души, ибо вступившему в общину нет пути назад. Любое проявление непослушания, не говоря уже о попытках вырваться из их порочного круга и вернуться к прежней жизни, рассматривается как предательство и карается смертью. Вот почему карматская зараза так опасна и всякий, кто участвует в ее искоренении, может рассчитывать на милость Аллаха вне зависимости от вероисповедания, — благосклонно глядя на внимавших ему молодых ас-сакалиба, закончил благочестивый мавр.  — Милость Аллаха это, конечно, хорошо, — устами наглеца Джебраила заметил Тороп. И все-таки я бы не отказался, чтобы нам к этому подкинули хоть чуточку побольше деньжат. В сравнении с нынешним житьем, в Палермо мы пришли богачами! Хаджи Яхъя только развел руками. В самом деле, уж чем-чем, а добычей участники сирийского похода похвастаться не могли. Яффа и Ашкелон, которые взять удалось только после долгих и продолжительных боев, оказались основательно разграблены. Все самое ценное карматы еще до начала войны успели переправить вглубь своей земли. Что же до выкупа, который удалось получить с жителей Иерусалима, так его едва хватило на выплату воинам просроченного на несколько месяцев жалования. В самом незавидном положении находились моряки фатимидской флотилии, чей ратный труд, похоже, никто не ценил. А ведь на их долю выпадало более чем достаточно опасностей и тягот. Маневрирование в тесных каменистых бухтах с вечной угрозой разбиться о рифы или попасть под обстрел орудий городских укреплений вполне могло сравниться с прогулкой по мартовскому льду Итиля или переходу через Родопы по козьей тропе, ежедневно терзаемой лавинами. Да и работа с неповоротливыми пороками, готовыми в любой момент опрокинуть снаряд на головы обслуги, или подъем по штурмовой лестнице с пляшущей, точно бешеная лошадь, палубы, требовали прямо-таки нечеловеческой ловкости и отваги. И это если забыть стычки с судами противника, патрулирование побережья, опасные вылазки в темные безлунные ночи, высадку на берег под градом камней и стрел, когда из десятка выживали не более трети. При штурме Ашкелона люди амир аль-бахра показали себя опытными и умелыми бойцами, а урманы Инвара и вовсе считали ниже собственного достоинства сражаться где-то, кроме первых рядов. Именно они, ведомые своим молодым сэконунгом, переплыв бухту, преодолели-таки укрепления древней крепости, используя канаты с абордажными крючьями и ножи. Пылкий Чурила не сумел пережить, что кто-то превзошел его на поле брани, потому в безумном броске подвел хеландию с установленным на носу пятисаженным штурмовым трапом вплотную к городским стенам. Тут уж и Хаджи Яхъя не стал теряться: маневрировать в узкой бухте, благополучно избегая каменных и огненных снарядов для него было не внове. И первым, кто с палубы гураба взлетел за Чурилой вслед по прикрепленному к носовой мачте абордажному помосту, оказался, конечно, печенег Исрафил, то есть Гориславка, вступившая в битву еще до того, как закрепленный на краю «ворона» стальной наконечник зацепил гребень стены. — Вот дикарь дает! — только качнул рыжей бородой амир аль-бахр. — Поперед всех в рай попасть желает!  — Отчаянный малый, — согласился Юсуф, по какой-то надобности оказавшийся на дядюшкином гурабе. — А я еще не мог понять, зачем тебе в баридже такой доходяга. Мне вообще казалось, что он на девку похож: борода не растет, запястья и ступни уже, чем у ребенка. Устремляясь вслед за Гориславкой, Тороп успел отметить для себя, что за племянником амир аль-бахра приглядывать надо не в два глаза, а во все четыре или, еще лучше — в шесть. Что же до отчаянной воительницы, то разве Юсуф, чья мать, по слухам, умерла, не дождавшись сына, на Крите в нищете, мог понять любящее сестринской любовью женское сердце? Да и Инвар, которого, грозя скинуть в море, жестоко теснили безжалостные карматы, был красавице не совсем безразличен. Без особого труда нагнав младшенького много раз руганного, но все равно любимого братца, Гориславка со своим верным мечом и щитом, превратилась в его тень. Практически вдвоем (Тороп, Баязид и другие воины подоспели значительно позже) им удалось пробиться на угловую башню, где со своими хирдманами держал оборону Инвар.  — Вороны Одина посылают нам на помощь двоих отчаянных морских орлов! — приветствовал боевых товарищей молодой урман, умело и ловко отбивавший удары пятерых опытных мечников. Хотя, как и большинство своих бойцов, он сражался с открытой грудью (преодолеть пять сотен саженей бухты вплавь, не снимая брони, не могли даже викинги), его противникам это мало помогало.  — Кольчугу надень! — ножами со своей знаменитой перевязи поразив двоих разбойников, пытавшихся обойти сэконунга сзади, подступила к нему Гориславка, протягивая кошель, в котором сберегала броню наставника. — Тебе как раз впору придется, — добавила она, и ее щеки густо окрасил румянец, заметный даже под боевой печенежской раскраской.  — К чему бы такая забота? — фыркнул Чурила, который, как и многие другие, обратил внимание на мягко говоря «странные» отношения, сложившиеся между руанским сэконунгом и воительницей.  — Просто не хочу, чтобы сеид халиф ал-Муизз лишился одного из лучших бойцов! — глухим и хриплым голосом печенега Исрафила сердито и сухо парировала девица, подбирая ножи. — Да он и без брони прекрасно справлялся, — пожал плечами двухродный брат, с легкой завистью наблюдая за плавными, неуловимыми и смертельно опасными для его противников движениями предводителя хирдманов. — Всем бы так! — Ты тоже неплохо держишь удар! — улыбнулся юноше Инвар. — Сразу видно, что первым наставником у тебя был урман.  — А тебе, как я погляжу, случалось удары пропускать! — с интересом разглядывая на его груди длинный изогнутый шрам от страшной рубленой раны, который с годами не перестал выглядеть менее жутко, заметил Чурила.  — Это дело давнее! Я тогда еще в несмышленых отроках ходил! Сэконунг усмехнулся, но улыбка вышла кривой, запекшись на губах горьким дымом измены и гибели первой юношеской любви. Войнега, без души пообещав ему счастье, также бездушно его и предала, оставив в сердце рану куда более страшную, чем та, которую в тот же день нанес вражеский меч. Гориславка пыталась заботиться и беречь, но по-прежнему хранила верность другому. Инвар все-таки надел действительно выкованную, словно для него, броню, сделавшись почти неотличимым от наставника, тем более что двигался и мыслил примерно также, как и Лютобор, успевая одновременно отражать не менее десятка ударов и не считая встающих на пути врагов. Рожденный на корабле и способный при любом волнении прогуляться за бортом по веслам идущего полным ходом драккара, он с легкостью балансировал на шатких лестницах и зубцах стен, а в узких местах при подъеме на башню полагался на силу и ловкость длинных тренированных рук. Его выпады, даже если им не предшествовал хороший замах, не всегда возможный в тесноте извилистых коридоров, отличала смертоносная сила и почти врачебная точность, будто он выучку не только у Лютобора, но и у Анастасия проходил. А его меч, благородное оружие славных предков, сокрушал вражеские доспехи с такой легкостью, будто они состояли не из пластин знаменитой дамасской стали, а были вытканы из шелка и льна. Бедная Гориславка, как никогда хрупкая и беззащитная под уродливой маской безжалостного печенега, следовала за молодым воином, точно в бреду или тумане. Простой доспех наставника со знакомыми латками на месте старых ран будоражил в ней воспоминания, погружая в мир сладких погибельных грез. А синие печальные глаза Инвара, взгляда которых она не могла избежать, отрезвляли плеском ледяной соленой волны. И только верный меч в руке да беззаконные враги, грозящие тем, кто был ей дорог, позволяли дать выход буре, захлестнувших ее, чувств. Для Инвара древний ужас кровавой битвы, похоже, тоже являлся тихой пристанью, на берега которой можно принести душевную боль, переживаемую из-за невозможности обрести счастье с желанной, ежедневно находившейся рядом, и суровой необходимости сражаться бок обок с людьми кровного врага. Ох, наставник, наставник, в жестоком горниле, в ледяной проруби ты закалял своих отроков, выковывая из них великих бойцов. Тороп на величье не претендовал, но изо всех сил стараясь не отставать от названной сестры и побратима. Невольно он чувствовал перед ними вину. Его потерянное, казалось, навсегда счастье нежданно вернулось к нему. Его стопы еще не ступили на Сирийскую землю (Эйвинд, проделавший путь в оба конца всего за три месяца, нагнал товарищей в Каире), когда летящее на крыльях радости сердце вдогонку за ретивым наставника умчалось к Испанским берегам. — Ставь выпивку, папаша! У тебя родился сын! — дружески хлопнул его по плечу Инвар, так что мерянин чуть не опрокинулся под стол, обескураженно пытаясь понять, каким образом Счастливый Ветер, который только что вернулся из Барселоны, но никак не из Болгарии, о судьбе его Каломелы узнал.  — Бедная девочка! — всплеснула руками Гориславка, услышав рассказ о злоключениях несчастной скиталицы. Ах, утица, утица! Заветный материн оберег! Сколько раз, когда они ходили сторожей или выслеживали ромейских соглядатаев, переданная наставнику или названной сестре в качестве условного знака, она спасала всем троим жизнь. От какой участи узнанная боярыней привеска сберегла Каломелу, Тороп даже думать себе запрещал. А ведь торговец мог продать полонянку в Генуе или Салерно, да и Мурава в тот день могла просто не прийти на невольничий рынок.  — Малыш растет здоровым и крепким, а его мать — настоящая красавица! — делился впечатлениями Эйвинд. — Графиня Леутгарда не нарадуется на нее, а боярыня Мурава считает подругой или даже сестрой. Слова верного кормщика подтверждало письмо, написанное не очень умелым, но старательным почерком и перевязанный прядью белокурых волос рисунок, изображающий кормилицу графа Борреля и малыша Торопушку. И дороже этого подарка для мерянина была лишь сорочка, вытканная и сшитая любящими руками. Наставник тоже получил от Муравушки письмо и ладанку, в которой длинная, цвета вороного крыла прядь переплеталась с двумя короткими: черной и золотистой. Ладанку он спрятал между досками обшивки возле своей скамьи, а письмо и остальные гостинцы отдал на сохранение Инвару. Была в их числе и нарядная, украшенная затейливой вышивкой, алого шелка рубашка, в которой боярыня надеялась увидеть любимого супруга в день их встречи. Похожую рубаху, только синюю, точно небо перед грозой, в дни Доростольского сидения для наставника тайком шила Гориславка. Она заделала ворот и рукава, но не успела их украсить вышивкой или тесьмой, а печенегу Исрафилу сидеть над рукоделием не полагалось. Тороп замечал, что молодая воительница, оказавшись в часы досуга рядом с Инваром, пытается рассмотреть и запомнить прихотливое плетение урманского узора, чтобы при случае повторить. Вот только пока ей чаще приходилось плести узоры с помощью меча, прикрывая спину отчаянного сэконунга или отводя сулицы и стрелы, направленные в двухродного братца, который в священном упоении битвы опасностей просто не замечал. Блаженный в своем неведении относительно истинных целей товарищей, на которых он равнялся, Исмаил-Чурила от души наслаждался грандиозностью сражения, окрыленный великими надеждами, опьяненный ощущением собственной силы и почти чудесной неуязвимости, свято убежденный в своей правоте. Тем более что дело, которое он сейчас вершил, действительно было правым. Упрямый, как и его сестра, юноша не отставал от неистового урмана и бесстрашного «печенега» ни на шаг. Его путь, также, как и тернистую тропу, по которой с закованной в броню грудью, но обнаженной израненной душой несли свою любовь Инвар и Гориславка, отмечали изувеченные мертвецы. Исповедовавшие ложь и ненависть, извратившие до неузнаваемости Божью Правду и законы людей, карматы ничего не могли противопоставить его отваге и вере в торжествующую жизнь. Воины его бариджи, также как хирдманы Инвара, брали со своего молодого вождя пример. Закрепившись в одной из ключевых башен порта Ашкелона, они отражали ожесточенные атаки карматов, прикрывая высадку десанта с других фатимидских кораблей. Пока урманы Инвара в жестокой рубке сдерживали напор нападавших, не позволяя им отбить башню назад, а Тороп с Гориславкой и еще десятком лучников, привычно заняв позиции возле окон, вели по противнику прицельную стрельбу, Чурила с лучшими из удальцов своей бариджи, проложив путь на вершину башни, расположился подле установленных там камнеметов. Конечно, обращение с подобного рода орудиями для приемыша амир аль-бахра было внове. Однако знаний, которыми с молодым воином щедро делился Хаджи Яхъя, оказалось достаточно, чтобы не только разобраться с рычагами и противовесом, но и, отрегулировав кривизну и длину пусковых крюков, посылать снаряды, обрушивая смертоносный камнепад на головы карматов, но не причиняя вреда воина Джаухара.  — Аллах Велик! — восклицал Чурила, в одиночку заряжая седло пращи огромными валунами и, похоже, даже не замечая их тяжести.  — Магомет Пророк Его! — повторял он убежденно, одно за другим прицельно уничтожая вражеские орудия, которые со стен обстреливали корабли. — А у твоего брата есть шанс превзойти сноровкой обоих своих учителей, не говоря про приемного отца и его племянничка! — восхищаясь силой и удалью молодого воина, поделился с названной сестрой Тороп. Высунувшись из-за полукруглых каменных зубцов, он пытался понять, насколько успешно проходит штурм и почему на стены до сих пор не поднялся кирий Ибрагим. — И что толку?! — презрительно скривилась Гориславка, глядя, как амир аль-бахр, гураб которого подошел к стенам одним из первых, высадив немногочисленную абордажную команду, велел Хаджи Яхъе отвести корабль на безопасное расстояние, предоставив право рисковать головами, верша священный джихад, Исмаилу и другим шахидам. — Эти, так называемые, «родственнички» моего бедного дурака используют, а он только стараться рад! Она подобрала почти полный стрелами колчан, принадлежавший кому-то из павших защитников крепости, и вновь заняла позицию у одного из окон, одну за другой ожесточенно бросая стрелы. Свою досаду на заплутавшего в дебрях ложного понимания долга и веры брата она срывала на карматах. В самом деле, доходящая до безрассудства пылкая отвага Исмаила ас-сакалиба с лихвой компенсировала граничащую с трусостью осторожность Ибрагима ал Хандак. Бой за порт еще был в самом разгаре, постепенно превращаясь в жестокую и почти лишенную смысла бойню, когда приемыш амир аль-бахра, оставив, бесполезный сейчас камнемет, сплотил наиболее отважных воинов из баридж хеландии и гураба и вместе с викингами Инвара совершил беспрецедентный бросок к воротам, который и решил исход всей битвы. Хотя Инвар со своими хирдманами пробился к надвратной башне немного раньше Чурилы, которого тормозило недостаточное умение его воинов действовать сообща на узких извилистых улицах города, честь распахнуть тяжелые створки урманский сэконунг предоставил приемышу амир аль-бахра. В конце концов, если не считать стычек у берегов Сицилии, для юноши это был первый настоящий бой.