Часть 32. Притяжение

      После видения. жизнь в Хогвартсе раскололась надвое. Официально — уроки, квиддич, приготовления к СОВ. Неофициально — жёсткие, почти жестокие тренировки под руководством Грэйема Ли’Эрань, который стал для Гарри не просто наставником, а опорой.       Их отношения за лето и осень эволюционировали от настороженного ученичества до глубокой, семейной связи. Грэйем оказался не только гениальным артефактором, но и терпеливым, мудрым учителем с потрясающим чувством юмора.       — Снова, Поттер! — гремел его голос в подземной лаборатории, где они отрабатывали создание мгновенных защитных артефактов. — Твой энергетический контур дырявый, как решето! Даже гоблин со спирным дыханием сплетёт аккуратнее!       — Я стараюсь, учитель! — огрызался Гарри, вытирая пот со лба, но в углу рта играла улыбка. Эти перепалки стали их ритуалом.       — Стараешься? Мой умерший кактус старался больше! Думай пальцами, мальчик! Магия — это не только разум, это мышечная память души!       Грэйем мог быть суровым, но он никогда не унижал. Его критика всегда вела к росту. А вечерами, за чашкой крепкого чая с пряностями, который он привез из своих странствий, он рассказывал истории о семье. О том, каким озорным и талантливым был Джеймс в его возрасте. О светлой, упрямой Лили, которая могла часами спорить о магической теории, но всегда заканчивала тем, что пекла яблочный пирог для всех.       — Ты в неё весь, — как-то сказал Грэйем, разглядывая Гарри после изнурительной тренировки. — Та же ярость в глазах, когда что-то не получается. Та же упрямая складка на лбу. Но ум… ум у тебя от неё. Проницательный. Видит суть.       Эти моменты сближали их сильнее любых заклинаний. Гарри научился читать настроение деда по тому, как тот поправлял рукав халата или теребил печатку на пальце. Грэйем, в свою очередь, научился видеть за маской решительности Гарри — усталого, перегруженного юношу, который нёс на плечах неподъёмную ношу.       Он стал для Гарри тем, кем должен был стать с рождения: семьёй. Не заменой отцу, а своей собственной, уникальной опорой — строгой, насмешливой, бесконечно преданной. И именно поэтому, когда в Гарри вновь начала вселяться та леденящая, навязчивая тяга к Залу Пророчеств, он попытался бороться. Ради Дафны. Ради друзей. Ради Грэйема, который вложил в него столько сил. Он заглушал голос в голове тренировками до изнеможения, работой над артефактами до тех пор, пока пальцы не отказывались слушаться.       Но давление нарастало. Шрам жил своей жизнью — постоянный, нудный гул, фоновая боль, которая стала привычной, как собственное дыхание. А по ночам его тянуло. Сны стали навязчивыми, мучительными. Длинные коридоры Министерства. Пыльные стеллажи. Мерцающая сфера. И шепот: «Приди… Приди… Приди…»       Однажды после особенно тяжёлой тренировки по материализации щитов из чистой маны Гарри и Грэйем сидели в лаборатории, разбирая ошибки. Гарри был измотан, его руки дрожали от перенапряжения.       — Сегодня ты был ужасен, — констатировал Грэйем, но в его глазах светилась доля скрытой гордости. — Но ужасен прогрессивно. Всего на пять процентов менее ужасно, чем на прошлой неделе. Это успех.       — Спасибо за лестную оценку, дед, — усмехнулся Гарри, отхлёбывая восстанавливающий эликсир.       — Не за что, внучек. Кстати, насчёт твоего последнего кристалла-стабилизатора… идея с вибрационным затуханием гениальна в своей бредовости. Ни один нормальный артефактор до такого не додумался бы. Продолжайте в том же духе — и вас выгонят из всех приличных гильдий.       Они смеялись, и в этот момент Гарри почти забыл о тяге, о шраме, о давящем предчувствии. Почти.       Перелом наступил в ночь перед министерской проверкой Уинстона.       Гарри не спал. Давление в шраме стало невыносимым, пульсирующим, как второй сердечный ритм. Он ворочался, пытаясь заглушить его, но из темноты за его веками выползли образы. Не знакомый Зал Пророчеств. Нечто иное.       Холодный каменный пол под голыми коленями. Скованные руки за спиной. Глухой, приглушённый стон, вырывающийся из чьих-то уст. Его уст? Нет. Чужой голос. Знакомый…       - Опять молчим, Сириусек? Как же это скучно…       Голос — высокий, мелодичный, безумный. Беллатриса.       Гарри (нет, не Гарри, он смотрит чужими глазами, глазами Волан-де-Морта) видел её, склонившуюся над распростёртой на полу фигурой. Сириус. Его лицо было в крови, один глаз заплыл, но в другом горел тот самый знакомый, непокорный огонь.        — Ты думаешь, твой милый крестничек придёт тебя спасать? — певуче спрашивала Беллатриса, проводя кончиком палочки по его щеке, оставляя кровавую полосу. — Он даже не знает, где ты. Он играет в школу. А мы тут… развлекаемся.       Она выпрямилась и посмотрела в сторону — туда, откуда смотрел Волан-де-Морт.        — Мой господин, разрешите? Есть одно новое заклинание… очень показательное. — Чувство ледяного, безразличного согласия, исходящее от того, чьи глаза были его окном. Кивок.       Беллатриса улыбнулась во весь рот.        — Круциатус.       И мир взорвался белой, абсолютной, невыразимой агонией. Не своей — чужой. Но боль ворвалась в Гарри через связь, через шрам, через саму душу. Он услышал, как Сириус, всегда такой стойкий, издал хриплый, сдавленный вопль, который обернулся беззвучным стоном, когда мускулы свело судорогой. Боль была всепоглощающей, разрывающей на атомы…       Гарри сорвался с кровати с диким, животным криком, который тут же подавил, вцепившись в одеяло зубами. Тело било мелкой дрожью, по лицу текли слёзы ярости и бессилия. Перед глазами всё ещё стояло искажённое болью лицо крестного. Боль была настолько реальной, что его собственные мышцы ныли в отголосках.       Сириус. Его пытают. СЕЙЧАС.       Мысль пронеслась молнией, сжигая всё на своём пути — осторожность, план, обещания. Только панический, слепой ужас и ярость.       Он вскочил, на ходу натягивая первую попавшуюся одежду. Разум отключился. Остался только инстинкт: бежать. Бежать к тому, кто сильнее, кто мудрее, кто может помочь. К Грэйему.       Гарри вылетел из спальни, пронёсся через гостиную, не обращая внимания на удивлённые возгласы проснувшегося Рона, выскочил в коридор и помчался вниз, к кабинету и лабораториям Грэйема в подземельях.       Он не стучал. Он врезался в дверь плечом (она, к счастью, не была заперта на магические замки) и ворвался внутрь.       Кабинет Грэйема был погружён в полумрак, освещённый лишь мягким светом вечных магических кристаллов. Старый мастер сидел в кресле у камина, читая толстый фолиант. При грохоте распахнутой двери он вздрогнул и мгновенно вскочил, палочка уже в руке, лицо — маска готовности к бою.       — Гарри? — гнев в его глазах сменился шоком, когда он увидел лицо внука. Гарри, задыхаясь, стоял на пороге, слёзы текли по его грязным от пыли коридора щекам, всё тело тряслось.       — Де… дед… — выдавил он, голос сорвался на надрывный шёпот. — Сириус… они… Беллатриса… «Круциатус»… — он не мог выговорить больше, его вырвало словами, перемешанными с рыданиями.       Грэйем застыл на мгновение, его лицо стало каменным. Затем он резким движением отбросил палочку на стол и двумя большими шагами оказался рядом с Гарри. Он не задавал вопросов. Не требовал объяснений. Он видел достаточно.       Сильные, жилистые руки обхватили Гарри, прижали к груди, к запаху старого пергамента, дыма и пряностей. Гарри, который уже несколько минут сдерживал панический ужас, сломался. Он вцепился в халат Грэйема и зарыдал, беззвучно, сотрясаясь всем телом, выплачивая ужас, ярость и беспомощность.       Грэйем молча держал его, одной рукой прижимая к себе, другой гладя по спутанным волосам, как когда-то, должно быть, гладил маленькую Лили.       — Всё, внучек, всё, — его голос, обычно такой твёрдый и насмешливый, стал низким, утробным, успокаивающим. — Я здесь. Дыши. Просто дыши.       Он держал его так, пока дрожь не начала стихать, пока рыдания не сменились прерывистыми всхлипами. Затем мягко, но неумолимо отвёл Гарри к креслу, усадил, налил ему из фляги чего-то крепкого и обжигающего.              — Пей. Мало. Тебе нельзя много.       Гарри сделал глоток, и жидкость обожгла горло, вернув чувство реальности. Стыд нахлынул на него.       — Я… я ворвался… я…       — Заткнись, — отрезал Грэйем без злобы. Он присел на корточки перед креслом, глядя Гарри прямо в глаза. Его взгляд был острым, проницательным. — Видение? Сильное?       Гарри кивнул, с трудом выговаривая слова:       — Он… Волан-де-Морт… смотрел глазами. Беллатриса пытала Сириуса. «Круциатус». Прямо сейчас, дед. Прямо сейчас!       Грэйем закрыл глаза на секунду, его челюсть напряглась.              — Миртл, — позвал он, не повышая голоса. Почти тут же из стены выплыла Плакса Миртл.       — Ой, кто тут такой потрёпанный… — начала она, но Грэйем резко жестом остановил её.       — Срочное сообщение для Дамблдора. Кодовое слово: «Ночной ястреб. Критично». Немедленно.       Миртл, напуганная его тоном, кивнула и нырнула обратно в трубу. Грэйем снова посмотрел на Гарри.       — Сейчас Дамблдор поднимет Орден на уши. Если Сириуса можно найти — найдут. Но ты, — он ткнул пальцем в грудь Гарри, — ты не поедешь. Никуда. Понял?       — Но он…       — ТЫ НЕ ПОЕДЕШЬ! — голос Грэйема прогремел, наполняя маленький кабинет. В нём звучала не злость, а леденящий, первобытный страх. Страх потерять ещё одного. — Это ловушка, мальчик! Понятная как день! Он показывает тебе это, чтобы ты сорвался, прибежал на помощь и попал прямо в лапы! Твоя смерть не поможет Сириусу!       Гарри знал, что он прав. Знание не делало боль меньше.       — Что же нам делать? — прошептал он.       — Мы делаем то, что можем. Ждём вестей от Дамблдора. А ты… — Грэйем тяжко вздохнул, — ты расскажешь мне всё. Про видения. Про тягу. Про всё, что ты скрывал.       И Гарри рассказал. Про сны о Зале Пророчеств. Про навязчивый шепот. Про то, как его тянет туда с непреодолимой силой. И про то, как он и Дафна договорились пойти туда завтра, через тайный вход.       Грэйем слушал, не перебивая, его лицо становилось всё мрачнее.       — Идиот, — сказал он, когда Гарри закончил. Но в его голосе не было осуждения. Была усталость. — Романтический идиот. И она тоже. И я, видно, идиот, что позволил этому зайти так далеко.       Он поднялся, прошёлся по кабинету.       — Завтра ты никуда не идёшь. Пока мы не убедимся, что с Сириусом всё в порядке, ты не сделаешь ни шага. А потом… — он обернулся, и в его глазах горел тот самый огонь мастера-артефактора, видящего сложнейшую задачу. — А потом мы пойдём. Все. Не ты и влюблённая девочка. Мы. Я, ты, твоя умная подружка Грейнджер, твой верный Уизли, твоя льдистая Гринграсс. И, возможно, ещё пара надёжных людей. Мы пойдём с планом, с запасными выходами, с диверсией и с козырями в рукаве. Потому что если уж лезть в пасть к дракону, то делать это с максимальными шансами выжить. Понял?       Гарри мог только кивнуть. Паника отступала, сменяясь странным облегчением. Он был не один. У него была не только Дафна. У него был дед. Настоящий, суровый, безумный и гениальный дед, который не позволит ему наломать дров.       В ту ночь Гарри так и не вернулся в башню. Он остался в кабинете Грэйема, укутанный в старый плед, сидя в кресле у огня. Грэйем молча сидел напротив, бодрствуя, ожидая вестей. Иногда он бросал на Гарри взгляд, в котором смешивались тревога, гордость и та самая безоговорочная, семейная любовь, которую Гарри так долго искал.       Под утро пришло сообщение от Дамблдора, доставленное фениксом: «Сириус жив. Ранен, но жив. Вытащили. Ловушка была, вы правы. Осторожнее. А.Д.»       Гарри выдохнул, чувствуя, как камень падает с души. Сириус жив.       Грэйем тяжело поднялся.       — Вот и хорошо. А теперь, — его голос снова приобрёл привычные насмешливые нотки, — раз уж ты уже здесь и спать всё равно не даёшь, займёмся делом. Расскажу-ка я тебе про базовые ошибки в твоей последней схеме стабилизатора. Их всего семнадцать. Начнём с первой, она самая вопиющая…       И Гарри, улыбаясь сквозь остаточную дрожь в руках, слушал. Потому что иногда лучшая защита от тьмы — не мощное заклинание, а голос родного человека, читающего тебе нотацию посреди ночи. Потому что это и есть свет. Самый настоящий.