Глава 6. Волки и агнцы

Намерение кирия Ибрагима совершить рейд в Тартус вызвало у Чурилы смешанные чувства. О ромеях, в неволе у которых провел шесть долгих месяцев, юноша сохранил лишь недобрые воспоминания, и любой набег на их земли считал лишь заслуженным воздаяньем. О войне с басилевсом бесконечно говорили все члены его команды: критяне и сицилийцы, из памяти которых еще не изгладились воспоминания о потере родины и ожесточенной борьбе за землю, обретенную вновь. О битвах с Бессмертными и другими прославленными тагмами Цимисхия в красках рассказывал бывший кметь Святослава Джебраил. О походе на Царьград или любой другой хоть сколько-нибудь значимый город империи Чурила мечтал всю свою сознательную жизнь. И вот теперь, когда эта мечта начала осуществляться, юноша испытывал сомнения. Почему отец, объявив неверным джихад, поддавшись на уговоры Юсуфа, решил действовать тайно, оставив на пути в Тир флотилию и отклонившись от курса. А ведь это означало не просто нарушение приказа, но и фактическую измену присяге. Почему в качестве союзника избрал это ничтожество ибн Муталиба, чьи люди под Яффой отличились только в разорении окрестных сел, а в битве при Ашкелоне и вовсе проявили преступную нерасторопность, граничащую с трусостью. Чурила предпочел бы видеть на их месте Руанца Клода и его отчаянных парней. Тем более что после взятия приморской твердыни гордые урманы, которых, несмотря на их очевидный вклад в победу, обидели больше остальных моряков, выделив из и без того скудной добычи совсем смешную часть, решили оставить службу у Фатимидов и поискать более щедрого вождя.  — И это у вас, просвещенных арабов, называется веротерпимостью! — молодой сэконунг, негодуя, в который раз взвешивал на руке тощий кошель, размышляя, в каких выражениях можно поведать своим людям о «щедрости» великого визиря. — Мне следовало задуматься об отношении к иноверцам в халифате, еще когда я увидел в Фустате населенный коптами квартал мусорщиков. Этот хваленый Джаухар жаден, как меняла ашкеназ из Майнца. Не случайно говорят о его хазарских корнях. Чурила собирался утешить боевого товарища, к которому испытывал большую симпатию, рассказав ему о планах амир аль-бахра, но для начала решил посоветоваться с Хаджи Яхъей.  — Даже речи не заводи! — словно отгоняя нечистого, замахал на юношу руками ученый мавр. — От таких союзников, будь они хоть асами их поганой Вальхаллы, надо бежать, как от орды злобных шайтанов! Половина из них нечестивые язычники, не признающие Творца, остальные — и вовсе христиане, а стало быть, единоверцы ромеев и могут в любой момент перейти под знамена басилевса. Не понимаю, как сеид халиф ал-Муизз столько времени терпел их присутствие в своем войске.  — Но не лучше ли нам иметь их в числе друзей, а не врагов. — попытался возразить Чурила. — Тартус, чай, отсюда ближайший порт империи!  — Хороши друзья! — строго глянул на «своего дорогого мальчика Исмаила» Хаджи Яхъя. — Только и жди, когда они в спину ударят!  — Но почему отец не позвал, к примеру, киприотов или моряков из Кайруана, предки которых ходили под парусом, еще когда Ганибал вел через Альпы слонов. Почему он, вместо того, чтобы уведомить Джаухара, решил рискнуть не только жизнью своих людей, но и добрым именем?  — Ты задаешь слишком много вопросов, мой юный друг! — складка между седеющими бровями Хаджи Яхъи разгладилась: ученый мавр перешел к увещеваниям. — Кто мы такие, чтобы обсуждать решения нашего дорогого амир аль-бахра?! Твой отец мудр и праведен. Он заботится о благе своих людей и о деле процветания ислама. Все равно в нынешней ситуации Тартус и прилегающие к нему земли ни нашими силами, ни силами всего фатимидского флота не удержать. Так зачем же беспокоить великого визиря. У него хватает и с карматами дел. Мы поквитаемся с ромеями за наши обиды и без особых задержек вернемся в Тир, не только не запятнав доброго имени кирия Ибрагима, но и обретя богатство и милость Аллаха. Ибо любой подвиг в борьбе с неверными — это шаг на пути в рай. Таким образом, Клод и его хирдманы отправились по Лебединой дороге искать удачи в иных краях, а Чурила вместе с приемным отцом и Юсуфом отплыл за ромейским золотом в Тартус. Стоял конец ноября, время, когда любимый сицилийцами Зефир, пресытившись ласками пышнотелой Флоры, посетив острова Эгейского моря, отправляется проведать нимф, стерегущих потаенные гроты Киприды и резвящихся возле Кесарийских и Антиохийских берегов. Критяне и сицилийцы бариджи амир аль-бахра клялись бородой Посейдона, что в часы рассвета, когда море утихает после ночной грозы, видели среди медленных и ленивых волн их упоительную любовную игру. Чему тут удивляться. Оторванные от дома, тоскующие по женской ласке моряки и стаю разрезающих буруны стремительных дельфинов готовы принять за толпу прелестных нереид, а в трубном зове отдыхающего на скалах тюленя слышат зов волшебниц сирен. Хотя несущий дыхание закатных стран, мчащийся на белогривых облаках и черных грозовых тучах упорный Зефир и не являлся для стремящейся на север армады ветром попутным, позаимствованные у ромеев косые треугольные паруса, выставленные боком, исправно ловили его крепнувшие день ото дня, потоки. А уж когда на помощь брату приходил покинувший пустыни знойный, но несущий благо для моряков Нот, на хеландии и на других кораблях флотилии, кроме слишком тяжелых гурабов, капитаны, положившись на силу ветра, давали отдых гребцам. В такие дни Чурила и его товарищи ас-сакалиба вспоминали о ладьях и драккарах с их прямыми, широкими парусами. Косые паруса, конечно, были идеально приспособлены для переменчивой морской погоды, зато при попутном ветре не позволяли кораблю развить максимальную скорость, заставляя его терять остойчивость и безбожно вилять.  — Что поделаешь, брат! — в улыбке морщил вздернутый мерянский нос земляк Джебраил. — Всегда приходится чем-то жертвовать, что-то выбирать. Нельзя, снаряжаясь на битву, держать в одной руке вострую саблю, в другой булатный меч, а задумавшись о спасении души, одним глазом глядеть в Библию, другим — в Коран. Возможно, и стоило бы оснастить прямым парусом одну из мачт гураба или куркуры, да только в здешних водах, когда безветрие внезапно сменяет ураган, не вышел бы от такой замены один вред! Чурила с земляком, не спорил и о выборе, сделанном три года назад, нисколько не жалел, нынешние свои удачи приписывая исключительно милости Аллаха и полагая их наградой за следование Законам, которые дал правоверным Пророк. Вот только почему-то растрепанные пенные гребни прибоя, все чаще напоминали ему отвалы мартовского слежавшегося снега у берегов Оки. А похожие на райские яблоки или дары сада Гесперид шишковатые шершавые плоды айвы, которую предлагали местные крестьяне, своим сияющим золотом вызывали в памяти дивные картины листопада. С шальным хороводом янтарных, пурпурных и медно-коричневых листьев, сорванных ветром в ненастный осенний день, могла сравниться лишь безумная пляска бури, когда зарница, перерезающая небосклон пополам, кажется, перекраивает само мирозданье, вздымая волны до небес, а затянутый тучами горизонт низвергая в пучину морскую. Впрочем, в пути до Тартуса Аллах был милостив к амир аль-бахру, поставившему святое дело джихада выше воли властителей земных. Неподалеку от берегов Кипра, укрыв его корабли сумрачной мглой, Он сделал их невидимыми для остального флота, и вместо того, чтобы потопить, благополучно провел меж бурных вод.

***

Хотя поселение на месте Тартуса существовало еще при финикийцах, а во времена Селевкидов и римлян город использовался как морской порт, настоящая слава пришла в эти края в правление равноапостольного Константина. Первый император Рима, открывший свое сердце Спасителю, поддержал горожан, в отличие от язычников Арвада исповедовавших христианство, переименовал город в свою честь и заложил в нем первую в истории часовню, посвященную Богородице, подарив храму икону, почитавшуюся чудотворной. О судьбе этой иконы и самого храма христианские невольники амир аль-бахра по пути в Тартус беспокоились едва не больше, нежели о собственной участи.  — Да ты понимаешь, северянин, что этот образ является прижизненным изображением Богоматери, и написал его, как говорят, сам евангелист Лука, — делился с Лютобором своими опасениями Прокопий, который еще в те годы, когда и Тартус, и большая часть его родного Кипра принадлежали мусульманам, сумел совершить паломничество в эти места.  — На все Божья воля! — попытался ободрить его русс. — Разве в прежние годы этому образу и хранимому им граду не угрожали набеги иноверцев и удары стихий?  — Я слышал, икона уцелела вместе с алтарем даже во время страшного землетрясения, почти полностью разрушившего Тартус примерно через двести лет после закладки часовни! — добавил Деметрий, который хотя и не посещал прежде эту часть Средиземноморья, был наслышан о здешних святынях. — Не случайно, даже неверные арабы, захватившие град, не посмели на нее руку поднять.  — Они только осквернили Божий храм, превратив его в мечеть! — сердито хмыкнул патрикий Исидор, который, хоть и жил до своего пленения в Неаполе, будучи уроженцем Сицилии, в захваченной в годы правления эмира Абу-л-Касим Али ибн Хасана Мессине и других городах, повидал всякого.  — Да, о чем вы беспокоитесь?! — презрительно махнул рукой кирий Никон. — У этой иконы даже серебряного оклада нет, арабы все давно в дирхамы переплавили. А голые доски нашему хозяину, думаю, не нужны! Бывший работорговец ведал, что говорил: кирия Ибрагима и в самом деле интересовали не реликвии храмов Тартуса, не отличавшихся особым богатством, а ромейское серебро. Когда же его мысли касались града, то переживал он в, основном, по поводу численности гарнизона и толщине стен.  — Насчет укреплений волноваться не стоит! Магистр Варда Склир четыре года назад сумел преодолеть их, имея вдвое меньше людей, нежели у нас! — самоуверенно вещал на совете Юсуф. Наплевав на закон Пророка и строжайший запрет амир аль-бахра, он только с утра откупорил бочку добытого в Ашкелоне превосходного вина и потому пребывал в благодушном расположении духа. Доверившийся его замыслу кирий Ибрагим не посмел не то что наказать нечестивца, но даже поставить ему на вид. — Что же касается гарнизона, — продолжал отпрыск покойного Исмаила, — то, поскольку усилия ромеев сейчас направлены на то, чтобы удержать Халеб и захватить Дамаск, расположенные вдалеке от моря, думаю, все силы басилевса перебрасываются именно туда. — Твоими устами, свет очей моих, только сладкий шербет пить да халву есть! — позволил себе высказать сомнения кирий Ибрагим, озабоченно пережевывая горсть фиников. — А в таком серьезном деле как наше предположениям доверять нельзя. Мы даже не знаем, на месте ли ромейское серебро. Не лучше ли, пока не поздно, вернуться в Тир!  — Дайте мне одну шейти, и я разузнаю все, что требуется! — предложил приемному отцу рвавшийся в бой Чурила.  — Сначала молоко на губах оботри! — резко оборвал его Юсуф. — Я сам схожу в город и добуду нужные сведения! И не надо мне никакой шейти, слишком много людей с собой брать придется, только внимание ромейской стражи привлекать! Достанет ушари или даже той парусной посудины, на которых выходят в море здешние рыбаки, ибо я отправлюсь один!  — Надо же, какой прыткий, оказывается у нашего амир аль-бахра племянник! — устами «земляка» Джебраила поделился с Чурилой Тороп. — Я был о нем худшего мнения!  — Да у него, небось, просто вино кончилось! — с раздражением теребя щеку с семейной родинкой, предположил юноша, до безумия ревновавший Юсуфа к приемному отцу.  — Все пропало! — узнав о предстоящем дозоре, понурил косматую голову Прокопий. — Если этот негодяй увидит в порту урманские корабли, плакала наша свобода!  — А может быть, и жизнь, если Ибрагим ал-Хандак дознается, по чьему наущенью они в Тартусе оказались! — не преминул сгустить краски паникер Никон. Юсуф обернулся быстро, словно на крыльях птицы Рух слетал, и когда прибыл обратно, вид имел предовольный, а на дне его лодки слабо трепыхалось нечто, завернутое в дерюгу, и по форме напоминающее человеческое, а точнее сказать, женское тело.  — Все в порядке! — доложил Юсуф, выкладывая на стол скрепленный эмблемой с ромейским крестом кошель, наполненный полновесными монетами чеканки басилевса Никифора. — Серебро на месте и ждет, когда мы его заберем.  — А что с охраной града? — нахмурил кустистые рыжие брови кирий Ибрагим. Да все, как я и предполагал! — Юсуф, беспечно махнул унизанной перстнями рукой. — Новых укреплений никто не возводил, гарнизона там чуть больше четырех сотен, включая экипажи двух дромонов, которые я видел в порту, а за серебром должны прибыть только к концу той недели! Если мы их не опередим, я скажу, что других таких неудачников не видали со времен Вавилонского столпотворения!  — Иншалла! — благочестиво воздел руки к небесам кирий Ибрагим. — Что же до моих людей, за ними дело не станет!  — Мои бойцы на этот раз тоже не подведут! — хищно поводя обвислыми усами на тощем угреватом лице, заверил амир аль-бахра ибн Муталиб. И только Хаджи Яхъя устало потер виски, в которые в последнее время все чаще стучала, требующая выхода, слишком густая кровь.  — Ничего не понимаю! — Прокопий от возбуждения разве что не грыз приковывавшую его к веслу цепь. — Либо Юсуф слепец, либо предатель, либо урманские корабли затерялись где-то по пути.  — Может быть, Богородица ему глаза отвела? — предположил Деметрий.  — Или лукавый вином залил?! — фыркнул Айстульф.  — Причем тут вино! — еле сдерживая гнев, сверкнул переливчатыми глазами Лютобор. — Вы разве не видели добычу этого пирата? Голову готов заложить, что пленница Юсуфа — это та самая супруга комита, которой он домогался. Похоже, основной целью похода этого душегуба в Тартус является не столько обогащение, сколько удовлетворение похоти и месть. Мнение наставника разделял и Чурила:  — Стоило ли собирать целую эскадру и подбивать моего приемного отца едва ли не на измену присяге, ради того, чтобы по-воровски умыкнуть смазливую бабенку и досадить ее родне? — делился он с Хаджи Яхъей. — Если бы не привезенный из Тартуса кошель, явно казенной принадлежности, я мог бы даже предположить, что все россказни о ромейском серебре — это выдумка от первого до последнего слова! — Ты несправедлив, мой друг! — увещевал пылкого юношу андалузский мавр. — Юсуф опытный воин и предан твоему приемному отцу. Поэтому нет никакой причины сомневаться в его словах! Кроме того, разве воина, следующего по пути джихада, должно волновать серебро? — Но ведь Юсуф своим необдуманным поступком поставил под удар все наши планы, рассчитанные в первую очередь на внезапность! — попытался возразить ему Чурила. — Родственники этой женщины наверняка захотят поквитаться за ее бесчестие и устроят нам особо теплый прием!  — И это говорит мой дорогой мальчик Исмаил, который прежде бросался в битву, едва завидев в море ромейский парус, не задумываясь не только о последствиях, но и о том, хватит ли у него сил! — предпочел отшутиться Хаджи Яхъя. Надо сказать, что любимый рафик кирия Ибрагима в своих помыслах руководствовался не только благочестием и бесконечным уважением, которое питал к амир аль-бахру и его родным, и даже не столько желанием в очередной раз отплатить подданным басилевса за месяцы плена и другие старые обиды. Каждый день, оставшийся до прибытия в Тартус, он считал с тревогой и тоской. Болезнь, впервые полновластно заявившая о себе в Египте, настигла его и в Сирии. Он задыхался, ему не хватало воздуха, он не имел уже достаточно сил, чтобы самостоятельно повернуть кормовое весло.  — Только бы Аллах позволил мне умереть, как шахиду, в бою! — поделился он как-то раз с амир аль-бахром.  — Похоже, он и в самом деле чует приближение смерти и сейчас готов очертя голову шагнуть к Шайтану в пасть, поэтому ему совершенно все равно, ждут нас ромеи или нет! — наблюдая ухудшавшееся день ото дня состояние кормчего, жаловался земляку Джебраилу Чурила. — А тут еще этот Юсуф с его любовными похождениями! Чует мое сердце, не кончится эта затея добром!  — Прорвемся, брат! — дружески хлопнул его по плечу Тороп, стараясь не замечать исполненного боли и тревоги взгляда Гориславки.  — Не по-людски это как-то, Торопушка! — глядя вслед двухродному брату, жаловалась девушка брату названному. — Мы же его, точно на заклание с завязанными глазами ведем! — А ты предлагаешь обо всем ему рассказать и принести в жертву свободу, а, возможно, и жизнь наставника? — возмутился такой чисто женской непоследовательности мерянин. Не она ли сама этого Чурилу кляла на все лады. — Да и Инвар нам с тобой тоже по оружию брат!  — Инвар по оружию, а Чурила по крови! — тоненько и жалобно проговорила воительница, — Да и в каких краях нынче обретается Инвар, и почему от него нет никаких вестей. Гураб качнулся на не очень высокой волне, и Гориславка, которая без особого труда удерживалась в шторм на верхушке мачты, едва не полетела за борт. Тороп в последний момент успел ее подхватить. Из широко распахнутых наполненных слезами глаз воительницы на него глянула бездна, куда более глубокая и роковая, чем та, которая разверзалась под килем корабля.  — Все образуется! Горишка, — по-братски обнял ее Тороп. — Не знаю как, но все разрешится! И не такое лихо доводилось бороть!  — Дай-то Бог, Торопушка, — с благодарностью глянула на него девушка. — Дай-то Бог!