10. Последствия

      Но все-таки, что же было дальше-то в Лондоне после того, как глубокой майской ночью Воланд покинул столицу, исчезнув вместе со своей свитой из Сэлвин-хауса?       Возможно, утром королева-мать и была в восторге от того, что бог исцелил пятерых ее родственниц. Но уже к обеду она додумалась до того, что лучше бы Господь явил свою милость как-нибудь по-другому. Или поступил бы так, как учили поступать самих Виндзоров — то есть, не сделал бы ничего. Лилибет и Марго, однако, встретили это соображение гробовым молчанием — правда, у каждой на это были свои причины.              Как были причины и у недовольства королевы-матери. Буквально через несколько часов после чуда, когда принцесса Маргарет уже столкнулась с последствиями собственного решения, а все остальные просто пребывали в недоумении, кто-то начал обзванивать все газеты и радиостанции Лондона. Звонили из клиники Эрлсвуд. Блеющий и всхлипывающий голос сообщал, что обладатель его, как сотрудник данной клиники, не должен был звонить, но он просто не может больше молчать. Произошло чудо! И чудо это наложилось на самую чудовищную несправедливость, какую сотрудники этот когда-либо видел! Господа журналисты, вы же в курсе, что королева-мать запихнула в дурдом психически больных родственников? Да, клинические идиотки, но все равно же люди! Одна из них даже записана уже мертвой! Да, вы проверьте-проверьте! Журналисты проверили. Действительно, одна из дочерей Джона Боуз-Лайона была давно записана как умершая.       К тому моменту, когда Маргарет немного пришла в себя, то есть к утру второго дня после бала, журналисты уже вовсю осаждали ворота Эрлсвуда. Конечно, королева-мать успела прознать, что они выдвинулись в сторону клиники. Конечно, она успела отправить всех своих родственниц в Гламис Касл. Однако скандал было уже не остановить. Журналисты все же сумели изловить некоторых оставшихся неназванными сотрудников клиники. Те стушевались, но сказали правду. Да, те пятеро были их пациенткам. И да, произошло чудо. Они все — Кэтрин, Нерисса и остальные — были больны. А затем…       Иногда, впрочем, журналисты сталкивались с людьми крайне странными и непроверенными. Так не повезло одному из наших знакомых — фотографу Фокси, прохиндею, который сумел запечатлеть на пленке самого Воланда. Фокси прибыл к Эрлсвуду вместе со своим коллегой-репортером, который затеял собственное расследование. И вот, в ближайшем к клинике пабе какая-то рыжая девица клялась и божилась, что королева-мать никогда и ни в чем не помогала своим родственницам. Девица была грубая, но очень хорошенькая. Она ссылалась на рассказы кого-то из своих знакомых работников клиники и говорила до крайности разумно. Фокси хотел щелкнуть ее для статьи. Девица отказалась — не хватало еще связываться с Виндзорами! «Вот еще! — сказала она. — Я теперь вот думаю, может, знакомая моя не договаривала что или перепутала. Что-то у них в психушке вскрылось, и вот теперь все узнали. А вдруг эти девки там всегда здоровые были. А их заперли. Может это потому, что они знали что-то такое». Репортер покивал, согласился. А Фокси, раз уж не вышло с фотографиями, решил, что девица разбитная и надо рискнуть. Он предложил ей еще пива и положил руку ей на зад. В те дни настроение у Геллы было не очень. Очнулся Фокси уже в больнице.       Чудо, произошедшее с родственницами королевы-матери, не только произвело фурор, но и заставило народ задуматься. Как-то слишком много странностей стало происходить в их королевстве в последнее время! Во-первых, родился Минотавр. А затем пропал, да еще и, как заголосили многие гадалки и маги, в ночь полнолуния. Впрочем, хозяина Минотавра интересовало скорее то, что тот пропал за два дня до открытия лабиринта, за который было уже уплачено.       О том, что в течение долгого времени по всей столице шел тяжелый гул самых невероятных слухов, очень быстро перекинувшихся и в отдаленные и глухие места провинции, и говорить не приходится, и слухи эти даже тошно повторять. У кого-то свиньи бросились с обрыва. Кто-то рассчитался оберткой от конфеты, когда был уверен, что это фунт. Кто-то слышал злобный женский смех в дуновениях ветра. А кто-то был уверен, что видел говорящего кота! Было это все или нет — да кто же его знает!       Но главными и самыми интригующими странностями для британцев были те, что происходили с их королевской семьей — семьей, возглавляемой помазанницей божьей. Это чудесное исцеление — а может быть все-таки результат многолетнего замалчивания? История темная, и от молчания дворца понятнее не становилась. Зато кое-что другое видела целая толпа народа — жаль, что все пленки, на которые были записаны нацистские распевания бывшего короля Эдуарда VIII, оказались таинственным образом утрачены. Сам Эдуард VIII перекладывал ответственность за то, что с ним произошло, на высшие силы. Люди недоумевали: если то, что произошло и с женщинами из семьи Боуз-Лайон, и с бывшим королем, было делом рук бога, то тот подавал крайне противоречивые сигналы.       «Бог дает знать, что монархия неправильна!» — кричал по барам какой-то потрепанный человек в клетчатом костюме. А как только к его словам стало прислушиваться все больше людей, женщина с томным низким голосом начала звонить по редакциям и сообщать о том, что в ночь майского полнолуния — ту самую ночь исцеления! — кто-то разгромил покои архиепископа, похитил личные письма королевы-матери, усыпил жителей Гламис Касла, а заодно и пролез в Букингемский дворец. Женщина указала на свидетелей тех событий, и свидетели вправду нашлись.       Кажется, все это было похоже на не слишком дружелюбные приветы от бога, но дворец и архиепископ ответили на все эти обсуждения молчанием. Большего повода, чтобы поверить любому законченному лгуну и сплетнику, народу было уже не нужно.       — Я все-таки вызвала монархический кризис, — шептала себе по ночам принцесса Маргарет, замирая от ужаса, а иногда и от восторга.       И действительно, чего только не обсуждалось этим летом. Главный интерес вызывали, конечно, девушки Боуз-Лайон. Кто-то правильно задумался о том, что больше всего событий ночи майского полнолуния было связано с королевой-матерью, но особо далеко эта версия не пошла. Кто-то захотел республику. Кто-то считал, что виноват всемирный заговор элит. Журналисты и расследователи всех мастей разбирали Эрлсвуд чуть ли не по кирпичику. Ученые осаждали королевскую семью письмами. В Лондон со всех сторон хлынули различные мистики. Церковь напирала на то, что к королевской семье пришла божья милость — ко всем, кроме отступника Эдуарда; впрочем, разгром, учиненный разошедшимися ведьмами, церковь объяснить затруднялась. Глядя на все это безобразие, Папа Римский радостно потирал ручки.       Было еще многое, всего не вспомнишь. Было большое брожение умов. Иногда Елизавета задумывалась о судьбе Николая II.       А вот о чем ни принцесса Маргарет, ни ее семья, ни вообще кто-либо в Великобритании не узнал, так это о том, что за несколько ночей до бала то ли сон, а то ли видение посетило одновременно Никиту Хрущева, Георгия Маленкова и маршала Георгия Жукова. В этом видении их старый враг Лаврентий Берия, окруженный толпой какой-то нечисти, пугал их, подмигивал, звал за собой, подманивал, грозил ГУЛАГом… Если у кого из пострадавших оставались еще волосы на голове, то прядь из них точно наутро оказалась седой.       Только несколько человек во всем Лондоне понимали, что на самом деле произошло в ту ночь. Одним из них был Тони Армстронг-Джонс, который, прочитав все эти новости, просто отложил газету и глубоко задумался. Неудивительно, что негодяи, встреченные им в Сэлвин-хаусе, устроили такое! Интересно, а Маргарет участвовала во всем этом безобразии? Задумчивость эта продлилась буквально пару минут, а затем мистер Армстронг-Джонс моргнул и вернулся к своим делам.       Но кто, кроме Тони Армстронг-Джонса, мог заподозрить прекрасную принцессу в причастности к событиям той ночи? Никто! Разве что самый сумасшедший конспиролог мог бы. Да и то не стал!       А сама принцесса могла быть благодарна скандалу только за одно — он ее взбодрил. Произошедшее в ночь майского полнолуния и его последствия заставили каждого члена королевской семьи активно шевелить мозгами. Маргарет казалось, что и не думала бы она о Воланде и его свите вовсе, если бы ее не заставляли постоянные обсуждения скандала. Вот только горничная ее, которой как-то раз почти попало переполненной пепельницей по голове, эти соображения вряд ли бы разделила.       Впервые зайдя в церковь после майского полнолуния — не в Вестминстерское аббатство, а просто в какую-то случайную маленькую церквушку на окраине Лондона — Маргарет испугалась, что раздастся гром, и Господь поразит ее молнией. Или что ее плоть пойдет нарывами, ожогами и пятнами, и в конце концов слезет с нее. Или что… Но нет. Не произошло ничего необычного, только священник, узнав принцессу, вытаращил на нее глаза.       Тони, затем Воланд и все связанное с ним, скандал… Несчастья 1959 года не спешили заканчиваться, потому что вскоре после своего дня рождения, когда осень уже почти вступила в свои права, принцесса Маргарет получила письмо от своей первой любви — Питера Таунсенда. Она постояла в нерешительности, глядя на подпись на конверте, затем резко вскрыла его и впилась взглядом в строки. Питер собирался нарушить данное ей обещание. Он собирался жениться на своей секретарше. На девчонке, не дожившей еще и до двадцати лет.       Одним молниеносным движением Маргарет сбросила вазу с цветами на пол, и та разлетелась на мелкие кусочки. Принцесса закричала, зовя горничную, требуя выпивки. Рухнула на кровать, сжимая виски. Еще не было и десяти утра.       Горничная выполнила просьбу с абсолютно каменным выражением лица и удалилась. То, что у принцессы совсем поехала крыша, больше не волновало девушку, потому что тот день был ее последним в Кларенс-хаусе. За последние три месяца из резиденции королевы-матери разбежалось много слуг. Они и рады были бы работать у бывшей королевы, почти всегда любезной и приятной. Но вот характер ее дочери после того нервного срыва окончательно испортился. Старая гвардия припоминала резкие манеры короля Георга, но тут дела обстояли в разы хуже. Слуги этого больше терпеть не хотели и не могли.       Елизавета краем уха слышала, что у Маргарет все не очень гладко, но ей было не до того. Через несколько недель после начала скандала королева обнаружила, что наконец-то беременна. Радость омрачилась тем, что момент был крайне неподходящим, и из-за нервов Елизавета чувствовала себя хуже, чем в предыдущие беременности. Скандал и ожидание того момента, когда он рассосется, выматывали королеву. Дел было море, и она почти перестала видеться с сестрой.       Впрочем, Маргарет напросилась на завтрак в Букингемский дворец уже на следующий день после того, как Питер прислал ей письмо. Конечно, она не собиралась говорить Лилибет, что после такого напросилась бы и на предложение от любого, с кем была бы сейчас в отношениях; вот только отношений не было, как не было уже и желания их завести. Не сказала она и том, что когда-то ожидала, что это лето будет другим. Но, ожидая ответного признания, о браке Питера Маргарет рассказала.       — Ой, сочувствую, — покраснела Елизавета. — Это… неприятно, должно быть. А как у тебя, кстати, дела… с Воландом?       Маргарет уставилась на нее долгим и невероятно много говорящим взглядом.       — Господин Воланд давно уехал. Я думала, ты это сама поняла.       — Я надеялась на лучшее, — Елизавета опустила глаза и с преувеличенным вниманием уставилась в свою чашку чая.       — И плевать, — отрезала Маргарет. — Его образ жизни не подходил мне, а мой — ему. Да и, Лилибет, разве ты бы не расстроилась, если бы я уехала из Англии?       Елизавета с радостью ухватилась за брошенную соломинку:       — Конечно, конечно бы расстроилась! Как было бы ужасно, если бы ты уехала в Германию! Эта их кислая капуста…       — И столица, поделенная на сотню частей.       — И, откровенно говоря, язык. Бррр.       Сестры занялись едой. Немного помолчали, но Елизавете давно надо было кое-что рассказать. Она ожидала, что Маргарет разозлится, но та лишь пожала плечами.       — Поздравляю, — небрежно бросила она. — Уже три месяца! Почему не сказала раньше?       — Я боялась, что потеряю его, — опустила глаза Елизавета. — Слишком тяжело мне далось мне это лето.       — И все равно прекрасно, что ты беременна, — внезапно Маргарет просияла, — просто замечательно, потому что я тоже хотела кое о чем с тобой поговорить. Как видишь, что-то у меня не клеится. Питер, Билли, Тони, Воланд…       — Маргарет! Ты еще найдешь…       Маргарет резко выставила перед собой руку, и Елизавета от неожиданности замолчала, пораженная грубостью сестры.       — Не стоит. На Воланде я должна остановиться. Он вобрал в себе лучшее от Питера и Тони. Какой смысл искать дальше? Я… просто поверь, что никто не делал для меня то, что делал он. Просто возникли некоторые сложности. Извини, если прозвучит нелепо, но зачем есть еду из столовой для бедных после десятка настоящих пиров?       — Иногда это может понадобиться, чтобы не умереть от голода, — заметила Елизавета и сунула в рот последний кусочек тоста.       Маргарет ухмыльнулась:       — Для борьбы с голодом не обязательно подпускать кого-то слишком близко. Не та надобность. Я заслуживаю лучшего. И не только потому, что я принцесса.       — Конечно, заслуживаешь, — подтвердила Елизавета.       — И теперь, когда я отказалась от мужчин, я хочу быть только с вами — с моей настоящей семьей. И смотри, как прекрасно получается. Тебе нужно будет полгода на отдых и восстановление. Что ты на это скажешь, Лилибет? — спросила Маргарет.       От гнева у Елизаветы перехватило дыхание. Так и знала! Она еще и поэтому не хотела говорить младшей сестре, потому что знала, что та почувствует момент. Вопьется всеми пальцами в славу и обязанности, которые полагались Елизавете по праву рождения. Да еще в какое время! Во время, когда их семью и так сотрясают скандалы! Когда даже бог то ли оставил их, то ли наоборот стал присутствовать в их жизни слишком явно — так, как не бывало с библейских времен. Маргарет будет только подливать масла в огонь общественного негодования!       — Может быть, сейчас я смогу порадовать людей, — сказала Маргарет. Маргарет с ее нравом, который становится хуже из месяца в месяц, из года в год. Чем она может порадовать людей — сплетнями о своих похождениях? Модными украшениями и платьями? Подколками в сторону министров и членов семьи? Дрессированным котом своего бывшего любовника?       — Нет, — твердо сказала Елизавета и с удовлетворением увидела, что рука сестры начинает дрожать. — Когда я уже не смогу появляться на публике, меня заменит мама. Прости, Марго. Сейчас я не доверяю одиночные выходы даже Филиппу. Он, как ты знаешь, не слишком сдержан на язык, особенно при разговорах с представителями стран Содружества.       Лицо у сестры стало таким, будто ответ Елизаветы стал для нее настоящей неожиданностью. Неужели она и вправду надеялась, недоумевала королева? Ей казалось, что разговор этот они повторяли уже сотни раз, и все с одним результатом.       — И ты не передумаешь? — сдавленно спросила Маргарет. — Короне же нужна я. В глубине души мы всегда это понимали.       — Нет, — покачала головой Елизавета. — Короне нужна наша мама с ее тактом, с ее приверженностью традиции. Твоя современность сейчас не успокоит людей, которые и так натерпелись от всего этого беспорядка. Марго, пожалуйста, не думай лишнего. Не в тебе дело. Да и твои обязанности останутся при тебе. А еще твоя благотворительность. Ну и разве не прекрасно иметь время на все свои увлечения? Я бы так хотела больше времени проводить с собаками и лошадьми!       — Я тону, — вырвалось у Маргарет. — После всего, что произошло в этом году, после скандала, после Тони, и Питера, и… Воланда. Я не знаю, как мне жить дальше! Прошу тебя, Лилибет, загрузи меня работой, чтобы у меня не оставалось времени думать обо всем этом, чтобы дни бежали друг за другом, и время просто… меня бы излечило.       — Маргарет, я с радостью сделала бы это, если бы могла, — отозвалась Елизавета. — Но корона сейчас стоит на грани катастрофы. И мы должны поставить ее интересы выше собственных. Как всегда.       — Как всегда, — отозвалась Маргарет. — И я всегда ставила. Из-за короны я отказалась от любви.       — Я знаю, — мягко отозвалась Елизавета, не улавливая уже, впрочем, о чем говорит ее сестра.       Фагот с Геллой, которые наблюдали за этой сценой через глобус, переглянулись, ухмыльнулись, чокнулись. Воланд никогда не следил за тем, что делают его приближенные в то время, когда они были ему не нужны. Да и приставать к любым жителям Лондона он уже тоже не запрещал. Вот парочка и устроила себе полноценное развлечение на целое лето. Они не собирались вредить бывшей королеве бала, нет-нет! Хотя бы из уважения к своему господину. А вот посмотреть на то, как Маргарет будет извиваться от тоски, да и напакостить ее семейке, которая так помешала Воланду, они были вовсе не прочь. До революции, конечно, доводить не собирались, но пощипать корону за бочок было приятно. Если же что из их действий заденет принцессу…       — Сопутствующий ущерб, — пожал плечами Фагот.       — Как печально, — Гелла молитвенно сложила руки. Минуту они с Фаготом провели в молчании. А затем дико расхохотались.       Вскоре после этого разговора Елизавета поехала в Гламис Касл, куда поселили их излеченных родственниц, за ней увязалась и Маргарет. Королева с девушками Боуз-Лайон уже виделась и переговорила, теперь это же предстояло и принцессе. Уже не на фото, вживую, Маргарет увидела не тех жалких больных, а женщин с гладкими лицами и живыми умами. Женщин, которые несмотря на солидный возраст, выглядели так, будто жизнь их только начиналась. Принцесса узнала, что всех пятерых теперь обучают, ведут по школьной программе, и каждая делает огромные успехи. Очень талантливы, говорили учителя, впитывают окружающий мир как губки. Психологически, конечно, незрелые, но что же поделать с отсутствием жизненного опыта.       Но в чем-то они стали намного более зрелыми, отметила Маргарет при встрече. Больше и речи не было бы о том, что сестры приседали бы перед телепередачей или хранили у своих кроватей банки из-под печенья с портретом королевы. Теперь они слишком умны, что любить нас так, подумала Маргарет.       Показалось ли принцессе, что перед тем, как она распрощалась с сестрами, Кэтрин как-то странно на нее посмотрела, а затем подмигнула? Маргарет очень хотелось бы узнать, помнят ли что из той ночи ее родственницы, особенно Кэтрин с Нериссой, но она не посмела об этом заикнуться. И уже через пять минут, пораженная тем, что увидела, принцесса в своей комнате шептала совсем другие слова:       — Великий, великий Воланд. Щедрый, великодушный, благородный… Пожалуйста, прошу тебя, давай поговорим.       Все это очень напоминало тот ритуал, который каждый вечер проделывала Елизавета. Уже переодетая ко сну, она вставала на колени у кровати и обращалась к богу. Молилась. И после того, как королева поднималась на ноги, также случалось ничего.       Маргарет не знала, как ей жить дальше, но как-то жила, руководствуясь соображением, что любая боль проходит. Ничего не менялось. Скандал преодолел свой пик и стал спадать после того, как одна из сестер Боуз-Лайон подтвердила, что все они действительно внезапно исцелились, и кто это мог совершить, если не бог? Причем, Кэтрин сделала это, ни с кем не советуясь, что навлекло на нее выволочку от королевы-матери, которую девушка выслушала с абсолютно скучающим выражением лица. «Я хотя бы что-то сделала. Да и вообще могла бы сделать только хуже», — высказала Кэтрин. Королева-мать чуть было не задохнулась от возмущения.       Чем меньше упоминаний было в газетах, тем дальше Маргарет смогла убрать воспоминания о Воланде и бале. Иногда она будто бы не вспоминала о них неделями. Но однажды эту тщательно выстроенную плотину прорвало. Случилось это в майское полнолуние 1960 года.       Еще с утра Маргарет чувствовала какое-то беспокойство. Ее тоска росла весь день и вечером достигла своего предела. Она была в Кларенс-хаусе одна — мама уехала к своим друзьям. Колин и Энн звали принцессу провести вечер вместе, но она отказалась. Вместо этого она приказала разложить ей шезлонг на лужайке за домом, легла в него в компании сигарет и бутылки виски и уставилась на луну. Случайный свидетель мог бы увидеть, как принцесса Маргарет беспокойно вертит головой, блуждающими глазами ловит что-то в воздухе, всплескивает руками в какой-то тоске. Услышал бы он только как она бормочет:       — Эх я, дура. Зачем, зачем я не улетела с ними? Чего испугалась? Ведь у меня же совершенно ничего нет. И так теперь и будет до конца… Ведь так? Я знаю, что ты слышишь меня. Ты был прав. Тогда я сказала такое… Прости меня…       Но никто не появился. Ночь была очень теплой, и Маргарет задремала прямо в шезлонге. Через час какая-то холеная ручка с красными ногтями — ручка, очень не чуждая мелких пакостей — высунулась прямо из воздуха, столкнула принцессу на траву и убралась прочь. Разбудил принцессу уже садовник: не привыкнув к тому, что на лужайке что-то валяется, он принялся поливать траву и очень изумился, когда услышал проклятия и визг. Еще секунду назад садовник был готов поклясться, что не видел даже шезлонга!       Такое раннее и резкое пробуждение необыкновенно взбодрило Маргарет. Она вбежала в свою спальню, стуча зубами. Уставилась на себя в зеркало, не веря тому, как провела прошлую ночь. И внезапно поняла, что прошел уже год. И как он прошел? В каком-то тумане. Сейчас же она видела картину ясно, как никогда. Пора уже принять, что с Воландом ей не поможет никакое Ми-6, и что теперь, скорее всего, она его никогда больше не увидит.       — Значит, я должна взять себя в руки, — сказала принцесса. — И попробовать… что-то… Но что?       Ответ был нужен, и как можно скорее. Весь последний год Маргарет затухала в Великобритании, мучилась, страдала. Хорошим решением было сменить обстановку. Так принцесса приняла давнее приглашение своей лучшей подруги и отправилась на Мюстик — остров в Карибском море, который Колин приобрел несколько лет назад. Именно этот остров частенько отбирал у Маргарет Теннантов, которые уже пару лет фактически жили на два дома.       Маргарет знала, что на Мюстике еще ничего не готово, поэтому вначале не слезала с королевской яхты — наоборот, в первый вечер позвала хозяев к себе. Конечно, те сразу же оккупировали ванну, однако принцесса успела как следует рассмотреть растрепанную Энн и чумазого Колина, и вид их ей, как ни странно, понравился. И понравился настолько, что вскоре она решила сойти на берег, и ознакомиться со всем, что могли предложить ей Теннанты — с консервами из банок на ужин, с отвратительным местным алкоголем, с мышами, которые прыгали так высоко, что Маргарет тут же прозвала их «летучими». С морем, пляжем, зеленью и солнцем. С расслабленностью и свободой.       Энн Гленконнер была в восторге от непосредственной радости подруги. И все же она видела, что что-то до сих пор идет не так. Маргарет не любила делиться своими переживаниями, поэтому Энн могла только гадать, в чем главная причина ее печали; впрочем, версия леди Гленконнер была не так уж далека от истины. Принцесса все так же шутила, все так же развлекала своих друзей, но леди Энн не могла не заметить, как улыбка ее подруги иногда становится вымученной, и каким грустным кажется ее одинокий силуэт на личном пляже. И в один из вечеров, когда принцесса Маргарет поднялась на ночь на борт своей яхты, Энн серьезно поговорила с мужем. Колин только хлопнул себя по лбу. Удивился, как это раньше сам не догадался!       В последний вечер перед отплытием королевской яхты Энн, Колин и Маргарет собрались вместе, чтобы попрощаться и выпить гадкий алкогольный напиток из гибискуса — ничего другого у Теннантов просто не было.       — Мэм, — обратился к принцессе Колин, — через пару месяцев грядет ваш юбилей.       Маргарет поморщилась, отмахнулась. Вот радость-то, скажешь тоже!       — И мы хотим сделать вам подарок. Вы предпочтете получить маленькую коробочку или участок земли?       Маргарет подняла голову от мерзкого напитка, и Энн заметила, как ее глаза блеснули. Принцессе нравился Мюстик. Нравилось все в нем. Нравилось то, что ее настоящие друзья были рядом. Она не думала ни секунды.       — Думаю, участок будет чудесным подарком! А дом к нему прилагается?       Колин замялся. Увы, мэм, наша хижина в вашем распоряжении, а больше на Мюстике ничего и нет.       — Я построю вам дом, — сказал Колин, и впервые за долгое время Маргарет широко и искренне улыбнулась.       И, несмотря на то, что принцесса планировала уехать уже завтра, она осталась на Мюстике, да и вести себя стала совершенно по-другому. Колин и Энн диву давались — Маргарет перестала прятаться на королевской яхте или личном пляже, а теперь все время оставалась с ними. Но смущало их не это — принцесса совершенно не мешала Теннантам! — а то, как легко она смирилась со всеми неудобствами, которые сопровождали их жизнь на острове. Она принимала душ из ведра на дереве. Она сидела на тростниковом кресле и читала строго до наступления темноты — электричества у Колина и Энн тоже не было. Она не кричала, когда мышь скакала совсем рядом с ней. Она спокойно относилась абсолютно ко всему, и дело было не в том, что принцессе не подобало жаловаться. А в том, что с души ее наконец упал тяжкий груз, ведь Колин Теннант подарил ей не участок, а будущее.       По вечерам Маргарет обсуждала свой будущий дом с Колином. Они планировали, как все там будет устроено, выбирали строителей и дизайнера. Потом играли в карты, и Маргарет выигрывала так часто, что Колин был на грани истерики и даже уже в глубине души хотел, чтобы гостья отбыла домой.       На Мюстике не было журналистов, и новости из внешнего мира Маргарет не тревожили. Энн была рада, что принцесса расслабилась и отдыхает. Колину нравилось, когда его старая подруга была рядом. Елизавета и королева-мать были поражены не меньше Теннантов, но считали, что пусть все идет, как идет, лишь бы без скандалов.       В начале августа Колин, Энн и Маргарет направились смотреть место будущего дома. Дорога оказалась настолько непростой, что маленькая группка была готова уже сдаться. Подъем в гору изматывал, колючки драли одежду, а жаркий воздух заставлял задыхаться, но решимость принцессы толкала компанию вперед. В тот день Маргарет представляла собой странную картину: на ней была большая хлопковая пижама Колина с завязанными на запястьях и щиколотках веревках — чтобы слепни и оводы не заползли. Дополняли картину большие темные очки, соломенная шляпа и счастливая улыбка.       Воображаемый дом Колин разметил деревянными колышками. Важный и довольный, он ходил вокруг и рассказывал Маргарет и Энн, как все тут обустроит. Но как только Колин отвернулся, Маргарет хитро улыбнулась и вытащила все его колышки.       — Что вы делаете, мэм? — удивился Колин.       — Думаю, мне понадобится чуть больше земли, — сказала Маргарет. — Нужно поставить сторожки для офицеров службы безопасности.       — Мээээм, — простонал Колин, а все-таки Маргарет свое получила! Нет, она все же не забыла, что еще принцесса, подумала Энн.       Конечно, она не забыла, но, увлекшись планированием первого в жизни собственного дома, Маргарет хотя бы начала отходить от событий прошлой весны. Как жаль, что она все же не могла остаться на Мюстике навсегда! Дом был еще даже не начат, она не могла вечно пользоваться гостеприимством Колина и Энн, да и в Англии ее ждали какие-никакие, а дела. И к своему тридцатилетию Маргарет Роуз вернулась домой, везя с собой загар и широкую улыбку. По крайней мере, одно она могла сказать наверняка — это было отличное лето!