Глава 5. Искушение кирия Ибрагима

— Мой дорогой Исмаил опять сумел отличиться! — стирая грязь и кровь, отечески потрепал приемного сына по щеке кирий Ибрагим, с удовольствием выслушивая похвалы, щедро расточаемые Чуриле соратниками.  — Надеюсь, его храбрость будет отмечена не только словами, но и серебром! — не преминул добавить в бочку меда горький деготь ревнивый Юсуф, который со своей командой весь день охранял захваченные урманами Инвара и воинами Чурилы укрепления, от боя предпочтя уклониться. — А то, как я погляжу, с поживой тут не густо. Увы, племянник амир аль-бахра точно в воду глядел. Он, чай, служил халифу ал-Муиззу уже не первый год. Как только дело дошло до дележа добычи выяснилось, что лучшую ее часть великий визирь Джаухар распределил между мамлюками и берберами, которым, почему-то, досталась и вся слава. Как позже выяснилось, моряки фатимидской флотилии впали в немилость из-за оплошности некоего ибн Муталиба из Латтакии, которому следовало с помощью манджаников (так арабы называли пороки) и катапульт, установленных на его гурабе и двух шейти, приблизиться на максимально возможное расстояние к берегу и поддержать атаку конницы. То ли розмыслы незадачливого морехода ошиблись в расчетах, то ли кормщики побоялись подставить борта под камни, непрерывным потоком низвергавшиеся со стен, только снаряды корабельных орудий вместо того, чтобы пробить в стенах бреши, на глазах у самого Джаухара обрушились на рвавшиеся в атаку фатимидские полки. Чурила от возмущения просто кипел:  — Не понимаю, почему из-за одного труса, недостойного называться моряком и мусульманином, должен страдать весь флот! — делился он с Хаджи Яхъей. — Это то же самое, если бы пахарь уничтожил весь урожай, едва обнаружив среди зерна ростки плевел.  — Одна паршивая овца способна все стадо заразить, — пожал ссутуленными от неизбывной усталости плечами андалузский мавр. — Что поделаешь, брат, — увещевал он расстроенного Чурилу. — Со времен Пророка опора власти во всем халифате — кочевники пустыни, составляющие конницу, и пехотинцы-мамлюки — бывшие невольники, купленные на торгу. В любой войне им достается слава и честь, к ним течет золото покоренных городов, а нас просто терпят, ибо мы чужие. Но ты не должен огорчаться! — продолжал благородный мавр, готовясь совершить вечерний намаз, — твою отвагу видел Аллах, и Он тебя не забудет! Возможно, юношу и утешили эти исполненные искреннего благочестия слова: в конце концов, он сегодня сражался бок обок с самыми искусными и бесстрашными бойцами, ни в чем им не уступив. Зато простые воины не ведали, как выразить свое разочарование. Их чаяния и надежды касались главным образом серебра и прочих богатств этой процветающей земли, а их обманули самым жестоким образом. — Ну что, Баязид, о такой ли добыче ты мечтал, когда ругал нашу службу у сеида эмира Абу-л-Касим Али ибн Хасана? — в досаде выговаривал товарищу абу Мехмед, критически разглядывая единственным глазом найденный в мастерской лудильщика насквозь прогоревший медный кувшин. — Вот они «сокровища», ради которых мы, бросив дома и семьи, тащились на другой край Ойкумены.  — Да о чем тут говорить? — смахивая сажу с горбатого носа, сердито басил здоровяк Баязид, осматривая лавку какого-то купца, в которой уже успели похозяйничать мамлюки или кто-то еще из сухопутных частей. — Преодолели такое расстояние, претерпеваем каждый день столько ратных трудов, а в награду получаем лишь голые стены и гору обобранных трупов! Бедный амир аль-бахр от расстройства даже спал с лица.  — Это просто неслыханно! — возмущался он. — Меня, грозу морей, провели, точно сопливого мальчишку! Поманили медовой пахлавой, а отправили землю мотыжить! Что эти кочевники о себе возомнили? Разве непонятно, что без нашего участия они бы осаждали этот Богом забытый город еще две тысячи лет! Хотя во время битвы амир аль-бахр сам не покидал своего корабля, его досаду можно было понять: не очень-то разборчивый в выборе средств для достижения своих целей не гнушавшийся подлости и обмана, он не привык, чтобы обманывали его. — Такое ощущение, будто я снова воюю за Крит. Выгоды никакой, одни мытарства, — в сердцах пожаловался он Юсуфу и Хаджи Яхъе.  — На Крите мы защищали землю отцов, — сурово напомнил дорогому рафику андалузский мавр, но кирий Ибрагим только досадливо от него отмахнулся.  — Я знаю одно место, посетив которое, мы все могли бы стать богачами, — с невинным видом заметил Юсуф. — Но там сейчас хозяйничают ромеи, с которыми у сеида халифа нынче мир. Хитрый, расчетливый Юсуф не мог выбрать для этого разговора более удачного момента. Он знал, что дядюшка Ибрагим, в молодые годы нередко вершивший кромешные дела, нападая без разбору и на крещеных подданных басилевса, и на правоверных мусульман, под сицилийским небом, растратил прежний пыл, внешне действительно превратившись в уважаемого всеми амир аль-бахра, степенного владельца большого поместья и красивого дома, героя и защитника эмирата. И поскольку бывший пират дорожил как своим благосостоянием, так и расположением сеида эмира Абу-л-Касим Али ибн Хасана, для того, чтобы втравить его в какую-то сомнительную авантюру требовалась веская причина. Нынче такая причина нашлась: обделив моряков своей флотилии, великий визирь Джаухар нанес им большую обиду, а кирий Ибрагим не относился к людям, которые умели терпеть и прощать.  — А при чем тут сеид халиф? — с напускным равнодушием поинтересовался амир аль-бахр, но его зеленые разбойничьи глаза хищно сверкнули.  — Я не хочу, чтобы нас постигли кара за измену присяге, — скромно потупился Юсуф.  — Но кто сказал, что мы собираемся изменять? — кирий Ибрагим грозно глянул в сторону безмолвного Хаджи Яхъи, а затем перевел взгляд на Юсуфа. — С неверными у настоящего мусульманина нет, и не может быть мира, особенно сейчас, когда ромеи вновь стали сильны и теснят нас на всем Средиземноморье. Если мы немного отклонимся от курса, чтобы свершить джихад, нас никто не посмеет обвинить. Корабль — это тебе не телега, которая, попав в дорожную колею, уже не может никуда свернуть. Надеюсь, это твое место находится не вне пределов Геркулесовых столбов? Старый пират, кажется, уже догадался, что племянник желает вернуться в сирийский Тартус, давший Юсуфу приют после бегства с Крита и тоже потерянный для правоверных в последний год правления басилевса Никифора.  — Ты, мой мальчик, желаешь все-таки отомстить родичам той недостойной, которая посмела тебе отказать? — благосклонно улыбнулся родичу амир аль-бахр. — Не только, — уклончиво отозвался Юсуф, прищуривая на солнце жадные недобрые глаза медного цвета. Хаджи Яхъя потом клялся, что язык родича его дорогого рафика сделался раздвоенным, точно у Змея, искушавшего в райском саду праматерь Еву. — Как вы знаете, после заключения мира с руссами басилевс Иоанн вновь обратил свои помыслы на Восток, намереваясь помешать планам сеида халифа ал-Муизза по завоеванию Сирии. Снабжение его армии осуществляется по большей части морским путем, причем основной поток грузов идет не в Латтакию, в горах близ которой до сих пор хозяйничают алавиты, а в Тартус. Туда же через Кипр доставляется и серебро для выплаты жалования. Корабли хорошо охраняются, поэтому нападать на них в открытом море почти не имеет смысла. Зато после их ухода и до приезда казначеев из Антиохии и других городов, расположенных в глубине страны, крепость Тартуса охраняет лишь небольшой гарнизон. Один из таких серебряных морских конвоев прибывает буквально на днях. Думаю, было бы неплохо наведаться в город вскоре после прибытия кораблей.  — Заманчиво, очень заманчиво! — промурлыкал кирий Ибрагим, жадно заглатывая приманку, и прикидывая в уме будущие барыши (праматерь Еву и ее дочерей он от души презирал). — Единственный вопрос, который меня в этой связи беспокоит, хватит ли у нас людей. Тартус — хорошо укрепленный порт. Даже если использовать преимущество внезапности, а также рискнуть и установить небольшие камнеметы и баллисты не только на гурабе и хеландии, но и на наиболее остойчивых шейти, преодолеть его стены будет не очень-то просто. И это если нам повезет, и в порту не окажется ромейских дромонов с их проклятым огнем!  — Греческий огонь — это не такая уж страшная вещь, — райской птицей заливался Юсуф. — Главное вовремя определить, где находятся сифонофоры и ударами манджаников опрокинуть их и обратить против ромеев. А насчет людей тоже не стоит беспокоиться. Ибн Муталиб из Латтакии готов присоединиться к нам, а у него под началом три сотни воинов на гурабе и две шейти.  — Так с ними же делиться придется! — сам себе противореча, вскричал амир аль-бахр. — Кроме того, я совсем не уверен в его людях. В Ашкелоне они показали себя не воинами, а каким-то плохо обученным трусливым сбродом. — Зато ибн Муталиб согласен всего на десятую долю, — успокоил дядюшку Юсуф. — А если его вояки не оправдают возложенных на них надежд, он не получит вообще ничего. Что же до добычи, в случае успеха она будет настолько велика, что даже после выплаты всех податей в казну сеида халифа, мы останемся богаты как лидиец Мидас. — Мидасу пришлось отказаться от своего богатства, а после этого он еще и отрастил уши, точно у осла, — демонстрируя неплохое знание мифологии, заметил кирий Ибрагим. — Никаких податей я выплачивать не собираюсь! — продолжал он с выражением почти детской обиды на лице. — Пускай казну пополняют те, кого сегодня отметил великий визирь. Но если Аллах проявит к нам милость, я построю в Палермо мечеть, не уступающую не только храмам Фустата и Кайруана, но и способную сравняться с величием святыни Аль-Акса!

***

 — Мы должны их остановить! — едва узнав о планах амир аль-бахра, воскликнул Прокопий, и его огненные глаза зажглись, точно молния Юпитера или горн кузнеца, готовые хоть сейчас расплавить цепи. — Сбросим неверных собак в море до того, как они увидят не то что Констанций (он называл Тартус его ромейским именем), но даже Арвад! Это наш шанс изменить свою судьбу, из бессловесных тварей вновь сделавшись воинами и защитниками родины и веры!  — У нас не хватит сил! — вздохнул Деметрий, отирая кровь, частенько сочившуюся после тяжелой работы из его перебитого носа. — Вы только поглядите, какую армаду собирают для своей авантюры Юсуф и кирий Ибрагим! — продолжал он, указывая на готовые к отплытию (согласно приказу Джаухара эскадре надлежало отправиться в Тир) корабли амир аль-бахра и его союзников. — Если начнем действовать раньше, чем корабли амир аль-бахра достигнут гавани Констанция, мы сумеем только бесславно погибнуть, так и не обретя свободу и честь. — А если заручиться поддержкой невольников с других кораблей? — предложил сильно постройневший по пути через Средиземное море Исидор патрикий. — Их участь, думаю, не лучше нашей! Вряд ли они откажутся от возможности мечом проложить себе дорогу к свободе. Все затихли на несколько мгновений, будто воочию увидев эту жуткую и величественную картину: пламя мятежа, точно зарево пожара, охватывает один борт за другим, и жестокие угнетатели с их приспешниками из огненной купели отправляются прямиком в ад.  — О каких невольниках вы тут толкуете? — снисходительно глянул на соотечественников кирий Никон, который как бывший работорговец неплохо разбирался в вопросах, касающихся дела всей его прежней жизни. — Ибн Муталиб и его неумехи слишком бедны, чтобы позволить себе такую роскошь как рабы, а маленький гаденыш Исмаил чересчур заносчив, чтобы сажать невольников на скамью гребцов. Как и все ас-сакалиба он по своему скудоумию полагает, что работа у весла — дело для воинов и настоящих мужчин. Да и команды шейти сплошь состоят из неверных, особенно сейчас, когда каждый гребец может превратиться в мечника или взять в руки лук. — А как же урманы графа Барселоны? — напомнил товарищам лангобард Айстульф. — Если я ничего не напутал, у этого синеглазого Клода какой-то счет к кирию Ибрагиму. Разве его люди нам не помогут?  — Они покинули порт Ашкелона еще пару дней назад, — сообщил товарищам Деметрий. — Перед отплытием поздно ночью их вождь приходил к на гураб кирия Ибрагима и спускался к нам на палубу, — как бы невзначай добавил Никон Фракиец. — Я тоже его видел! — подтвердил слова бывшего работорговца Прокопий, — И был очень удивлен, увидев, как его люди отдают концы. О чем вы говорили? — сурово глянул он на Лютобора, придвигаясь, насколько позволяла цепь. — Почему ты молчишь? Тебе, как я вижу, наплевать, что старый пират из Хандака и отпрыск его отвратительного брата собираются снова учинить разбой на землях империи и желают помешать планам басилевса по отвоеванию наших исконных земель! Или ты своим попустительством собираешься за поражение архонта руссов отомстить? Лютобор в ответ лишь безмятежно улыбнулся: — Если бы Цимисхий с помощью измены выбил нас из Доростола или хотя бы попрал нашу часть поля в Перунов день, я, возможно, подумал бы об отмщении, — проговорил он небрежно, разминая насколько позволяла цепь мышцы, словно перед началом поединка. — Но Святослав взял с ромеев выкуп и на мертвых, и на живых, а к тому, что произошло зимой в Белобережье, ваш басилевс, вроде бы, и не причастен. Что же до урманов графа Барселоны, — продолжил он размеренным будничным тоном, каким повествуют об уже свершившемся и давно решенном, — они во исполнении священного обета мести уже на пути в Тартус, дабы предупредить жителей и отвести от стен города беду. Надеюсь, при их участии у тамошнего доместика точно хватит сноровки и сил дать нашему дорогому хозяину отпор.  — Но что же будет с нами? — первым проникнув в суть намерений «богопротивного тавроскифа», смертельно побледнел кирий Никон. — Ты решил нас погубить? — поддержал работорговца патрикий Исидор. — Любое благо, в том числе свободу, нужно уметь добыть и отстоять, — наставник расправил плечи, в его голосе звенела сталь, причудливый и жуткий узор рубцов на плечах извивался насечкой драгоценного доспеха, кандальная цепь сверкала отблеском клинка. — Коли Господь будет к нам милосерден, мы сумеем взять этот корабль в свои руки до того, как ромейские пороки и сифонофоры превратят его груду горящих щеп!  — Если нам улыбнется удача, не забудь о своем обещании! — мигом приободрившись, не преминул напомнить о своем интересе в их рисковом предприятии кирий Никон.  — Я никогда и ничего не забываю, и от обещанного не отказываюсь! — снисходительно глянул на него русс.