Глава 10: Про четыре ошибки.

I loved you with a fire red. Now it's turning blue, and you say. Sorry like the angel, heaven let me think was you. But I'm afraid Apologize — OneRepublic

POV Локвуд

      Я стоял перед дверью собственной квартиры, словно провинившийся ребенок, боясь зайти внутрь. Три выкуренные подряд сигареты вернули мое тело к реальности, но мозг оставался воспаленным, подобно ноющим мышцам после марафона.       Осознание произошедшего события пришло лишь со временем, когда я увидел льющийся свет из окон моего дома. Адреналин, что заряжал мое тело и помог мне расквасить лицо Хоффмана, полностью улетучился из крови, а на замену ему пришла пульсирующая боль в висках и заметная усталость. Так всегда бывало после особо опасных заданий, как и после грубого мордобоя.       Мне было абсолютно плевать на Хоффмана, разбитый нос — меньшее, что я мог сделать, такой подонок, как он, заслуживал кастрации и пожизненной социальной изоляции. Я больше переживал за Люси, точнее за ее реакцию на мои недавние действия. Сотни мыслей летали вокруг, словно кровососущие комары, но лишь одна ярко выделялась среди остальных, точнее обрывок фразы, брошенный острым ножом мне в спину:       «Люси тебе этого не простит».       Люси уже один раз простила меня, дав второй шанс нам и нашим отношениям, и больше всего я боялся, что она действительно меня не простит.       За все в этой жизни приходится платить, будь то спаленный дотла дом миссис Хоуп, либо последствия избиения литературного агента моей любимой девушки. Юношеские года давно закончились, а ответственность все росла и росла, и как бы тяжело ни ощущалось это бремя, ответный удар, пусть не от рук Хоффмана, мне еще предстояло вынести.       Я выдохнул три раза, по привычке сжимая зажигалку в кармане брюк, и вставил ключ в скважину, прокручивая его два раза.       — Люс, я дома! — крикнул я максимально естественным голосом.       Маленькая надежда на то, что она еще не знает об избиении, таилась на дне сердца и подогревала здоровую часть сознания, но она моментально погасла, когда я почувствовал абсолютную тишину в квартире.       Именно почувствовал: не журчала вода в ванной, не стучали каливши, не пахло едой или ее любимым шампунем с запахом яблок и меда. Ощущалось полнейшее, давящее скупое ничего.       Я скинул туфли, на которых свернулась хоффмановская капля крови, и, отгоняя тяжелые мысли, прошел вглубь квартиры, зовя Люси два раза подряд. Свет не горел нигде, кроме кухни, и я нашел мою девочку сидящей за столом с чашкой кофе в руках. Облегчение освободило мою грудь, но на замену ему вышла нарастающая тревога.       Первое, что меня насторожило в ее внешнем виде, — отсутствие синего халата и любой другой домашней одежды. Люси была одета в обычные черные брюки и серую майку, будто собралась идти на прогулку. А второе, за что зацепилось мое сознание, — запах кофе.        Запах чертового кофе в восемь часов вечера, уличная одежда вместо излюбленного синего халата. Куда она собралась?       — Милая, почему ты не отзываешься? Я уже подумал, ты куда-то пропала.       Ошибка номер один.       Я подошел ближе и поцеловал ее в висок, разворачивая ее лицо для поцелуя в губы. Но, к моему удивлению, она подставила щеку, даже не встречаясь со мной взглядом. К горлу подступил распирающий ком, а сгоревшая надежда превратилась в горку пепла.       — Присаживайся. — Люси указала жестом перед собой.       Я повесил пиджак на спинку стула, проглатывая камень в горле, молча упал на сиденье и закатал рукава рубашки. Если бы мне кто-то налил виски, я бы поцеловал этому несуществующему человеку руки. С непонятным удивлением я подметил, что на тех же местах мы сидели, когда подписывали договор о неразглашении, когда все только начиналось. Тыльная сторона ладоней саднила от сбитых костяшек, и я неосознанно потер руки, напрочь забывая про несмытую кровь.       Ошибка номер два.       Всхлипнув, Люси закрыла лицо ладонями, и сквозь руки проговорила:       — Пожалуйста, умой лоб и руки. — Если до этого она звучала сдержанно и отчужденно, сохраняя спокойствие, то сейчас она потеряла все остатки самообладания, теряя контроль над эмоциями.       Я подорвался и подбежал к кухонной раковине, открывая воду. Оранжевые струйки от засохшей крови стекали с моих рук и уплывали в слив. Пока я судорожными движениями тер лоб, новый адреналин, совершенно не похожий на тот, под которым я избивал Хоффмана, побежал по венам, и я приготовился к худшему.       Люси знает о случившемся, и она явно не в восторге.       Я вернулся на место перед ней, даже не вытерев руки, и уставился на ее лицо, серое и опущенное от невысказанный эмоций: маленькие ладони, словно руки молящегося, зажали нос, локти оперлись на стол, а плечи напряглись. Люси еще с секунду о чем-то думала, а потом хлопнула руками по краю стола, серьезным тоном говоря:       — Я хочу услышать твою версию.       — Если ты думала о Хоффмане что-то хорошее, можешь забыть об этом, потому что он моральный урод, — хрипло проговорил я. Мне жутко не хотелось посвящать ее во все детали того рокового диалога и проговаривать слова, которыми он обзывал ее.       — Я могу забыть о нем, потому что он больше не хочет работать со мной. Это очень серьезный скандал в издательстве, Локвуд, они могут разорвать со мной контракт, — отчаянно прошипела Люси.       Я сжал переносицу пальцами и зажмурился. Мыслей о таком исходе событий не было, когда я летел с кулаками на ее литературного агента. Один противный демон расхохотался и показал на меня пальцем, вызывая волну липкого стыда.       — Мне очень жаль, милая, у меня были причины, чтобы сделать то, что я сделал. — Я пожал плечами.       — Оправданны ли твои причины, чтобы отправлять человека в реанимацию? Это не призрак, которого нужно уничтожать со всем удовольствием. У тебя могут быть проблемы с законом! — Подорвавшись, она перешла на крик. Ее слова гудели в голове, как рой пчел.       — Он хотел от тебя большего, чем просто сотрудничество, я случайно услышал разговор. Хоффман опорочил твою честь перед мои глазами, ты предлагаешь просто стоять и слушать, как он обсуждает тебя и твое тело с каким-то знакомым? — Я поднял одну бровь, наклоняясь ближе к ее лицу. Руки уже высохли, поэтому я сжал край стола, дабы не подорваться, вторя ей. Налейте мне чего-то покрепче, пожалуйста, а то во рту жутко пересохло.       После моих слов Люси плюхнулась на стул и провела ладонью по лицу, зажимая челюсть пальцами.       — Я знаю, что он не самый приятный человек на планете, но мы бы могли придумать другой способ ему навалять, а ты все сделал сам, без моего ведома. — Она посмотрела мне прямо в глаза, так глубоко, что кровь в венах на мгновение застыла. — Я думала, что ты вырос, изменился и научился принимать взвешенные решения.       Ошибка номер три.       — Прости, милая, пожалуйста. — Я звучал так отчаянно и дешево, будто нераспроданная коллекция уродливых зимних пуховиков научилась разговаривать. Мои глупые извинения не имели веса в данном случае.       — Прости? Это все, что ты можешь сказать в свое оправдание? — Она поднялась на ноги, отодвинув стул, и хлопнула в ладоши, возвращаясь к повышенному тону, граничащему с плачем. — Да я не знаю, с какой стороны к тебе подкрасться, ты от меня что-то скрываешь, но я не могу понять что. Так было с комнатой Джессики, и сейчас что-то витает между нами. Я тебя не узнаю, Локвуд!       Никогда в жизни я не слышал ее в такой моральной агонии. Хотелось, чтобы ее слова не были правдой, но они были, и опять ее интуиция пробила версию. Упоминание моей мертвой сестры резануло по живому, словно клинок по горячему мясу, но это и рядом не стояло с ненавистью, которую я испытывал к самому себе.       Дар речи иссяк, словно кто-то отрезал мне язык, а ком в горле подступил тошнотой, когда я увидел, что Люси начала плакать.       — Я не могу с тобой сейчас разговаривать, я схожу с ума и просто не понимаю, что нахрен происходит между нами.       Ошибка номер четыре.       Она развернулась на пятках и вышла из кухни прямиком в коридор, где висела наша верхняя одежда. Я побежал за ней и ухватил ее за руку, а когда остановил, крепко прижал к себе, пытаясь успокоить содрогающиеся в рыданиях плечи.       Понимая, что я натворил, я старался загладить свою вину в судорожных телодвижениях. Мои губы целовали ее лоб и щеки, а пальцы вытирали ручейки горячих слез. Люси так горько плакала, что даже не сопротивлялась мне.       — Я люблю тебя, так чертовски сильно, не оставляй меня, прошу.       Я проговорил одно и то же, наверное, раз десять и был уверен, что мои слова смогут пригвоздить ее к месту и остановить истерику, но их явно не хватало, чтобы повернуть время вспять.       — Я тоже люблю тебя, милый, но ты должен отпустить меня сейчас. Мне нужно побыть одной, это мое желание, и если ты меня любишь, сделай, что я прошу, — отрезала она сквозь слезы.        Моя квартира мгновенно превратилась в то кафе, где я позволил Люси уйти впервые, даже ее прическа напоминала о том роковом эпизоде. Будто под властью потусторонней силы, я разжал руки и отпустил предплечья. Весь воздух из легких мгновенно пропал, а рот высушился подобно Сахаре. Я стоял в коридоре и смотрел, как она накидывает бежевый плащ и обувает ботинки.       Если эта сцена подкосила мой реальный мир, то ее поцелуй в прощальном жесте просто разорвал мое сердце на мелкие лоскуты. Она дождалась, пока я отвечу ей тем же, а потом выскочила из квартиры.       Мои демоны ехидно смеялись, пируя моим истерзанным сердцем, и, как только дверь захлопнулась, я позволил себе слезы.       В носу защипало, а грудь пронзило острыми шпилями. Лучше бы вместо Хоффмана избили меня, переломали мне все ребра и сломали нос десять раз, но Люси осталась бы рядом со мной. Чтобы остановить слезы, я запрокинул голову и глубоко вздохнул, зажмуриваясь. Мне стоило помолиться за свой рассудок и приберечь его, но аноним явно считал меня бессмертным. Телефон в кармане завибрировал, и я знал, что это он, предвестник моей скорой смерти. Вместо ехидных комментариев, непонятных наставлений или самодовольных слов я увидел неизвестный мне адрес, который еле смог прочитать:       «27 Rue Louise-Émilie de la Tour d'Auvergne, Paris».