Глава 8. Судебный поединок

— И все-таки в сегодняшнем поединке следовало участвовать мне! — вместе со своими урманами и остальными воинами из команды гураба провожая Лютобора на соборную площадь, хмурил светлые выгоревшие брови Инвар. — Ибо здесь затронуто не только доброе имя епископа Ато, но и честь графа Нормандии Ричарда. По наущению этого негодяя Вадамиро стражники прево вторглись во владение, которое еще во времена Хрольфа Пешехода стало урманской собственностью, убили моих людей, искалечили и взяли в плен моего ближайшего родственника. За такие дела выкуп оплачивается только кровью! — Харальд выступил против стражников прево, отстаивая справедливость, а твои люди погибли, защищая мою жену, — терпеливо пояснил бывшему отроку Лютобор. — Поскольку граф Барселоны, потеряв друга и тестя от рук убийц, сам оказался среди потерпевших, требовать с него виру было бы неразумно. А отстаивать невиновность Муравы надлежит только мне! Дойдя до площади, он внимательно осмотрел, насколько хорошо подготовлено судебное поле, а затем с невозмутимым видом стал проверять ремни кольчуги. По обычаю франков противникам на Божьем суде разрешалось биться пешими, но в полном боевом вооружении. — Вы только посмотрите, как вырядился этот фигляр! — рассматривая отороченную дорогим шитьем накидку с гербом архиепископства Нарбоны, которую Вадамиро надел поверх доспехов, проворчал Прокопий. — Будто не на судебный поединок, а на веселое игрище собирается! Ему только на ипподроме в качестве кулачного бойца выступать. — Он просто не хочет, чтобы противник разглядел уязвимые места его доспехов! — предположил патрикий Исидор. — Велика тайна! — проворчал дядька Нежиловец. — Вся Барселона знает, что на турниры Вадамиро поверх кольчуги надевает панцирь дамасской закалки, выкованный прославленными оружейниками Толедо. А икры и голени защищает не только кольчужными чулками, но и пластинчатыми поножами. — Да нацепи он на себя даже не ромейскую железную печь, — намекая на происхождение названия клибаниона, презрительно бросил Лютобор, — а славянскую каменку, ему не уйти от ответа! Если клинок этого меча, — он указал на Дар пламени, — прошел проверку, разрубая цепи, то и с доспехами как-нибудь совладает! Он хотел добавить что-то еще, но оборвал себя на полуслове. Сопровождаемые многочисленной стражей и монахами, окруженные неистовой, выкрикивающей бранные слова и угрозы толпой, на площади появились обвиняемые. Поскольку в благополучный для русской колдуньи исход поединка мало кто верил, возле собора уже установили приготовленные заранее два столба, обложенные соломой и вязанками дров, а Мураву и Харальда переодели в жалкие рубища приговоренных. По мысли судий это было сделано для того, чтобы, отобрав у колдуньи все припрятанные в складках амулеты, лишить ее возможности своим чародейством повлиять на исход поединка и затем защитить себя от пламени костра. С этой же целью с Муравы сняли покрывало, а длинные, похожие на водопад, волосы расплели. Резать их, как это было принято в здешних землях по отношению к ведьмам, не посмел ни один самый безжалостный палач. Хотя к месту, где должна была решиться ее судьба, молодая женщина шла сквозь исторгающий угрозы и проклятья живой коридор злобных гонителей, черной неблагодарностью ответивших на самоотверженную заботу и доброту, ее сосредоточенное лицо было исполнено спокойствия и благочестия. Боярыня, вверяя себя Богу, творила молитву. Когда же она увидела у края поля своего супруга, которого ей вчера после долгих лет разлуки не только не дали обнять, но с которым даже не позволили обменяться парой слов, ее глаза засветились ярче сотканных из радужных струй сводов Бидверста. — Лютобор, любимый, — разобрал Чурила движение спекшихся в лихорадке губ. — Муравушка, лада моя! — точно зная, что, избранница его даже с такого расстояния услышит, отозвался воевода. Вновь положившая вещие пальцы на невидимые кросна своей сестры Гориславка, соединяя с основой уток, сплетала их судьбы, пытаясь отвести прочь роковой нож безжалостной Скульд. Увы, нить жизни бедной боярыни была уже натянута до предела, грозя разорваться и безо всякого ножа. В тот миг, когда палачи привязывали обвиняемых к столбам, возле которых им следовало ожидать решения своей участи, молодая женщина повернулась к Харальду, чтобы высказать, возможно, последние слова благодарности и поддержки. Однако ее дыхание прервалось, тело скрутил поднимающийся из самых глубин нутра мучительный кашель, а на бледных губах появилось кровавое пятно. — Ты опоздал, русс! — с глумливым торжеством скривился Вадамиро, выходя на священное поле расслабленно-уверенной походкой человека, прогуливающегося в своем саду. — Твоя ведьма-жена все равно уже одной ногой в могиле! Даже если ты спасешь ее от костра, болезнь ее быстро приберет! Прими мой совет: сажай своих воинов на весла, поднимай паруса и отправляйся лучше бить сарацин! — Совет хорош, — кивнул воевода, сбрасывая ножны с клинка и выбирая удобную позицию для атаки. — И я обязательно им воспользуюсь. Но только сначала разделаюсь с тобой. Нельзя отправляться освобождать Гроб Господень, видя, как беззастенчиво попираются Его заповеди. А что до моей жены, то за ее болезнь и за все те страдания, которые она, безвинная, претерпела по вине твоих подельников, я бы хотел отдельно спросить. Жаль убить тебя дважды мне не удастся! — И что вы все в этой дьяволице нашли?! — бросив недоуменный взгляд в сторону замершей у столба Муравы, скривился Вадамиро. — Тощая, как бродяжка, чернявая, точно сарацинка. Охранники предлагали потолковать с ней наедине: сами-то они, дуралеи, не решились, боялись, что она их своими чарами испортит, так я, как пощупал ее, просто побрезговал… Договорить ему Лютобор не позволил: прыгнул вперед, дабы спросить с наглеца, как полагается. Именно этого Вадамиро, ведя свои паскудные речи, от него и ожидал. Однако поскольку русс никогда не поддавался безотчетному, слепому порыву, расчёт каноника увернуться от броска и затем одним могучим ударом решить исход поединка пропал втуне. Лютобор не только не потерял равновесия, но твердой рукой встретил занесенный для сокрушительного бокового удара по незащищенной шее меч соперника и блокировал его клинок. Вадамиро для того, чтобы освободиться пришлось воспользоваться щитом. За первой атакой последовал еще десяток и с той и, с другой стороны. Только скрипел под ногами песок и с лязгом и звоном встречались в воздухе похожие на две разящие молнии мечи. Игроки, сгоряча поставившие большие заклады не только на победу Вадамиро, но и на быстроту, с какой он разделается с самонадеянным руссом, озадаченно хмурили брови, подсчитывая убытки. Несмотря на бросавшуюся каждому в глаза усталость и худобу, а после месяца изнурительного плаванья Лютобор, как и большинство его товарищей, выглядел так, словно только вчера скинул цепи, и даже доспехи не могли это скрыть, все, кто хоть раз в жизни держал копье, понимали, это воин не чета изнеженным поклонникам шумных турниров.  — А в самом ли деле он этот год провел в плену?! — наблюдая, как никому здесь не ведомый доходяга отбивает самые сокрушительные удары лучшего единоборца графства, в зародыше разгадывая наиболее мудреные комбинации, обиженно сопели чувствующие себя разочарованными и едва ли не обманутыми любители закладов. — Небось, сражался за арабов, а, как понял, что дело их на том берегу пропащее, переметнулся к ромеям!  — Говорят, он оборотень и колдун, еще более могущественный, нежели его жена! — наблюдая, как муж «дьявольского отродья» гонит всеми уважаемого каноника от одного края поля к другому, злословили придворные из приспешников Цезария. — Он якшался с иудеями, и те нанесли на его тело магический узор. Поэтому ему в сражениях не надо никакой брони! Чурила подумал, что покойный Юсуф и хазарские палачи, наградившие Лютобора несколькими десятками болезненных незаживающих рубцов, очень удивились бы, узнав, что их из мясников повысили до магов и чародеев. — Лучше бы он заговорил свой меч! — с видом знатоков рассуждали горе-вояки из городской стражи. — Много он с простым оружием против толедского доспеха преуспеет! Литой нагрудник каноника действительно заслуживал самых лестных отзывов, позволяя применять приемы рисковые, а при недостаточной крепости брони и вовсе смертельно опасные. В надежде подобраться к сопернику на предельно близкое расстояние (он все же уступал руссу ростом и длиной рук) Вадамиро пару раз раскрывался, подставляя для удара грудь, и даже Дар Пламени оказывался бессилен против закаленной мастерами магриба многослойной дамасской стали. Другое дело, что и меч каноника при ответных ударах находил только воздух, а один раз с лязгом прошелся по звеньям кольчуги, но так и не изведал вкуса плоти. Эх, если бы Лютобор и в самом деле, как судачили досужие сплетники, прожил этот год в сытости и довольстве, посвящая свой досуг воинским забавам и молодецкой потехе, вряд ли толедский панцирь Шестипалого бы уберег. Рассказывали, под Итилем, Аркадиополем, Преславом и Доростолом легендарный Александр Барс не только вскрывал пластинчатые доспехи, точно ореховую скорлупу, но и разрубал ал-ларсиев и Бессмертных вместе с конями. Да и под Дедославлем, Чурила это уже видел собственными глазами, от Дара Пламени мятежников не могла спасти ни одна кольчуга. Сегодня русс не имел права на ошибку, поэтому, сдерживая клокотавший в его груди праведный гнев, он поначалу примеривался и присматривался, точно в стороже у крепостных стен, когда пытался найти бреши в каменной кладке и просевшие участки валов и рвов. Пока его противник был подобен неприступной горной твердыне, или, скорее, одной из блуждающих по морям на горе корабелам легендарных скал. — Он, конечно, в походы не ходил и шрамы получил в каких-то делах кромешных, — вспоминая сильные и слабые стороны каноника, объяснял накануне Лютобору дядька Нежиловец, — но единоборец он отменный. Он не только изучил все ухватки, известные у франков, но брал уроки у арабов. — Сабельная вязь не особо подходит для каролингов, — полируя клинок длинного, применявшегося еще галлами Брена тяжелого меча, пожал плечами Лютобор. — А что касается хитрых уловок, мастерами которых слывут мавры, тут ему, думается, впору самому давать уроки. Воевода не просто так говорил об уловках. Хотя природные способности и выучка Шестипалого заслуживали самой высокой оценки, наглядно свидетельствуя о том, что с мечом он упражняется не меньше, нежели корпит над пергаменами Нарбонского казначейства, вряд ли стоило ожидать, что этот человек, не погнушавшийся самого безжалостного душегубства и лжи, станет блюсти честность поединка. Тем более что завоеванные неправедным путем блага он отстаивал с яростью оберегающего свои владения безжалостного хищника, а судьи заранее были на его стороне. Лютобор это, конечно, понимал, и все же врожденное благородство едва его не погубило. Изучив все сильные и слабые стороны своего соперника, русс перешел в наступление. Не давая Шестипалому опомниться, он один за другим стремительно наносил мощные удары, которые тот едва успевал отражать, даже не пытаясь помыслить о том, чтобы перехватить инициативу, лишь исходя потом в своем тяжелом панцире и отфыркиваясь, точно поднявшийся к морской поверхности кит. В отличие от Вадамиро, который, поставив на безопасность, конечно, походил на сокрушительный таран, но обладал такой же неповоротливостью, Хельги Лютый борец или Александр Барс паче стальных доспехов полагался на крепость руки и добрый меч. Не утративший быстроты, гибкости и подвижности своего пятнистого тезки, одинаково хорошо владевший и правой и левой рукой, он даже щит полагал слишком обременительной ношей и предпочел по примеру викингов закинуть его за спину. Тем более что Дар Пламени как раз разнес в щепы утяжеленный металлической обшивкой круглый франк каноника, и воевода, видимо, решил, что не гоже использовать это неожиданное преимущество. Однако Вадамиро, который тяжелым, снабженным острым шипом, металлическим умбоном не только защищал кисть, но и наносил с его помощью ощутимые удары, с потерей части вооружения мириться не собирался, и не важно, что по этому поводу говорили правила судебных боев. Не просто так Прокопий с подозрением смотрел на украшенный архиепископским гербом эпилорикон, не зря дядька Нежиловец толковал о делах кромешных. Когда русс на долю мгновения отвлекся, бросив взгляд на боярыню, которая за все время поединка вряд ли хоть пару раз решилась моргнуть, не отводя глаз от супруга, в левой руке Шестипалого сверкнул длинный, как сармосакс, кинжал с обоюдоострым лезвием. — Берегись! — в едином непроизвольном порыве выдохнули полторы тысячи голосов: не все из жителей Барселоны желали победы надменному выскочке-канонику. — На север и в горы! — в досаде сплюнул себе под ноги Инвар, который, конечно, видел, как с лица боярыни уходят последние краски, как окрашивается алым правый бок покаянного рубища Харальда. — Да этот тать кромешный и в самом деле заслуживает не меча, а петли! — Именно поэтому я и хотел, чтобы его осудили и передали в руки палача! — отвлекаясь на миг от усердной молитвы, которую он вместе с каноником Фругиферо и Путшей творил во время поединка, вздохнул Герберт Орийякский. И только на сосредоточенном лице Гориславки, наблюдавшей за борьбой сквозь нити своего невидимого стана, на котором, словно в зеркале девяти миров или водах Урдара прошлое отражалось в настоящем, а грядущее в свершившемся, промелькнул отблеск улыбки. Она уже видела исход, и потому лишь крепче сжала пальцы, и приготовила нож, чтобы обрезать едва не испортившую все полотно черную, гнилую нить. Впрочем, золотые грузила, направлявшие нити жизненного пути сотен собравшихся на площади людей находились сейчас в руках Лютобора. Воевода отправился на другой берег великого моря ради спасения своей семьи, но, выйдя на поле, чтобы отстоять жизнь и честь любимой жены, вновь защищал целый город, подобно легендарному Тесею, пытаясь освободить его жителей из лабиринта злокозненной лжи. Подлый замах Вадамиро пропал втуне: русса отчасти спас прикрывающий спину и правое бедро червленый вытянутый щит. В следующий миг Дар Пламени уже оказался в левой руке воеводы, остановив клинок Вадамиро, в то время как правая рука перехватила ощеренную кинжалом шуйцу каноника и повела ее вниз. От чудовищного усилия на лбу Хельги Лютого борца вздулись жилы, из старой раны на запястье потекла кровь, но он продолжил движение, прервать или перенаправить которое у лучшего бойца маркграфства не нашлось сил. Безжалостно сломав руку каноника, русс вонзил кинжал ему в пах, а затем, прерывая сотрясший, кажется, даже основание собора жуткий предсмертный крик, выбил из правой шестипалой руки меч и обезглавил. Замах для последнего удара получился настолько мощным, что еще до того, как сотрясаемое предсмертными конвульсиями тело рухнуло на песок, голова Вадамиро описала огромный полукруг и, забрызгав кровью мантию архиепископа Нарбонны, жутким снарядом приземлилась к ногам Цезария, словно указывая на подельника и сообщника. Поскольку епископ был лицом духовным, в руки палачей его отдавать не стали, а, лишив всех привилегий, званий и богатств под надежной охраной отправили в один из дальних монастырей, где ему следовало строжайшим постом и неустанной молитвой искупать свои многочисленные грехи. В то время как осиротевшее место настоятеля Вика по праву занял добродетельный Фругиферо. Лютобора эти подробности, впрочем, сейчас мало занимали. Сильно прихрамывая, но стараясь держаться прямо, сопровождаемый восторженно-удивленными возгласами толпы, он прошел к столбам, где хирдманы Инвара и другие воины из команды гураба, сменив городскую стражу, уже резали веревки, снимая путы с оправданных и освобожденных. — Пойдем домой, Муравушка, дети заждались! — как истинный моряк, называя домом корабль, непослушным, охрипшим голосом проговорил русс. — Лютобор, любимый! — улыбнулась ему боярыня. Она хотела бежать избраннику навстречу, обнять и больше никуда не отпускать, но силы оставили ее. Она едва сделала один шаг и ноги ее подкосились. Воевода подхватил ее, поднял на руки и, словно невесту через порог нового дома, окруженный верными друзьями, понес туда, где быстроходный могучий корабль, подобно вещему ворону Одина, сулил им новую счастливую жизнь.