глава семнадцатая, в которой многие говорят то, что вообще-то не хотели бы

– Ну, – спросил этот их отец, – и кто тут хочет крови моих сыновей? Чары защитные просто отвёл, как штору какую-то. Поморщился, правда. Может, даже руку обжёг (и поделом бы). Но если и обжёг – не обратил внимания. Зачем таким созданиям вообще когда-то там открыли доступ в школу? Сила – есть, а ума… – Отец, – рыжий встал, поклонился – надо же. Может, не всё у них там в головах и перепутано. Если бы каждый с таким пиететом относился к взрослым… Отцу это, однако, не понравилось. – Это ещё что за церемониал? Майтимо, брось. Я кому говорил меня позвать, если начнётся что-то странное? Почему я всё узнаю от Курво, он что, старший нынче? Являлся – будто бы право имел, будто главным тут был. Как Блэк когда-то – тот тоже в любой компании открывал дверь с ноги. Ладно, положим, этого тут и поселили. Положим, для своих якобы сыновей он и есть главный. Но кто ему давал право окидывать всех, включая самого Снейпа и Поттера, таким взглядом, будто они были неразумными детьми и что-то натворили, пока его не было? Поттер хихикнул почему-то. Этот сверкнул глазами: – Что ещё смешного, мальчик? От него пахло костром, и сам он был – будто вот-вот посыпятся искры. Нет, всё-таки зачем было звать в школу кого-то настолько… пожароопасного? – Ничего, – Поттер, кажется, даже смутился, ну или сделал вид, – ничего, сэр, вы просто мне сейчас напомнили одного, эм, знакомого. Кого бы это. Нашёл время веселиться. – Отец, – рыжий снова наклонил голову, хоть ему только что велели так не делать. И тут семейные драмы, ну, куда бежать. Он иногда присутствовал при встречах отпрысков с родителями, чаще всего у слизеринцев же – о, как там моя девочка, как там мой юноша, хорошо ли они себя вели. Снейп всегда говорил, что хорошо – нечего добавлять ещё и свою лепту в эти невидимые, мелкие, едучие семейные разборки. Он и громовещатели-то слушать не любил, если они вдруг приходили кому-то из его учеников, то есть из тех же слизеринцев. Редко, но случалось. – Отец, кровь – это для экспериментов. Я сам ему дал, вернее, пока только согласился дать. Это ведь как у тебя. – Что как у меня? – Изобретения, открытия. Если нашей крови доселе в этом мире не было, а теперь есть, это ведь правда интересно. Он хочет создать лекарство. – Лекарство от чего? Рыжий пожал плечами. Отец посмотрел на него, будто раздумывал, не дать ли подзатыльник, но ничего не сделал. Второй, темноволосый, так и молчал, только смотрел – на отца-на брата, на отца-на брата, и вдруг решился, видимо: – Отец, я рассказал твою историю. – Какую ещё? – Про кошмар. С Гарри теперь что-то случилось, и все хотят понять, что же там было, но Гарри не хочет говорить властителю, и этот составитель зелий вызвался нам помочь. Да что у них вечно за кеннинги?.. – Профессор Северус Снейп, – поправил холодно, – благодарю. Этот отец их выдохнул через рот – странно, что не дымом – и наконец сел. – То есть ты-то можешь мне сказать, профессор Северус Снейп, – должность его теперь звучала как какой-то титул, – что там за тварь была у Гарри в голове? Тёмная тварь. Приняла его облик, мой облик в юности, облик моей матери, моего отца, и его… – тут он запнулся, будто речь шла о чём-то стыдном, – и его, гм, – его второй жены, – подумаешь, развод. – Пыталась меня уничтожить, но я её сжёг. Как вы все это проглядели, вы, учёные? У него же от шрама так и разит темнотой, стоит прикоснуться! – У меня, знаете ли, нет такой привычки – дотрагиваться до шрамов учеников. – Оно и видно, – отмахнулся этот, да как же его звать? Феанаро – вспомнилось. Феанаро Куруфинвэ. Ну и имечко. – А если бы она там взорвалась? Вот ещё будут всякие тут его учить. – А вы, конечно же, взорвали её сами, – интересно, завершись история Поттера ещё на первом курсе, стало бы ему, Снейпу, легче? Нет, не стало бы. Обещал сохранить, а тут какой-то выскочка… – Взорвали прямо у Поттера в голове, прошу заметить. И, если верить вашему же сыну, Поттер некоторое время после этого пребывал между жизнью и смертью. – Но они же меня и вытащили! – влез вдруг сам Поттер, его ещё не хватало. Обычно-то о Поттере он спорил с Дамблдором, и там мальчишки рядом даже не предполагалось. И всё-таки – что за тёмная тварь? Знал директор о ней или же нет? Откуда могла завестись? Реши с трёх раз. – Кано мне спел, и я вернулся, и там просто… – Ах, спел, – ответил Снейп, не зная, кого ему хочется придушить больше, – прекрасный способ решать подобного рода проблемы, просто замечательный. Возьму на заметку. – Нет, сэр, не так спел! – заторопился Поттер, который, видимо, решил, что возможная ложь директору поставлена под угрозу, и поэтому так вступался за этих новых якобы товарищей. Или просто вступался, по фирменной гриффиндорской безмозглости, кто его разберёт. – Он спел волшебно. Просто у них другая магия, вот и всё. И там была… – они что, сговорились запинаться? –…там была мама. Я с ней заговорился и не шёл поэтому. – Где это вы заговорились с вашей матерью? Зачем он вообще это спрашивает. Ему-то какое дело. Выдумки или бред. Если бы Лорд пообещал бы Лили воскресить – ты что, и к нему бы пошёл? Нет, не пошёл бы, сейчас – уже нет. – В белом сиянии, – ответил Поттер так серьёзно, что показалось – издевается. Тебе всегда так кажется. – Там было такое место, не знаю, как объяснить. Но я не хочу это всё рассказывать директору, пожалуйста, сэр! Мда, Поттер, я бы тоже не хотел. Нужно было сказать: кислородное голодание и ничего больше. Или: мне безразличны ваши выдумки. Или ещё: с чего это вы вдруг против директора, он же ваша защита и опора? Сказал: – Да что за глупости. Конечно же, вам не придётся ничего рассказывать, раз вы уже рассказали мне, – куда он себя ведёт этими словами? Поттер сейчас решит, что теперь должен пить чай с ним? Ещё, не дай Мерлин, как-нибудь просияет да на тех же Зельях, «спасибо, сэр, что тогда помогли», вот это вот всё гриффиндорское-щенячье. На что он себя обрекает? Для чего он это делает? Чтобы отвлечься, огрызнулся – не на Поттера, но: – А вы научили бы мистера Поттера хотя бы убирать стену, если уж её возвели. Или вы и на это не способны? – На что, ты говоришь, я не способен?.. В бою такие погибают первыми. – На то не способны, чтобы снять защиту, которую сами же, по всему видно, и поставили, – огрызнулся Снейп. – Да будет вам известно, что в голове у Поттера теперь, вместо нормальных образов и мыслей, стена огня. Директору это не понравилось. – О, правда? – до чего же он всё-таки непробиваемый. Хотелось кинуть в него чем-то невербальным, чем-нибудь унизительным, какой-нибудь щекоткой или там чиханием, и посмотреть, сохранится ли этот самодовольный вид. Как будто все другие для него – фон, да и всё. – Я, помнится, и впрямь подумал, что нехорошо вовсе без защиты. И что, говоришь, он не может её снять? Гм. Самого Поттера они как-то не спрашивали. – Я, эм, не знаю, сэр. Что за привычка мямлить, интересно? – А ты хотел с тех пор кому-то что-то показать? Поттер помотал головой. – Вот и ответ, – заключил Феанаро, будто так и надо. Распоряжается, будто всегда тут был. Будто бы Поттер ему не чужой ребёнок – не зверюшка? – о котором он позабудет, как только вспомнит что-то более интересное, или как только вернётся к себе домой, из каких бы там дивных далей ни явился. От остатков трухи на мантии хотелось чихать. Бедная дверь, и правда. Бедный Хогвартс, если эти тут продолжат сплетать чары по поводу и без. С другой стороны… – Вы или вы, – кивнул на Поттера и на гостя следом, – показывайте, что там произошло. Мне нужно точно знать, что там была за тварь, и думаю – вам это тоже интересно. Если Дамблдор только знал. Он говорил – Поттер вырастет и сразится с Волдемортом, и хорошо бы, чтоб дожил до этого времени, и ты, Северус, можешь в этом помочь. Ни о какой тьме в голове мальчишки и речи не шло. *** Да как всё успевает так запутаться, стоит ему отлучиться? Что дома, что здесь. Ладно, признаем – дома-то он отлучился на подольше. Почему его сыновья готовы отдать кровь какому-то… ай, Феанаро, а для него, наверное, ты и сам – «какой-то». Сыновья, может, умнее тебя, Нельо уж точно иногда. И всё-таки? Курво, что ли, одному не всё равно? Не знал, покажет ли эта комната его работу в следующий раз, поэтому уходить не хотел; вообще не любил уходить, не завершив, и все они отлично это знали. Дома еду иногда приносили, будто это важно. Топтались на пороге. Думали окликнуть, может. Но он успел. То ли местное время ему как-то помогло, то ли просто очень хотел – так иногда тоже бывало – и он успел закончить прежде, чем его позвали. «Отец, – Курво боялся отвлекать, знал, что может случиться, если невовремя дёрнешься за работой, и потому окликал еле слышно, – отец, можно?» А он как раз осматривал подарок. Комната молодец – дала и воду, чтобы охладить, она вообще всё дала. С другой стороны – было в этом что-то странное. Заботься о себе сам или не работай. А тут как будто бы она сами мысли его угадывала. «Отец? Там Нельо хочет с кем-то поделиться кровью». Что?.. Рабочее место нужно убирать, но эта комната сама всё убирала. Рявкнул мысленно: «Скрой всё», да и был таков. Оказалось, и крови-то там нужно было несколько капель для начала, и вообще ничего из ряда вон не происходило. Ну, двери не было, но зато вон, кровати были целы, и сами дети были целы, что важнее. Спросил в осанвэ – Кано, потому что Нельо вдруг вздумал кланяться: «Где дверь, что было?» Оказалось, Нельо запер, и так хорошо запер, что профессор потом едва вошёл. Одной дверью он хлопает, другую запирает… А от профессора, между тем, тоже пахло тьмой. Не новой, старой, даже застарелой, но сыновья смотрели-то только в настоящее, и, видимо, не поняли. Но что-то на нём было – знак какой-то? Будто клеймо. Поблекшее, но всё-таки. Не стал вслух обвинять – потом спрошу, может, у них тут и возможно жить во зле и потом обернуться к свету, кто их знает – но сам запомнил. Ну и наглый же ты для пособника тьмы, профессор, пусть даже для бывшего. Но если он и впрямь мог рассказать про тварь… – Не лезь ребёнку в голову, – отрезал, – смотри мою, моё. Открою тебе. И вышвырну сразу же, если полезешь не туда. Профессор, видимо, что-то такое прочитал на его лице, потому что сказал: – Что же, надеюсь, вы меня не испепелите. До чего же горд. *** Он, вообще-то, подсматривать не собирался, и так он и скажет, если кто-то когда-нибудь об этом спросит. Он, Тьелко, просто шёл в свою же комнату – громко шёл, и с Хуаном говорил, и никто б не сказал, что он подкрался. Зато по ту сторону двери ничего не слышали, да и дверь была какая-то другая, будто новая. Оттенок другой, что ли. Он сперва тоже ничего не услышал с той стороны, но тут заметил – на дверь будто налипли такие белёсые… сопли-не сопли, смола-не смола. Может, собачьи слюни. Не понравилось. Сгрёб в кулак, потянул, кулак вытер о штаны. Можно было и о Хуана, так потом не отмоешь шерсть. И ещё. И ещё. Налепят тут неведомо чего. Совсем уж было собрался войти, но тут услышал: за дверью говорили отец с Нельо. Конечно, он уже знал, что они поссорились, точней, что Нельо на отца обиделся, а такого не бывало, он и на самого Тьелко именно обижался пару раз всего, а там-то было за что. А тут отец. Поэтому – можно было, конечно, попятиться и отойти, кто ж знал, что эти слюни на двери что-то скрывали, но Хуан бы удивился, и отец с Нельо бы тогда услышали, и разговора бы у них не получилось бы. А так… «Тихо, тихо, – отчаянно попросил в осанвэ, – не отвлекай их, не шуми, хвостом не бей!» Хуан – умнейший пёс. Тьелко и раньше был в этом уверен, но тут расцеловал бы его, если бы не боялся, что услышат. Вообще на всякий случай почти не дышал. Хуан, умница, тоже замер, тоже как будто даже дышал тише, – на охоте так делал, только тут-то поважнее… Кто знал, что нельзя подходить? Видно, все понадеялись, что предупредит его кто-нибудь другой, а теперь вон, стой, жди, пока они наговорятся. Уши, может, заткнуть? Но не заткнул. – Ох, отец, – сказал Нельо, – ох, отец. Ты не… – О, я ещё как да. Я ошибся и ошибусь ещё не раз. Ты за меня боялся и правильно делал. Нелегко, наверное, когда хочется навещать друзей и смеяться с девами, а нужно вечно проверять, в порядке ли дом? Я-то, по крайней мере, был один. Или мне было всё равно. А ты за всех волнуешься. Вот не знал бы Тьелко, что у них там произошло до этого – решил бы, что отец Нельо отчитывает. Отец, ну ты же сам учил извиняться, не было там такого тона никогда, ты же даже с нами с Курво не так говорил, хотя мы подрались, а Нельо… – Извини, – отец будто услышал его мысли, – прости, сын. Прости, Майтимо. Прости. Каждый раз, как я на тебя смотрю, я так радуюсь, что ты существуешь, что хочу всё в тебе улучшить – просто потому, что иначе начну бояться потерять, а бояться я ненавижу, вот и всё. Ого. Да отец сам его придушит, если узнает, что он случайно это слышал, или Нельо – первый. Нужно было откашляться и всё, Кано бы так и сделал, или пусть Хуан бы взвизгнул, но нет, ты ведь боялся их спугнуть? Стой теперь, слушай. Вот дурак. – Держи-ка вот, – сказал отец, – это тебе. Смертным, конечно, спасибо большое, но сын мне всё-таки важней. Мог бы и раньше хлопнуть дверью. – О, хлопни я раньше, ты бы только разозлился, вот и всё. – Ты, – сказал отец, как будто дальше там было какое-то обзывание, но он не продолжил, – ты, Нельо, наверное, прав. – Благодарю, отец. *** Отец подарил очень странную работу, и неизвестно, как успел её сделать – может, комната помогла – браслет как будто из сплетённых веток, только сначала они были полны жизни, и Нельо, в общем-то, легко представил их зелёными, упругими, и листья тоже были – и вдруг это всё сменялось сухостоем. Ломкие ветки, колючие ветки, смятый металл – какое-то искажение, разве такое носят? А дальше – просто гладкое пока. Такой трёхчастный браслет, только части слиты и переходят одна в другую. «Я ошибался, – сказал отец в осанвэ, – этого не отменить. Что-то останется испорченным и скомканным. Мне жаль. Можно попробовать жить дальше».