Часть 29. Трещины.

      Тревога, поселившаяся в Гарри после разговора с Малфоем, не была беспочвенной. Альгиф Уинстон действовал не как грубый оккупант, а как искусный садовник, который знает, что сорняки легче вырывать, пока они маленькие, а лучше всего — сделать так, чтобы полезные растения задушили их сами.       Первым признаком надвигающейся бури стал Майкл Корнер, рэвенкловец шестого курса. Умный, тихий, один из тех, кто присоединился к отряду после изгнания Амбридж, привлечённый идеей знаний, а не драматизмом. На одной из открытых тренировок, где отрабатывали щитовые барьеры, он допустил ошибку, едва не получив обратный удар заклинанием. Гарри поправил его резко, сгоряча — уставший, натянутый как струна после ночных бдений над усилением сетевых связей.       — Соберись, Корнер! Здесь ошибаться нельзя — подведешь всех!       Майкл лишь молча кивнул, покраснев до корней волос. Но Гарри через медальон уловил острую вспышку обиды и стыда.       На следующий день Уинстон, «случайно» зашедший в библиотеку, присел за стол, где Майкл корпел над сложным гримуаром по древним рунам.       — Трудная тема? — мягко спросил советник.       — Не без того, — буркнул Корнер.       — Знаете, в министерском архиве есть несколько уникальных комментариев к этому трактату. Если хотите, я могу организовать доступ. Вижу, вы человек вдумчивый. Такие, как вы, часто видят картину целиком, в то время как другие… увлекаются азартом противостояния.       Лесть была тонкой, как игла. Уинстон не критиковал Гарри, не ругал отряд. Он просто намекнул, что есть иной путь к знаниям — тихий, уважительный, без публичных разносов. И предложил помощь. Когда через два дня Майкл Корнер не явился на тренировку, никто не удивился — у всех бывает много дел. Но Гарри почувствовал холодок через сеть. Связь с медальоном Корнера была жива, но стала приглушённой, словно её накрыли толстым стеклом.       Вторым звоночком стал Захария Смит. После своего невольного геройства он какое-то время ходил окрылённым, но слава — штука непостоянная. Уинстон, присутствуя на матче по квиддичу, где Захария неудачно пропустил шайбу, при всех похлопал его по плечу:       — Не везёт? Бывает. Главное — не сдаваться. Кстати, у меня есть билеты на финал лиги в Лондоне. Не хотите сходить? Как раз есть пара лишних.       Предложение было сделано так, будто это мимолётная прихоть, а не расчётливый шаг. Захария, польщённый вниманием «важного чиновника», согласился. После поездки он стал заметно чаще бывать в кабинете Уинстона «за советом по карьере». Его медальон в сети Гарри теперь излучал странную, вибрирующую неуверенность — гордость, смешанную с чувством долга перед отрядом и головокружением от новых перспектив.       Но главный удар пришёлся с неожиданной стороны.       Дафна и Гарри сидели в пустом классе после тренировки. Она перевязывала ему руку — он в порыве отработать новый приём сломал манекен и оцарапался о щепки.       — Ты слишком жёстко давишь на них, — тихо сказала Дафна, затягивая бинт. — На Майкла, на Захарию. Они не мы, Гарри. У них нет твоей кожи, закалённой Дурслями и Волан-де-Мортом. Они видят в тебе лидера, а ты их отталкиваешь.       — Я не отталкиваю, я требую, чтобы они становились лучше! — вырвалось у Гарри, и он тут же пожалел о вспышке. — Прости. Я просто… боюсь. Уинстон ходит вокруг, как голодный кот. И я вижу, как он смотрит на них. Ищет слабину.       — А ты эту слабину ему и показываешь, — возразила Дафна, но не со злостью, а с болью. — Ты сражаешься с призраком, которого сам же и создаёшь своей подозрительностью. Поверь им. Хотя бы немного.       Она закончила перевязку и прижала его ладонь к своей щеке.       — Я верю в тебя. Но я боюсь, что в этой войне ты начинаешь становиться тем, с кем борешься — человеком, который видит только угрозы.       Её слова ранили, потому что были правдой. Гарри обнял её, вдыхая знакомый аромат её волос, пытаясь найти в нём точку опоры.       — Что мне делать? — прошептал он ей в волосы.       — Будь лидером, а не командиром. Доверяй своей сети. И… доверься мне.       Они договорились вечером вместе пройтись по соединениям медальонов, проверить стабильность сети. Но вечером Дафну вызвал отец через семейный камин — срочное дело в поместье. Она улетела, пообещав вернуться к утру.       А ночью случилось непоправимое.       Кто-то проник в комнату по требованию . Не через пароль — зал открывался для любых собраний, — а значит, кто-то из тех, кто знал о нём, провёл туда постороннего. Или действовал сам.       Были украдены не деньги, не ценности. Были похищены два блокнота с планами тренировок, расписанием дежурств отряда и… черновик схемы сети медальонов, который Гарри в минуту слабости набросал в попытке оптимизировать соединения. Он хранил его в потайном отделении сумки, но, видимо, недостаточно потайном.       На месте осталась лишь записка, написанная чужой рукой на дешёвом пергаменте: «Единство, построенное на страхе ошибки — это диктатура. Спасибо за уроки. Один из многих».       Утром, когда пропажа вскрылась, в отряде начался переполох. Все обвиняли друг друга, в воздухе витали подозрения. Гермиона рыдала от ярости и бессилия — часть планов была её авторства. Рон метался, предлагая немедленно устроить допрос с пристрастием. Фред и Джордж выглядели необычно серьёзными — даже их не тянуло на шутки.       Гарри стоял посреди хаоса, чувствуя, как ледяная пустота заполняет его изнутри. Предательство. От кого? Майкл? Захария? Кто-то ещё? Его медальон, обычно излучавший тепло связи, теперь казался тяжёлым и холодным. Он попытался прощупать сеть — связи были на месте, но сквозь них пробивался новый, чужеродный оттенок: страх, вина, паника. Предатель был среди них и сейчас дрожал, чувствуя тяжесть поступка.       Именно в этот момент в Усмехающийся зал вошёл Альгиф Уинстон. Не один, а с тем самым суровым аврором, что сопровождал комиссию. Лицо советника выражало озабоченность и участие.       — Мне только что сообщили о краже. Это возмутительно! В стенах школы! — Он обвёл взглядом потрясённых учеников. — Я понимаю ваше расстройство. Доверие — самая хрупкая вещь. Аврор Торн поможет провести расследование. Мы найдём того, кто это сделал.       Предложение было логичным, правильным. И смертельно опасным. Пустить министерского аврора рыскать по следам, допрашивать учеников — это означало вывернуть отряд наизнанку, легализовать вмешательство министерства в их внутренние дела.       Гарри собрал всю волю в кулак.       — Благодарю за предложение, мистер Уинстон. Но мы разберёмся сами. Это внутреннее дело отряда.       Уинстон мягко улыбнулся, но в его глазах мелькнула сталь.       — Гарри, я восхищаюсь вашим чувством ответственности. Но речь идёт о краже.              Возможно, о промышленном шпионаже. Это уже компетенция министерства. Не отказывайтесь от помощи.       Напряжение в зале достигло предела. Все смотрели на Гарри. Он видел в их глазах смятение, страх, ожидание решения. Он не мог отказаться от помощи, не выглядев тираном, скрывающим что-то. Но не мог и принять её, не подписав приговор своему же движению.       И тут раздался спокойный, звонкий голос:       — Мистер Уинстон, прежде чем привлекать авроров, не лучше ли обратиться к директору? В конце концов, это территория школы, и подобные инциденты должны расследоваться в соответствии с внутренним уставом Хогвартса.       Это была Дафна. Она стояла в дверях зала, бледная, но собранная, в дорожной мантии, с ещё не растаявшими снежинками в волосах. Она успела вернуться.       — Процедура существует не просто так, — продолжала она, подходя к Уинстону. Её взгляд был холодным и вежливым. — Я уверена, профессор Дамблдор будет рад сотрудничеству, но в рамках установленных правил. Не так ли?       Уинстон замер на мгновение, оценивая её. Он явно не ожидал такого чёткого, процедурного отпора.              — Безусловно, мисс Гринграсс, — наконец произнёс он, слегка склонив голову. — Вы совершенно правы. Я лишь хотел помочь. Тогда я оставлю это в ваших руках. Но, пожалуйста, не стесняйтесь обратиться, если потребуется содействие.       Он удалился вместе с аврором, оставив зал в гробовой тишине. Дафна подошла к Гарри.       — Я всё узнала от Джинни по пути. Что случилось?       — Предательство, — хрипло сказал Гарри. — Кто-то из своих.       Она кивнула, затем обернулась ко всем.       — Все, у кого есть ключ от этого зала или кто знал, где Гарри хранит записи — останьтесь. Остальные — занятия отменяются. Разойдитесь. И помните — паника и подозрения сейчас играют на руку только тем, кто это устроил.       Её холодная, аристократичная уверенность подействовала. Толпа стала расходиться. Остались лишь ближайший круг: Рон, Гермиона, близнецы, Невилл, Джинни, Луна и ещё пара человек.       — Что будем делать? — спросил Рон.       — Мы найдём его. Или её, — сказала Дафна. — Но не через допросы. Через сеть. Все уставились на неё.       — Гарри чувствует эмоции через медальоны, верно? — пояснила она. — Значит, предатель сейчас в ужасе. Или в эйфории. Его эмоции будут выделяться. Нужно не искать виноватого, а предложить путь назад.       — Простить? — возмутился Фред.       — Не простить. Дать шанс признаться, — поправила Дафна. — Публично. Без последствий со стороны отряда. Пусть Уинстон и министерство останутся ни с чем. Гарри смотрел на неё, и ледяная пустота внутри начала отступать, сменяясь жаром благодарности и любви. Она не только пришла на помощь. Она предложила решение, которое сохраняло их целостность.       — Да, — сказал он твёрдо. — Объявляем общее собрание завтра. Скажем, что понимаем мотивы, что предлагаем диалог. И ждём.       План был рискованным. Но он сохранял их достоинство.       Позже той же ночью, когда все разошлись, Гарри и Дафна остались вдвоём в опустевшем зале. Он обнял её, прижавшись лбом к её плечу.       — Ты спасла нас сегодня.       — Я спасала нас обоих, — прошептала она в ответ. — Потому что я видела, кем ты становишься. И мне было страшно. Не за отряд. За тебя.       Они стояли так, в тишине, и Гарри впервые за много дней почувствовал не тяжкое бремя, а просто усталость. И надежду.       Надежду, что даже трещину в самом крепком кристалле можно заполнить светом, если вовремя заметить её. И что предательство одного не должно разрушить веру в остальных. Но в тёмном окне зала, отражавшем их фигуры, на мгновение мелькнуло другое отражение — чьё-то бледное, испуганное лицо, прижавшееся к стеклу снаружи, и тут же исчезнувшее.       Кто-то слушал. Кто-то наблюдал. Игра была далека от завершения.