Глава 24. Фигуры речи

Едва проморгавшись и осознав, что находится в больничной палате — очень просторной, одноместной палате для особо важных персон — она увидела себя… Младшую версию? Это следовало из логики, потому что никаких отличий она не заметила. У другой Гермионы была та же прическа, которая в зеркале казалась более-менее аккуратной, а на случайных фото… Точь-в-точь как сейчас — кое-как приглаженное воронье гнездо. И на ней была обычная министерская мантия, ни на пуговицу не отличавшаяся от предыдущей и всех последующих. Разве что туфли… Да, она выбросила их по меньшей мере год назад. А эту сумку носила до сих пор. Другая Гермиона вошла в ту же самую простую дверь. — Гарри, что… — Какого чёрта ты здесь делаешь? — перебил тот с усталостью и раздражением. Взволнованное выражение на лице «младшей» Гермионы мгновенно трансформировалось в сосредоточенное. По крайней мере, Гарри не был похож на умирающего. Она решительно подошла к стулу у изголовья кровати, повесила сумку на спинку и уселась, расправив подол мантии под собой и на коленях, излучая всё достоинство мира. — Я была с Джинни, когда явился Патронус от Берка. А какого чёрта здесь делаешь ты? — она ужасно волновалась под своей маской строгой учительницы, Гермиона знала наверняка. Как и Гарри. Знать бы ещё, когда она успела забыть эту встречу. — Значит, Джинни послушалась и не пришла, а ты… — Берк просил не приходить Джинни. Меня это не касалось, — объявила младшая Гермиона с назидательными, упрямыми нотками. Гарри хмыкнул. — Ты ведь даже не собирался мне говорить! — взорвалась она. — Здесь не о чем говорить, завтра меня выписывают. Младшая Гермиона выхватила из рукава палочку и наставила прямо Гарри в лицо. Тот, гораздо более быстрый, дёрнулся на рефлексах, но заставил себя сдержаться. — Не делай этого… — в голосе гулким холодом звенела угроза. — Финита Инкантатем! Ох… Что с глазом? Гермиону словно ударили под дых. Первыми бросились в глаза рунические татуировки, обильно покрывавшие левую часть лица и тела — на Гарри не было рубашки, а одеяло доходило чуть выше пояса — край был неровный, скорее градиентный и хаотичный, на «чистой» половине тоже кое-где рассредоточились группы символов, от едва заметных до густо-чёрных. Левый глаз, руны вокруг которого сливались в сплошное тёмное пятно, прикрывала повязка вроде пиратской, ухо изуродованное ожогом, уже чуть поджило. Очень бледная, желтоватая кожа свидетельствовала либо о магическом истощении, либо о значительной кровопотере, которую Гермиона мысленно отмела, потому что кроветворное зелье действует за считанные минуты. Гарри взял с тумбочки телефон и принялся строчить смс. На его запястье тускло блеснул браслет для ограничения беспалочковой магии, и это подтвердило её догадку о магическом истощении. Здоровому Гарри он был бы, во-первых, как слону дробина, во-вторых — попросту не нужен. — Не бери в голову, глаз удалили по-маггловски, так что через несколько часов вырастет, как было, — сказал он, не поднимая взгляда от экрана; холод в его голосе вызывал реальный физический дискомфорт. Повсюду на теле виднелись десятки небольших продолговатых шрамов — от розовых до совсем бледных: одни заживали быстрее, другие медленнее, за день-два не должно было остаться и следа. Похоже, эти порезы тоже были нанесены маггловским орудием. Толстые уродливые шрамы на предплечьях были белые, старые, но младшая Гермиона не придала им значения — не могла преодолеть шок — да и не знала того контекста, который откроется ей через два года. А нынешнюю постепенно охватывало оцепенение, бессильная апатия. Взгляд ухватился за оранжевые точки на Гарриных ногтях, признак передозировки костороста. У передозировки были и другие, не столь очевидные, длительные последствия: мигрень, бессонница, риск поражения печени — значит, целители, несмотря ни на что, сочли такое лечение оправданным. В животе завязался тугой болезненный узел. Гермиона приказала себе не думать. Просто не думать! Это случилось два года назад! Уже всё прошло, теперь с Гарри всё хорошо… Если она сейчас поддастся слабости, то непременно упустит что-то важное. Ей придётся пересматривать этот кошмар с начала! Младшая Гермиона рыдала без страха и упрёка. Когда Гарри отложил телефон и одарил её взглядом, она возмутилась: — Почему ты говоришь со мной так? Я хочу помочь. — Гермиона, ты не помогаешь, ты вынуждаешь меня защищаться. Я сейчас не в настроении для дружеских посиделок. — Что случилось? — Понятия не имею, — его тон был предельно, без единого нюанса равнодушный. — То есть… Как? Ты был без сознания? — она порывисто, глубоко вдохнула, словно собиралась отвечать на уроке МакГонагалл. — Погоди, тот, кто это сделал, стёр тебе память? Это было так... причудливо — то, как синхронно мысли в голове нынешней Гермионы вспыхивали с «младшей» версией, и как точно совпадали формулировки. По крайней мере, она могла быть спокойна насчёт того, что все её вопросы будут озвучены. — Мои воспоминания стёр дипломированный целитель-менталист четвёртого класса. — Ты… Ты избавился от воспоминаний добровольно? — ужаснулась младшая Гермиона, а у старшей зашевелились волоски на затылке. — Скажи, ради бога, зачем мне помнить что-то такое! — вспылил Гарри. — Но расследование… — Не нужно. Тот, кто это сделал, мёртв. Или те, сколько бы их ни было. — Их… убил ты? — предположила младшая Гермиона, и старшая с этим согласилась: кто-то один не одолел бы Гарри. — Не помню, — он широко улыбнулся. Это было чуть безумно, немного по-садистски и чёртовски жутко! — Иногда люди просто умирают. Они мертвы — это единственное, что нужно знать. Младшая Гермиона переваривала эту информацию не больше минуты, а затем принялась взбивать Гарри подушку и подтыкать одеяло, словно хотела доказать, что её отношение не изменилось ни на кнат, даже если он убил какого-то мерзавца. Несомненно, обе Гермионы рассуждали в моменте о том, что терапевтический Обливиэйт до расследования — по меньшей мере, до запротоколированного допроса — нарушает бог знает сколько процедур. Хорошо, что закон — один для всех, и Гарри в эти «все» не входит. Ему, как Избранному, простят что угодно. Однако тень сомнения всё равно будоражила душу. — Гарри, я очень хорошо тебя понимаю. Я с тобой абсолютно согласна. Но… Надо сделать всё, чтобы это не повторилось… — да, обе Гермионы думали об одном. Увидев на Гаррином лице жёсткое выражение, «младшая» уточнила, её голос дрожал от едва сдерживаемых новых рыданий. — Это и был повтор? — Гермиона, тебе не о чем волноваться. С каждым разом тех, кто хочет и может сделать нечто подобное, будет становиться всё меньше, пока не останется ни одного, — он невозмутимо проверил входящее смс и снова отложил телефон на тумбочку. — Гарри, что ты такое говоришь… Боже, что же это творится! На её вполне риторический вопрос Гарри ответил неожиданно эмоционально: — Я Мальчик-Который-Выжил-и-Победил — вот что! В магической Британии почти нет таких, кто относится ко мне равнодушно. Это обратная сторона их обожания. Ты же не думала, что может быть иначе? Кто-то хочет выебать меня из фанатичной любви, кто-то — из ненависти. Это называется Вселенское равновесие! — Ты сказал… — Это была фигура речи! В его глазах пылал враждебный, опасный огонь. Гермиона — обе — решила, что лучше пока не наседать. Младшая полезла в сумочку и достала экземпляр Ежедневного пророка. — Я почитаю тебе про новый гиппогрифий заповедник в Южном Уэльсе. Под монотонный бубнёж Старшая пыталась припомнить подходящие случаи загадочных смертей около двух лет назад, в идеале — случаи массовых загадочных смертей. И таки вспомнила, что примерно в то время поместье Селвина сгорело дотла вместе с хозяином, с ним были ещё трое, но никого из четверых на самом деле не опознали, настолько обезображены были тела. Авроры обнаружили лишь след сильной тёмной магии неопределённой природы и предположили, что Селвин сам напортачил с каким-то невообразимо запретным ритуалом. Об исчезновении других, кажется, никто не сообщал. Однако и с самой войны хватало пропавших без вести, как и тех, кто скрывался от закона. О пожирательстве Селвина было известно, но доказательств для серьёзного дела оказалось мало, а денег и полезных знакомств у подсудимого — до чёртиков, так что ему назначили условный срок плюс крупный штраф. Младшая Гермиона наверняка думала о другом, потому что прекратила зачитывать статью и сказала наигранно бодрым тоном: — Говорят, ты прилетел сюда на фестрале? — Говорят? Чёрт возьми, даже знать не хочу, что об этом теперь все судачат! — Нет, только двое охранников на этаже… Мне пришлось приголубить их Конфундусом, чтобы добраться до тебя. — Конфундус — не единственное, что их ждёт, — буркнул Гарри. Он было потянулся снова за телефоном, но передумал. — Не думаю, что такие разговоры как-то тебе навредят. Полёт на фестрале — это звучит эпично. Думаю, это лишь добавит тебе героического лоска. Гарри неожиданно улыбнулся её шутке. — Прилетел — это громко сказано. Я скорее был грузом. Впрочем, не помню… — Обливиэйт? — Нет, просто отключился. Он был прикольный — фестрал. Сам меня нашёл. Я назвал его Пушок. Я решил это не стирать. — Пушок? — У меня тогда всё плыло перед глазами… То есть глазом… Мне сперва померещилось, что у него три головы, наверное, он как-то так сложил крылья… И что он горит… А потом он опустил морду, чтобы меня понюхать. Если бы я уже не был в полукоматозе, точно бы дуба дал. — Да, Пушок ему подходит, — прыснула Гермиона, пряча слёзы за смехом. Старшую — словно ударило под дых. Снова. Но теперь… Это был совсем настоящий «её Гарри», их с Роном Гарри, Гарри как прежде… Ни у кого в целом мире не могло сложиться подобного разговора, только у них: это был их общий, особенный опыт — опыт, который Гарри так же берёг в памяти и сердце. В носу защипало, на глаза навернулись слёзы. Младшая тоже смущённо прятала чересчур блестящий взгляд, мяла руки. Гермиона знала: она чувствует похожее. Похожее, но не то. Её, Младшей, пропасть до Гарри была на два года у́же. — Гермиона, я... — его голос снова посерьёзнел и одновременно стал непостижимо мягче. — Я волнуюсь за тебя. Тебе надо быть осторожнее… Не хочу показаться самовлюблённым придурком, но я боюсь. Боюсь, что тебя могут обидеть из ненависти ко мне… Ни для кого не секрет, насколько ты важна для меня. — Не выдумывай, Джинни… — Поверь, за неё я тоже боюсь! Я хочу бояться немного меньше. Можно мне бояться немного меньше?! — Ой, кто бы говорил! У тебя тоже нет охраны! Такие споры вспыхивали у них не раз, но сегодня в её словах было больше страха — не за себя — чем привычного обвинения в двойных стандартах, больше возмущения. Сейчас она почти ненавидела Берка, ведь не сомневалась, что он причастен к этому решению. Конечно, такое пятно на геройском имидже! В магическом мире нанимать охрану было, мягко говоря, не принято. С одной стороны, это считалось признаком слабости — как магической, так и социальной: древние чистокровные семьи гордились своей сильной кровью и защитой, которую она даровала; старинными реликвиями, семейными секретами; в конце концов, репутацией, делавшей некоторых избранных неприкосновенными. С другой стороны… Это было всё равно что признать себя магглом — не важно, по магии, происхождению или мировоззрению. Конечно, Гермиона никогда не стыдилась своих корней, но и терпеть на себе ещё больше высокомерных взглядов не желала. Вдобавок к остальным очевидным неудобствам. Но Гарри… Это, несомненно, другое. — Не хочу показаться самовлюблённым придурком, — повторил он с сердитым нажимом, — но ты, Джинни, Рон — вы будете в большей опасности, если для врагов я сам стану слишком сложной и рискованной мишенью. — Как благородно, — не удержалась Младшая от сарказма. И не то чтобы Старшая была категорически не согласна. — Да, это не единственная причина, но она тоже… — Предполагаю, ты не пуп Земли. Но ты только что принизил нас с Роном до своих ничтожных приспешников. Старшая осознавала, что Младшая перегибает палку. Та, наверное, и сама осознавала. Но и у Старшей жгло нутро от обиды. Задеть Герминино честолюбие было самым быстрым и надёжным способом превратить её в разъярённую вейлу. Два года назад и по сей день. К тому же, что поделать, она действительно не желала выглядеть слабой — в своих глазах и в чьих-либо ещё. — Не хочу показаться самовлюблённой дурой, но ты не дожил бы до двенадцати, если бы не я! — Ладно. Остынь. Не дожил бы. Просто послушай меня. — Если Джинни согласится на охрану, я, возможно, подумаю, — произнесла Младшая невыносимым чопорным голоском из далёкого прошлого; она знала наверняка, что Джинни не согласится. — У Джинни шестеро братьев. Дерьмо! Пятеро… — он так и не привык, что Фред погиб. — А одна только Молли стоит ещё пятерых. Уизли — родственники всем, кому только можно. — Спасибо, что напомнил, каково это — быть вторым сортом, — буркнула Гермиона. Это уж точно был перебор, но она завелась — так завелась. — Я не об этом, и ты знаешь! Джинни — квиддичистка, скорость её реакции… — Гарри, замолчи. — Я лишь говорю — какая бы ты ни была непревзойдённая, запредельно крутая в трансфигурации, чарах, нумерологии, обработке информации, логике и бог знает в чём ещё — в боевой магии Джинни тебя уделает. Хоть обижайся, хоть нет. Младшая поднялась со стула, выражением лица ужасно напоминая профессора МакГонагалл. — Мне было бы значительно спокойнее, если бы ты хотя бы не забывала надевать оберег, который я сделал для тебя, КАЖДЫЙ ДЕНЬ! Не могу передать словами, насколько бы мне было спокойнее! — Гарри прожигал Младшую сердитым взглядом. — Хорошо, я ровно так и сделаю, — ответила Гермиона полным достоинства тоном. Она говорила чистейшую правду, но Гарри, наверное, воспринял это как отговорку. Они, обе Гермионы, были уже у самой двери, когда Гарри вскочил, встав в кровати на колени, одеяло сползло вниз, и он порывисто перехватил его на уровне паха. Но этого было достаточно, чтобы сделать вывод, что на нём не было ни одёжки, разве что, возможно, носки. — Хотел спросить ещё… Что у вас с Роном? — А что у нас с Роном? — она отпрянула от двери, а Гарри снова залез под одеяло. — Возможно, меня это не касается, но вы оба мои друзья. И мне кажется, что вы несчастливы… — У нас всё хорошо! — её выкрик показался нынешней Гермионе несколько истеричным и досадно пронзительным, впервые она не отметила с младшей собой ни малейшей синхронности. Не чувствовала того, что чувствует она. Гермиона уже почти забыла, что́ чувствовала два года назад. — Рон что-то говорил тебе? — Ничего. — Не обижайся, но тебе не хватает эмпатии. У нас правда всё хорошо. У всех пар бывают трудности, — Младшая быстро восстановила уверенный, слегка напыщенный тон строгой учительницы. — Гермиона… — Что? — вызывающе и снова немного истерично. — Я скажу как есть: иногда ты не можешь вовремя остановиться. Не можешь признать поражение и двигаться дальше. — Понятия не имею, при чём тут это! И вообще: не хочешь предъявить свои нотации Рону? — Думаю, Рону уже хватит нотаций. — Божечки, он ведь жаловался тебе! Предатель! Вы оба предатели! Сплетники! — Нет! Клянусь, нет. Но я не слепой. Рон старается, но ты не даёшь ему дышать… — Я? Так это я во всём виновата?! — Рону я бы сказал что-нибудь другое. — Но ты почему-то говоришь со мной! — Я не обвиняю тебя. Просто ты воспринимаешь его как свой очередной проект. А Рон… Он никогда не дотянет до твоих стандартов. Возможно, ему это просто не нужно. Возможно, это не нужно вам обоим… — Гарри, ты ошибаешься буквально во всём, — наигранная патерналистская снисходительность Младшей резанула нынешнюю Гермиону по ушам, — мне даже неловко объяснять настолько очевидные вещи. — Ладно, — выдохнул Гарри обречённо. — Забудь. Пока Младшая церемонно прощалась, чмокая Гарри в обе щеки, нынешняя Гермиона, снова достав из-за пазухи артефакт, который на этот раз должен был расширить локацию, активировала жёлтый кружок. В дверях она бесцеремонно проскочила прямо сквозь младшую себя, преодолевая необъяснимое отторжение, и оказалась в коридоре. К счастью, сработало. Удивительно, но две Гермионы снова вошли в идеальный, синхронный резонанс! Первым делом Младшая бросилась к медицинской карте, висевшей в прозрачном пластиковом кармашке у двери. Как она ни выцарапывала этот дурацкий журнал, достать так и не смогла, магия тоже не помогала. Его зачаровали так, чтобы он давался в руки только пациенту и причастным специалистам Святого Мунго. Младшая от досады даже пнула ногой стену. Естественно, бестелесная Гермиона из будущего могла и того гораздо меньше. — Мисс Грейнджер? — послышался вкрадчивый голос. Обе Гермионы одновременно всполошенно обернулись. Это был Берк. — Какая неожиданная приятность — встретить вас здесь. Позволите проводить вас до лифта? Завладеть вниманием такой умной, очаровательной собеседницы, пусть даже на пару минут — невероятная удача, настоящая жемчужина в череде моих серых будничных дел. Вот, кто стёр ей память! Козлина! Сволочь! Берк оттопырил локоть и сам уложил на сгиб Герминину руку. — Не ходи с ним, дурында! Ну как можно быть такой доверчивой! — старшая едва не топала ногами от бессильной ярости. Она было помчалась следом, но через десяток ярдов коридор потонул в тумане, артефакт не действовал так далеко от эпицентра воспоминания. Пришлось возвращаться. — Архивариус? Эй! Только попробуй не выйти! Предатель! Тру… — Успокойся, я здесь, — он возник из ниоткуда в дюйме от её носа, и Гермионе в сотый раз стало не по себе от того, какой он высокий. Злость удивительным образом улеглась. Почти. Она испытала огромное облегчение от осознания, что больше не одна. — Медицинская карта, — Гермиона ткнула пальцем в ненавистный журнал. — она нужна мне! Архивариус скривился словно от зубной боли, неохотно протянул руку и… без малейших трудностей достал карту. Гермиона еле сдержалась, чтобы не взвизгнуть победным кличем. Странно, что она настолько не верила в успех, ведь он тоже был Гарри, то есть «пациентом». В ней слишком прочно засело убеждение, что ничто сегодня не пройдёт гладко. Они склонились над анамнезом вдвоём, время от времени сталкиваясь макушками или висками, Архивариусу пришлось согнуться в три погибели, чтобы Герминины кудри не лезли ему в глаза и нос. Её деловитый азарт, желание любой ценой докопаться до истины смыло приливной волной, прибило шоком и отвращением. Она пожалела уже через минуту: это точно не было удачей, наоборот. Мерзкий журнал — как хорошо, что он не касался её рук… Не то чтобы это превзошло её худшие опасения… Не после удалённого глаза. Наверное, она слишком многого ждала от себя. Чтение вдруг из привычного, безопасного занятия перевернулось вверх тормашками, написанные аккуратным почерком строки перестали быть просто строками, раскалённой дробью они вгонялись в мозг — жгли, мучили, разрастаясь ужасными картинами. Какими бы приглушёнными и далёкими ни казались в думосбросе физические ощущения, желудок тошнотворно сжался, низ живота выкручивало от боли, голова пугающе кружилась и пульсировала. Архивариус видел эти записи впервые. Не только записи — кажется, он вообще не знал контекста. Пятую страницу он перевернул порывисто, нервно, ещё до того, как Гермиона успела прочитать хотя бы до половины. — Эй, погоди! Он перевернул шестую. Секунд через пять — седьмую. Гермиона вцепилась в его запястья, они ощущались на удивление реальными, тёплыми, с ярко ощутимой фактурой волосков, мельчайших бороздок на сгибах кожи, с острыми, подвижными нитями сухожилий, когда он сопротивлялся её хватке — ни один предмет в воспоминании не ощущался так по-настоящему как он, даже её собственное тело. И уж точно — ни один человек. Сквозь людей она обычно просто проваливалась. Его дыхание слегка шевелило волоски у её щеки. А руки дальше листали проклятые страницы, несмотря на все попытки помешать. Она старалась читать быстрее, или хотя бы просматривать, выхватывать какие-то слова в этой мешанине ускоренной перемотки. И что-то всё-таки выхватывала: посткруциальный синдром, открытый перелом, ещё один, порезы, разрывы, раздробленная челюсть… Было бы легче, если бы слёзы не застилали глаза. Как он выжил? Как спасся? Как восстановился так скоро? Ноги не держали. Гермиона потянула Архивариуса за собой на пол, тот не поддался. — Думаю, хватит, — бросил он холодно, с хлопком закрывая медкарту. Гермиона ещё раз обессиленно дёрнула его за запястье, с апатичным удивлением отмечая, что кожа на его предплечьях испещрена дугообразными вмятинами от её ногтей, а кое-где даже разодрана до крови. У ненастоящего Гарри кровь… Тоже… — Прости, — прохрипела она глухо, не в силах объяснять, за что и почему. Архивариус уронил медицинскую карту, и та, не долетев до пола, рассеялась в ничто, чтобы появиться снова в прозрачном кармашке на стене. Он потянул Гермиону на себя и окутал её объятиями. Вместо выкрашенного в бледно-жёлтый коридора они снова оказались в мрачном колодце сита, окружённые сплошной стеной из серого необработанного камня. Навязчивые запахи лекарственных зелий исчезли, и Гермионе стало легче дышать. Стало легче быть. — Это ты меня прости, — услышала она, неспособная вобрать смысл его слов сквозь усталость и оцепенение. Единственное, что она осознавала в мягком, слегка хрипловатом тембре — всеобъемлющее тепло, любовь. Ей так не хотелось терять этот островок безопасности и принятия. — Пожалуйста, прости ему. Прости нам обоим. Одна-единственная напряжённая, лишняя нотка затаённого отчаяния ворвалась в хрупко-зыбкое убежище эскапизма. Гермиона не стала спрашивать: она должна просмотреть последнее воспоминание. Неохотно отстранившись, заглянула в Гаррино встревоженное лицо. Он держал её за плечи, словно не решаясь отпустить в невесомость, оттягивая миг их прощания. «Пробуждение», осознание себя в реальном мире, отнюдь не было приятным. Казалось, лавина физических ощущений стремится её раздавить: живот крутило от боли, щеки неприятно холодило и кое-где стягивало — там, где слёзы уже успели высохнуть. Несмотря на тусклое освещение, картинка воспринималась чересчур контрастной, обременительной, и только нюх непостижимым образом успокоился. В гостиной на площади Гриммо из прошлого запахи казались гораздо интенсивнее: лимонная полироль, воск, остаточный шлейф Гарриного парфюма с кедром и бергамотом, едва уловимая сернистая примесь дымолетного порошка… Сейчас ощущались только лимоны, совсем слабо. Но она уже выяснила, что нюх Гарри гораздо более острый. Всё ещё находясь в своеобразном расфокусе, она неуклюже выхватила телефон из сумки, чуть не уронив его на пол, после восьмого гудка отменила вызов. Гарри не ответил. В Лондоне было почти десять, а на тихоокеанском побережье — около двух дня. Хоть бы он решился перезвонить, как бы поздно ни увидел пропущенный. Она не выдержит до завтра! Порывшись в сумке ещё, Гермиона нашла пустой блистер из-под кодамола. Гадство! Это правда не её день… Ничего, осталось последнее воспоминание, и то короткое — флакончик был заполнен меньше чем наполовину. Она выставила громкость рингтона на максимум на тот случай, если Гарри позвонит, пока Гермиона будет в думосбросе, сомневаясь, однако, насколько это поможет. Боль в животе стремительно утихла, а глаза вдруг ослепило ярким солнечным светом. Помещение было незнакомое, похожее на не слишком большую комнату для совещаний, с большим прямоугольным столом посередине и дополнительными стульями вдоль стен. Два окна распахнуты настежь и зачарованы, чтобы не выпустить тепло — снаружи ранняя весна изживала серость и грязь — это снова была аллея Диагон, теперь неподалёку Гринготтса. В одном из Гарриных собеседников Гермиона с радостью узнала Денниса Криви. Второй тоже кого-то напоминал, но она никак не могла ухватить ускользающую догадку, пока Гарри не сказал: — Смит, их надо доработать. Да, конечно! Захария Смит — невыносимый тип с Хаффлпаффа — Гермиона не видела его с тех самых пор, как Амбридж разогнала Армию Дамблдора. Теперь у него намечалась ранняя лысина, Гермиона не удержалась от злорадства. Она опустила взгляд на фото, о которых говорил Гарри, и вздрогнула от неожиданности, желудок схватился ледяным комом. — Рон — мой друг, он должен выглядеть на миллион. Думаю, это в любом случае его не обрадует, но если он будет выглядеть круто… Ты ведь можешь сделать лицо не таким красным, а его мышцы более… Ну, не знаю… Это не должно бросаться в глаза. Он не должен заподозрить, что фото ретушировали. Было бы супер, если бы он подумал что-то типа: «Ого, а я ого-го!»… — Я тебе не советую. Простенькая проверка покажет, что с исходником работали, при этом будет не ясно, что именно изменено. Кто-то может решить, что это фальшивка от и до. — Да нет, так даже лучше! Рон сможет соврать, будто ничего не было. А Гермиона, если захочет, поверит. Думаю, надо оставить им такой шанс. Деннис, скажи? — Думаю, тебе лучше этого не делать. Ничего этого не делать, — вздохнул тот. Гарри, мимолетно скривившись, повернулся снова к Смиту: — Так что, сможешь? — Могу даже убрать каждый прыщ с задницы, а к члену добавить дюйм или два. — Нет, это увидит Молли… Для статьи в Ежедневном пророке надо подобрать что-то более-менее приличное. Может, эту? — Гарри, для миссис Уизли это будет слабое утешение! — встрял Криви. — И для Гермионы тоже. — В этом и заключается замысел, — фыркнул тот. Внутри всё клокотало, ладони покалывало, в висках стучало, вдохов катастрофически не хватало. Как он посмел! — Ну ты и придурок, — о, да! Она была всецело согласна! — Рад, что ты у нас не такой. Она обернулась всем телом и перехватила напряжённый взгляд Архивариуса. Он не издал ни звука, вообще никак не обозначил своё присутствие — Гермиона просто знала, что он там. — Гермиона, пожалуйста… — он несомненно репетировал эту речь, однако всё равно запнулся. Хотя, кто знает, может, эту паузу он спланировал тоже. — Он хотел тебя защитить. Она думала, что разозлиться больше — просто невозможно. Но нет, он смог! Самовлюблённый, охреневший козёл! Как же ей было противно! Из-за него. Из-за себя — что продолжала верить ему вопреки всему, что не догадалась — дура! Просто не хотела видеть и слышать! Убедила себя, что Гарри… Что у него есть пределы — придуманные, очевидно, ею самой. — Отправь меня наружу. Архивариус сверлил её пронзительным взглядом. — Поверь, ему тоже было больно. Но всё должно было выглядеть правдоподобно. Он не хотел, чтобы ты жила в страхе. Страхе за него и за себя… — Сейчас же! — Я буду ждать тебя, — Архивариус опустил взгляд. — Знай, я не поступил бы так с тобой. Но я солгал бы, если бы сказал, что не понимаю, почему он выбрал это. Ей хотелось толкнуть его, ударить! Крикнуть, что он ничем не лучше, и пусть не притворяется! Хотелось сжаться и заплакать — не от обиды, от бессилия и разочарования… И она никак не могла выбрать что-то одно. Неохотно Архивариус смирился: её поглотила невесомость. Оказавшись снова на площади Гриммо физически и ментально, она вскочила на ноги — даже голова закружилась, Гермиона всё ещё была немного дезориентирована. Наспех покидав вещи в сумку, она метнулась в прихожую и под проклятия Крикухи Вальбурги выскочила на улицу. Мысль о том, чтобы по обыкновению переместиться камином прямо к себе домой, причиняла боль. Эта связь — на уровне домов — казалась ей сейчас неуместной, лживой, ещё одним пустым атрибутом, бутафорией в её выдуманной жизни. Ночная прохлада принесла каплю облегчения, ощущение постылого зазеркалья стало понемногу рассеиваться, уступая место мрачным декорациям нормальности. Гермиона трансфигурировала свитер в пальто — ей было более-менее плевать на холод, просто не хотелось, чтобы прохожие пялились на неё или, не дай бог, бросались на помощь. Заплаканная в пальто она должна была выглядеть менее жалкой, чем без. Как он посмел! Мерлин знает, каких усилий ей стоило простить его. Она уговаривала себя, принуждала, долго искала ему оправданий — и таки смогла, простила! Когда думала, что он сделал это ненарочно! Просто выкинул очередную гнусную дичь по своей мальчишеской толстокожей тупости! Пора было признать, что она списывала на это слишком много. Идиотка! Ей было приятно считать себя гораздо умнее, и Гарри этим бесстыдно пользовался. Казалось бы, она давно смирилась с истиной, что их с Роном отношения были обречены с самого начала. Смирилась и отпустила, они снова стали не более чем друзьями — всё ещё довольно близкими. Казалось бы, сам Гарри не сделал ничего сверхъестественного: потащил Рона с собой «по девочкам» — и тот пошёл добровольно, на своих двух! Не Гарри ей изменил! Не Гарри обещал ей верность и обманул! И вдруг выяснилось, что он осознавал каждый свой шаг! Что он знал, куда бить — и ударил! Больно, нестерпимо, без колебаний. Звонок раздался на всю улицу, Гермиона достала мобильник, в суете дважды уронив его из дрожащей руки — к счастью, оба раза в сумку, а не на брусчатку. Уменьшила громкость. На ослепительно-ярком в темноте экране серела надпись «Гарри». Долгие секунды она уговаривала себя нажать красную кнопку. Не решилась… Скользнула по зелёной пальцем, сама не зная, что будет делать дальше. Казалось, она несла телефон к уху целую вечность, как неподъёмный мельничный жёрнов. — Алло. — Привет, Гермиона. Извини, были заняты руки. Что у тебя? — его голос звучал так по-свински буднично! Неуместно. — Да так… Уже ничего, — выдавила из себя насколько возможно спокойно. Она замолчала, Гарри молчал тоже. — Герми… — Кажется… — они заговорили одновременно, и Гермиона продолжила одна, — я сейчас немного занята. Если не возражаешь, поговорим в другой раз. — Ты просмотрела все воспоминания? Да? И снова молчание: не было ни сил, ни желания что-то врать. — Где ты? — В Блумсбери, — по крайней мере, это было легко. — Где именно? — хочет снова натравить на неё Берка? Ну уж нет! Она бездумно прочитала название паба, чья неоновая вывеска мигала в двадцати ярдах впереди, и услышала короткие гудки. Её кольнуло раздражение. Да, она не хотела с ним говорить, но всё же рассчитывала на вежливость! Вдруг её оглушил выстрел — или звук, похожий на выстрел — боковое зрение выхватило движение, и Гермиона обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть причудливую картину: человек, точнее, довольно высокий мужчина, повалился на спину и даже перекувырнулся. Гарри, а это был он, наспех поднялся и снова не удержался на ногах, неуклюже упал, проломив куст бирючины. Во второй раз он вставал медленнее и осторожнее. Гермиона поддалась порыву и протянула ему руку, как и всякая безмозглая самаритянка. Хорошо, что он опирался на неё скорее для баланса, потому что поднять его двухсотфунтовую тушу она бы вряд ли смогла, даже если бы помогала себе магией. Он дёрнулся, словно собирался бежать, дёрнулся ещё раз — в другую сторону… — Гермиона, тазик… Она растерялась лишь на миг, а затем выхватила палочку и трансфигурировала ведро, не успев толком представить его визуальный образ, так что рассматривала теперь своё творение с любопытством: оно вышло небольшое, примерно на галлон, жестяное, выкрашенное в розовый с примитивным изображением ромашки на боку. Когда Гарри, схватив ведёрко обеими руками, опустил в него лицо с рёвом раненого вепря, усиливавшимся звонким металлическим эхом, Гермиона поспешила наложить на посудину противоразбрызгивательные чары. Оглядевшись, она поняла, что магглы не обращают на них внимания, и даже «выстрел» никого не встревожил. Как и резкий запах горелой шерсти. — Эванеско, — она «исчезнула» ведро вместе с содержимым, когда Гаррины страдания уже некоторое время как стихли. — Думаю, ещё не конец, — пожаловался он. Она наколдовала ещё одно, такое же, а Гарри, обняв его левой рукой и удерживая чуть сбоку под подбородком, стал выискивать что-то на куцом, не больше двух ярдов в ширину газоне. Фонарь, стилизованный под девятнадцатый век, давал мало света, да и стоял довольно далеко. — Акцио, — в его свободную руку послушно прилетели очки и обугленная палочка, от которой всё ещё слабо веял дымок. Горелой шерстью несло именно от неё. — Ты что — аппарировал прямо из Форкса? — Ага. «Идиот» — сказать это вслух она не решилась. — И угробил свою палочку, — всё-таки не удержалась от неодобрительной интонации. На её удивление он не заслужил! Хватит с него зазнайства и избранности! Но ведь невероятно… Палочка не выдержала его силы, будто тонкий провод — сверхмощный прибор. Гермиона никогда не слышала, что такое в принципе возможно. Это неожиданное открытие не отозвалось в ней азартом исследовательницы — вовсе нет! Ей до зелёных пикси обрыдло, что Поттер — чёртова аномалия. Может, будь он нормальнее — то и вёл бы себя как нормальный человек! Нормальный друг! Она разглядывала его дикие волосы, торчащие, будто он только что слез с электрического стула, нереально-зелёные глаза, неуместное розовое ведро — и каждый нюанс его ненормальности раздражал её до трясучки. Он сам наколдовал себе бокал из богемского хрусталя и, наполнив его невербальным беспалочковым Агуаменти, прополоскал рот. Гермиона снова исчезнула ведро. — Эй! — огрызнулся Гарри. — Уже всё, — припечатала она тоном злой начальницы. — Нам надо вернуться на Гриммо, пока ты всё не забыла. — За-была? Что… Что ты имеешь в виду? Он не успел ответить. Послышался тихий сдвоенный хлопок аппарации. Перед ними предстали двое в малиновых мантиях. — Люмос, — произнёс один, увеличил и переместил шарик света с кончика своей палочки на ветку платана. — Младший аврор Стивенс и аврор Праудфут, — отрапортовал второй, скорее всего, «младший». — Четыре минуты назад кто-то из вас нарушил пограничный контроль Соединённого Королевства и должен отбыть в аврорат для установления личности и обстоятельств правонарушения, а также пройти обыск на контрабанду. — Это был он, — немедленно выдала нарушителя Гермиона, испытывая блаженное мстительное злорадство. — Думаю, устанавливать личность нет нужды. Это Гарри Поттер, если ты вдруг не заметил, — обратился Праудфут к своему коллеге. Гермиона мысленно скрежетнула зубами. — Я заметил. Но у нас протокол. Это может быть двойник. Самозванец. — Двойник Гарри Поттера рядом, я так понимаю, с двойником мисс Грейнджер? И у обоих редкие высококлассные магглоотталкивающие амулеты. — Разве это невозможно? — он говорил одновременно с идеалистическим пылом и осторожным пиететом хорошего мальчика. Затем стрельнул взволнованным взглядом на Гермиону. — Думаю, если мисс Грейнджер настоящая, мы тем более должны соблюдать протокол. Гермиона еле сдержала нервный смешок от этой фантастической прямодушности. Вряд ли он был младше её по возрасту, по крайней мере, ненамного, но по должности — несомненно. — Двойник Гарри Поттера, который аппарировал через восемь часовых поясов, — в хриплом голосе Праудфута явственно слышалась ирония. — Боб, ты сам сказал, что это невозможно, что там, наверное, что-то сломалось. — Да, говорил, пока не узнал, что речь о Гарри Поттере. — Или двойнике. — Думаю, мы можем просто осмотреть палочку на месте. — Да, думаю, можем, — выдохнул Стивенс с очевидным облегчением, довольный предложенным компромиссом. Неужели! — Оу, осмотреть мою палочку? — Гарри состроил озорную гримасу, а в голос подпустил скабрёзной таинственности. У Гермионы зачесалась рука, чтобы хорошенько его стукнуть. — Извините, парни, эта ночка была жаркой, — Гарри показал продолговатый уголёк, бывший остролист с пером феникса. Боб не растерялся: — Тогда мы можем проверить палочку мисс Грейнджер. Вряд ли рядом с настоящей Гермионой Грейнджер будет фальшивый Гарри Поттер. Мисс Грейнджер, вы позволите? Гермиона даже не пыталась сопротивляться своей тёмной половине. С плохо скрытым триумфом она заявила: — Разве я преступница, чтобы меня проверять? Я ничего не нарушала. Забирайте его в аврорат и там разбирайтесь. — Ох, Боб, я почти уверен, что это настоящая Гермиона Грейнджер! — Стивенс произнёс это приглушённо, словно надеялся, что она, стоя рядом, не услышит, с пылким детским восторгом в голосе. Нет, ему, наверное, не больше двадцати одного: он выпустился из Академии буквально вчера. Типично аврорское квадратное телосложение всегда добавляет мужчинам возраста. Гермиону чуть ли не впервые кольнуло осознание, что она теперь не была в министерстве самой младшей… И чрезвычайно перспективной… Прошло уже шесть лет — утекло на не пойми что. Она оглянулась на Гарри: его физиономия ходила волнами, он пытался не рассмеяться. И у неё закралось мерзенькое подозрение, что веселится он не из-за Стивенса. Гад. — Гермиона, ты не одолжишь мне палочку на минутку? Короткая вспышка мстительного удовлетворения — конечно, она собиралась сказать категорическое Нет! — потонула в омуте противоречивых чувств и обременительно сентиментальных мыслей. Гермиона с неверием осознала, что не может ему отказать. До сих пор. Ни в помощи, ни в простых дружеских просьбах. — Экспекто Патронум, — и с кончика её палочки, которая в мужской руке казалась несуразно короткой, заструился яркий свет, соткавшися за секунду в величественную фигуру оленя. Водоворот противоречивых чувств взвился, закружился живее, запульсировал — злость и обида потонули в глубине, а на поверхности мерцающей зыбкой рябью заиграла щемящая радость, сопричастность, невыразимое облегчение: он всё-таки справился, вернул себе Патронуса. Олень шагнул ближе и ласково ткнулся мордочкой ей в лицо. По коже это прикосновение прошлось тёплой невесомой щекоткой, на висках и у лба вздыбились наэлектризованные волоски, а душу окутало такое всеобъемлющее умиротворённое счастье, словно она вдруг оказалась в раю. Все невзгоды этого дня — всей её жизни — растаяли в небытии. За одну секунду катастрофа обернулась спасением — и эта космическая пропасть потрясала. Против воли из горла вырвался тихонький всхлип, взгляд затуманили слёзы. На периферии она слышала восторженные возгласы Стивенса: — Ох… Ого… Умереть и не встать… Это правда он! Патронус отступил. Счастье поблекло, но непостижимое спокойствие, чувство защищённости, светлая надежда — остались с ней. Олень поплутал вокруг лёгкой, исполненной грации походкой, с любопытством разглядывая людей, обнюхивая мимоходом живую изгородь из бирючины. — Легенда… Мама мне не поверит. Мерлин, я и сам не верю! — не мог уняться Стивенс, даже руки сложил перед собой в подобии молитвенного жеста. Напоследок Патронус обошёл авроров за спинами и просочился между Праудфутом и Стивенсом, пройдясь по сцепленным ладоням последнего призрачно-меховым боком. Олень рассеялся, сияние погасло. На лице младшего аврора, тускло освещённом Люмосом напарника, застыло безумное, экстатическое выражение. — Ох… Ого… — снова повторил он ошеломлённо, хватаясь за щёки, а затем встрепенулся и восторженно затараторил, вытянувшись, как образцовый скаут. — Мистер Поттер, я так рад! То есть… Очень жаль, что вы не придёте в аврорат… То есть нет! Конечно, я хотел сказать, как гость! Ох, если бы вы всё-таки пришли. Половина наших подались в авроры, чтобы быть похожими на вас: бороться со злодеями и защищать невинных. Вот это было бы событие! — Как будет свободная минутка, обязательно зайду, — пообещал Гарри, солнечно улыбаясь, ослепляя харизмой по заветам чёрта Берка. Праудфут потянул Стивенса за локоть на ту воображаемую бескомпромиссную линию, расстояние до которой определялось строго по протоколу. — Простите за неудобства, — в формализме фразы проступил мягкий укор подопечному. А затем Праудфут абсолютно непротокольным жестом, по-отечески, потрепал Стивенса по макушке, хотя тот был выше на полголовы. — Мы уже уходим. Всего доброго. Гарри попытался взять её за руку, вероятно, для парной аппарации, Гермиона шарахнулась и ринулась в сторону Гриммо пешком, втрамбовывая брусчатку сердитыми шагами. О да, они поговорят, чёрт возьми! На эти несколько сотен ярдов злость лишила её усталости. А Гарри следил за тем, чтобы злость не утихала. Он сам, казалось, был в приподнятом настроении. — Хорошо, что ты не стал аврором. Если бы тот бедняга Стивенс узнал, какой ты на самом деле, это разбило бы ему сердце. — За исключением пафосной подачи, ты во всём права. Как всегда. — Подлизываешься? — Да. — Это не работает! Ты… Почему ты лыбишься? Дошли. Дверь сама распахнулась перед хозяином, свечи в настенных держателях зажглись двумя аккуратными рядами вплоть до самой лестницы, словно причудливая взлётная полоса. Или дорога в ад. Переступив порог и вернув свитеру первоначальный вид, Гермиона скосила боязливый взгляд на портрет Вальбурги. Ведьма не спала, она расправила плечи, выхваляясь аристократической осанкой, благостно улыбнулась и заговорила глубоким меццо-сопрано: — Гарри, милый, ты вернулся. Как прошло путешествие? Добрый вечер, мисс Грейнджер. У неё даже дыхание спёрло. Лицемерная стерва! Ну что за семейка! — Леди Вальбурга, я страдал каждую минуту, лишённый изысканной красоты и наших душевных бесед. Гермиона чуть не поперхнулась слюной, слишком резко хапнув воздух. Неужели Крикуха купилась на эту безыскусную лесть? Нарисованная дама вовсе не благочестиво фыркнула, пряча кокетливый смешок, жеманно махнула рукой. Наверное, это был знак, что ритуал вежливости соблюдён, потому что Гарри коротко кивнул портрету и повёл Гермиону по коридору. По дороге им встретился Кричер, который так ни разу и не вышел к ней, он всё ещё притворялся невидимкой, притаившись в тени портала у высокой вазы, вид у него был робкий и виноватый. Гермиона не видела, улыбнулся ли Гарри поздоровавшись, но ей послышалось это в его необычайно тёплом голосе. Кричер ответил взглядом, полным преданного восхищения, и даже встопорщил слегка уши. Сам дом, казалось, посветлел и потеплел теперь, когда хозяин вернулся. Даже гостиная выглядела чуть иначе: по меньшей мере, в камине приветливо пыхтел и потрескивал огонь. — Я ничего не буду! — заявила Гермиона, как только Гарри открыл рот, не желая терпеть его идиллическую маску гостеприимного хозяина, и плюхнулась в кресло, то самое, в котором когда-то так намучился Забини. — Мне вообще-то давно пора спать. — Как скажешь, — в голосе и на лице впервые проступила нервозность. Он стоял посреди комнаты, словно еретик перед инквизицией. — Возвращаясь к твоему вопросу… Ты не представляешь, как меня мучило, что ты не знаешь. Как бы там ни было, я рад снять с себя это бремя. — Перевесив его на меня? — Гермиона, прости. — Нельзя сделать нечто такое, а потом — «Прости»! — голос истерично зазвенел, вгоняя Гермиону глубже в отчаяние. Гарри приспустил свою маску, её — маска праведного гнева — упала сама, против воли. Уязвимость можно показать другу, а он… — Я должен был вывести тебя из-под удара. — С каких это пор ты решаешь за меня?! — к счастью, гнев снова набирал силу. — С каких это пор ты, гений, вынашиваешь коварные планы?! Ты… Ты совершил… Совершил невообразимую мерзость! — Я лишь выбрал наиболее эффективный вариант, — он упрямо стиснул зубы, бесстыдно уставившись пустым взглядом в её переносицу, — вариант с потенциально минимальными потерями. Всё должно было выглядеть правдоподобно, чтобы последний параноик поверил в наш разлад — поверил, что ты меня никогда не простишь; поверил, что мне плевать на твои чувства. — И ты не придумал ничего лучше! — это был не вопрос — обвинение. — Я должен был действовать в характерном для себя паттерне. Прости, мне не хватило гриффиндорства, чтобы переспать с Роном самому. Гермиона задохнулась, грудь сдавило от притока разбушевавшейся магии, живот снова скрутило болезненным спазмом. Опомниться не успела, как оказалась на ногах в ярде от невыносимой рожи. — Да кто ты такой, чтобы решать за нас с Роном! — Я и не решал. Мне понадобилось меньше десяти слов, чтобы уговорить его развлечься. Ладонь обожгло. Четыре оглушительных бита сердца, лупящего, казалось, прямо в барабанные перепонки, Гермиона не верила, что действительно ударила Гарри. Волна ярости медленно спадала, обнажая из-под мутной толщи тяжелое и неотвратимое, почти материальное осознание: именно этого он и добивался. Росток протеста, последнее живое, дрогнул и сразу одеревенел в истощённой пустоте. — Гермиона, — он склонился ниже, чем подобало друзьям, глаза фанатично блестели, на щеке алело пятно, — ты стёрла память родителям ради их безопасности. Кто как не ты должна меня понять? Что-то внутри хлёстко оборвалось, странно было, что она не рассыпалась в тот же миг горсткой бусин к его ногам. Этот последний удар, выверенный и просчитанный, уже не мог причинить ей боль, он её демонтировал. Гермиона качнулась, Гарри придержал её за локти и замер в нескольких дюймах рядом. Она сама не могла пошевелиться, заставить себя что-то сказать, перед глазами расплывался его тёмно-зелёный джемпер тонкой вязки. В мыслях дребезжала какая-то ерунда: лицевые и изнаночные петли, расход пряжи, мамина малахитовая брошка, шапочки для эльфов, кодамол, который закончился так некстати… — Гермиона, можно тебя обнять? — его голос звучал издалека и поэтому, наверное, казался уязвимым. — Пожалуйста? Знаешь, это чертовски невыносимо. Она молчала, а Гарри не решился сделать это без разрешения. Идиот. — Побудешь со мной в мастерской? На этот раз он истолковал её молчание иначе: перенёс обоих аппарацией, которую она почти не почувствовала. Миг темноты, сладковатый запах кедра и канифоли — и вокруг зажглись многочисленные лампы. Отступив в сторону, Гарри принялся колдовать. Он поднял из каменного пола небольшой подиум, а на нём сотворил нечто похожее на широкий шезлонг с наклонной средней третью — для поднятых коленей? Нарастив сверху мягкую обивку цвета охры, он скомандовал: — Ложись. Гермиона, всё ещё оцепеневшая и замороченная, не сдвинулась с места — тогда он сам переместил её магией с аптекарской точностью. Подогнал все длины и изгибы шезлонга под её тело. — Перестань сейчас же, — произнесла она без единой эмоции в голосе. Гарри вручил ей свеженаколдованную грелку. — Положи на живот. И укрыл большим толстым одеялом из белоснежного меха, который сам по себе казался тёплым, словно её со всех сторон облепила сотня невесомых Живоглотиков. Не хватало только назойливого мурлыканья. — Кричер, — позвал он громче, — пожалуйста, сделай Гермионе горячего шоколада. И найди мне палочку. Порывшись в дальнем шкафчике, он выставил на стол весы, две коробки и четыре флакона, придирчиво принюхался к последнему. Котёл с водой уже закипал над горелкой. Гарри не понадобилось подсказок, это было очень простое зелье, которое он варил для неё не раз, пока они гонялись за хоркруксами. Простое, дешёвое и чрезвычайно эффективное. У зелья от менструальной боли был лишь один существенный недостаток: его нужно пить свежесваренным. Кричер управился раньше, организовав небольшой столик по левую руку, а на нём — густющий шоколадный напиток в гигантской пинтовой кружке и круассаны с малиновой начинкой. От дивных запахов кружилась голова. Новую палочку, гладкую, без украшательств, домовик положил на рабочий стол перед Гарри. — В зельеварне нельзя есть и пить, — отчитала она по привычке, но была не в силах отказаться от осторожного глотка. Блаженство. — Это не зельеварня, это моя мастерская. Одно зелье раз в год не делает из неё зельеварню. Наконец он выключил горелку, остудил варево заклинанием и разлил по двум стаканам. Наколдовал на краю подиума подушку у её шезлонга, приглушил свет, ненужный теперь для работы. В тёплом мерцании свечей выкрашенные в цвет шалфея стены приобрели оливковый оттенок, впрочем их почти не было видно за многочисленными стеллажами и шкафчиками из рыжеватого дерева. — Твоё здоровье, — устроившись на подушке, он чокнулся своим стаканом об её и выпил. Обезболивающее было безвредным, и даже достаточно сносным на вкус, приятно пахло мелиссой. Гермиона сопротивлялась, но её, как всегда, растрогал этот акт солидарности. Ещё больше её непримиримость пошатнулась, как только через минуту зелье подействовало — и жить стало значительно легче. — Как ты узнал? — своему любопытству она тоже противилась. Не слишком усердно, потому что знала: ей не выиграть эту битву. — Про месячные? — у Гермионы не было сил смущаться его прямоте. — Твоя магия — она звучит иначе. Особенно, когда тебе больно. — Ты и это умеешь? — Я артефактор. Я слышу магию в вещах, где от неё лишь прозрачнейшая тень. Что касается людей — я просто хорошо тебя знаю. Это не со всеми работает. — А Забини? Мне показалось, ты слышал его страх? — Ничего особенного… Страх и гнев всегда заставляют магию звучать громче… — он говорил медленно и нерешительно, словно подбирая слова. Словно опасался сболтнуть лишнее и одновременно цеплялся за видимость нормального разговора. — Даже если «тембр» незнаком — всё равно обычно можно отличить одно от другого по контексту. — Это кое-что объясняет, — её голос невольно дрогнул. — Твои фантастические успехи в том, чтобы манипулировать людьми. Думаю, ты даже Берка превзошёл. — Гермиона… — Думаю, тебе было бы нетрудно убедить Рона в чём угодно… Меньше, чем десятью словами, — она говорила с осознанием, что не должна. Не имело смысла унижаться из-за того, что давно должно было потерять значение. Но не могла сдежаться. — Я хотел, чтобы он отказался. Правда хотел. — И что бы было тогда? — А я знаю? Придумал бы что-то ещё. Может лучше, а может хуже. Есть вещи, которые ты должен сделать — нравится тебе это, или нет. Я это знаю, и ты это знаешь! — он взъерошил волосы неосознанным, но неуловимо произвольным жестом. — Джинни на месяц устроила мне бойкот, не из-за Рона — из-за тебя! Берк бесился, что я посмел выкинуть такую бомбу без его ведома. Он надеялся на сочувствие? Даже не смешно. После долгой паузы Гарри продолжил, ощупью вторя её мысли: — Я надеялся… Если это что-то настоящее… Рон откажется. Если это что-то настоящее — вы помиритесь. В конце концов. Гермионе до мельчайших болезненных подробностей вспомнился тот выпуск с колдофото и вся последующая медийная лавина. Рита Скитер разразилась целой серией грязных блиц-статеек, где с наслаждением смаковала подробности и выдвигала провокационные теории. По давней традиции она сосредоточилась на персоне Гарри, его же и назначив главным героем скандала и мальчиком для битья: «Гарри Поттеру надоело быть третьим лишним», «Избранный не способен примириться с ролью второго плана», «Так не доставайся же ты никому: как ревность и жажда внимания положили конец шоу под названием „Дружба“», «Сладкой парочке конец: кто на самом деле тайный интерес Гарри Поттера?», «Неужели мисс Уизли — лишь плохая замена брату?». Ей-богу, иногда Гермиона проклинала свою чересчур хорошую память. — Это был суккуб. Когда она приняла окончательную форму, то стала точь-в-точь похожа на тебя… — Стоп! Я не хочу больше об этом! Гарри понятливо замолчал, а Гермиона мысленно обругала себя за чрезмерную реакцию. Тем более, она как никто знала, что любовь к Рону давно в прошлом. Он не разбил ей сердце, он потрепал её эго. Мерлин, у неё было столько вопросов, она должна собраться! — Твой Патронус… — Уже всё хорошо. Как видишь. Гарри тоже прокололся со своей сумбурной реакцией и в попытке это скрыть призвал откуда-то с полки вязанку кожаных шнурков и большую коробку с бусинами разных форм и цветов. Соседство серебра, янтаря, дерева, керамики и многочисленных камней, среди которых она заметила ни на что не похожие, очень дорогие чёрные опалы, казалось… нелогичным. Никогда не угадаешь, где у Гарри перевесит жажда порядка, а где — импульсивная, интуитивная натура. Гермиона почувствовала себя маленькой девочкой, наткнувшейся на бабушкину банку с пуговицами: ей так и хотелось всё перебрать и разглядеть — совершенно несвоевременно! — Итак, у тебя была хроническая депрессия, — она уставилась в его глаза с выражением «а ну, попробуй, соври!». — Я не знаю, что это было, — он опустил взгляд на колени, где руки сплетали и связывали с десяток шнурков. — Ты не обращался к специалисту? — она знала, что нет, но кто бы ей помешал отвести душу и пошпынять Гарри после всех переживаний? Но чем дольше она над этим размышляла, тем меньше ей хотелось конфронтации. Всё-таки он поделился с ней чем-то действительно сокровенным. — Твои счастливые воспоминания потеряли силу, значит… Ты был в депрессии. — Уже всё хорошо, — повторил он, разглядывая бусины, перекатывая некоторые между пальцами, будто что-то проверял. — Хорошо — это ты вышел из депрессии, или справился с Патронусом? Гарри бросил на неё короткий острый взгляд и снова сосредоточился на своём плетении: нанизал жёлтую огранённую и две плоские красновато-коричневые бусины на шнурки. А Гермиона, вспомнив невольно дементоров, подтянула меховое одеяло до самых щёк — под ним не было ни жарко, ни холодно, фантастически уютно — и пообещала себе, что дома обязательно попробует повторить такую трансфигурацию. — И то, и другое. Она встрепенулась. — То есть ты сумел создать Патронуса без счастливого воспоминания? На одной лишь силе и намерении? — У меня достаточно силы. И в своих намерениях я тоже обычно не отступаюсь. Да, она видела, как именно он не отступается. Её так и подначивало высказать ему все наболевшие упрёки, накричать, встряхнуть за грудки, если бы… Чёрт! — Ты сказал, пока я не забыла… Ей не понравилось, как Гарри вздохнул. Ещё больше не понравилось, что он отложил начатое… начатое что-то и взял новый пучок кожаных шнурков, нахмурив брови. — Некоторые комнаты защищены рунным кругом от утечки чувствительной информации. Ты не забудешь это насовсем: оно затеряется в твоей памяти как что-то несущественное. — Несущественное?! Ты… Да ты с ума сошел! — Не про Рона, Ежедневный пророк и моё в том участие. Я хотел, чтобы ты узнала, и ты этого не забудешь. — Тогда… Гнев мгновенно сменился паникой. Она должна что-то забыть? Что, ради бога?! Что может быть хуже Рона? Гадство! У неё мало времени… Надо обдумать всё, что она увидела — здесь и сейчас! Словно прочитав её мысли, Гарри попросил Кричера принести кофе. — Это какое-то безумие! Зачем ты вообще всё затеял! — Хотел, чтобы ты поняла. Поняла контекст и поняла меня. Твоё понимание останется с тобой. В идеале… Если ты не забудешь слишком многое… Гермиона беспомощно хапнула ртом воздух. Что за бред! Если? — Я не знаю, как много ты знаешь… Ты бываешь обременительно, неуместно догадлива. Прости, это слишком личное — даже для тебя. — Берк стёр мне память по твоей просьбе! И ты хочешь это повторить — просто не верится! — вскрикнула она, вскочив на шезлонге. — Ты будешь помнить встречу в Святом Мунго, потеряются лишь ненужные детали, — его голос похолодел, отстранился. — Так будет лучше для всех. Ты не должна жить в страхе и неверии. Тебя это никогда не должно было коснуться. С тихим хлопком вместо пустой кружки из-под шоколада появились две чашки кофе — Кричер не решился соваться на глаза в такой острый момент. Гермиона схватила чашку без сливок, а сделав поспешный глоток, мысленно поблагодарила домовика, что напиток не оказался чересчур горячим. В голове ничуть не прояснилось: она должна была стараться лучше, с допингом или без. И у неё не было ни минуты на чёртову истерику. Феликс Фелицис. Забини. Гаррина одержимая потребность завербовать зельевара. Депрессия. Встреча в больнице. Селвин… Мысли носились как блохи, пока тело застыло чурбаном. Нападение бывших Пожирателей смерти — наверное, это первое, что она забудет. И подробности из медицинской карты — слава богу! Это же и есть «чувствительная информация»? Гермиона скосила взгляд на Гарри: тот, сидя на подушке, опершись лопаткой о шезлонг у её колена, с сосредоточенным видом нанизывал бусины то на одну, то на другую заготовку из шнурков, перемежая вставки зубодробительными узлами и петлями, выборочно активируя вырезанные раньше руны, которые вспыхивали разными оттенками и мгновенно гасли, становясь полностью невидимыми. Она вдруг вспомнила одну важнейшую черту, которая делала их дружбу особенно ценной: в нужную минуту он никогда не мешал ей думать. Поймать Гарри — одного из сильнейших магов современности, быстрого, тренированного, опытного в дуэлях, ещё и увешанного оберегами — чтобы пытать и, вероятно, убить, сделать это аккуратно, тайно… Это точно не была лёгкая прогулка. Это было что-то невозможное? Наверняка они пили Зелье удачи. Из того, как Гарри на шестом курсе раздобыл Слагхорново воспоминание, выходило, что зелье влияет не только на того, кто его выпьет. Оно словно… подстраивало саму реальность? Разве часто умирают гигантские акромантулы? Умирают так, чтобы волшебник имел доступ к телу… Не зря профессор обалдел от счастья, отхватив такой редкий дар судьбы. Влияет ли Феликс Фелицис на волю других людей? Ведь Слагхорн очень не хотел открывать правду. И хотел ли он вообще, упитанный, неповоротливый сибарит, шататься возле теплиц именно в тот пасмурный день? Как всё это работает? А если бы она сама была злоумышленницей… Наверное, она бы выпила первую порцию, просто чтобы составить безупречный план… Ещё пару крошечных глотков понадобилось бы, чтобы выявить удачный день: всё-таки Арагог умер до того, как Гарри выпил зелье и почувствовал прилив уверенности. Было ли это случайностью? А если бы паук не умер — были бы ощущения те же? Может, Гарри не просто так решился на авантюру именно тогда? Предупредило бы зелье, что попытку стоит отложить — скажем, на неделю? А если зелье выпьет не один, а трое — с той же целью? Будет ли реальность подстраиваться втрое усерднее? И вот уже кажется, что невозможно — это избежать покушения, совершённого под зельем. Гаррина же единственная удача — тело, которое прадед превратил в живой защитный артефакт. Мерлин, какая же адская штука — Феликс Фелицис! А она даже не догадывалась, что всё может быть так. Не заморачивалась мыслями, что́ такое Жидкая удача в руках фанатика… «Кто-то хочет выебать меня из фанатичной любви, кто-то — из ненависти» — всплыло неожиданно в голове. Минуту это казалось лишь случайной фразой, выхваченной из памяти специфической манерой мышления, привыкшей искать связи и аналогии. Фразой, которая колола её внутреннюю «правильную девочку» гадким, неуместным словом. Фигура речи. Он сказал, что это фигура речи! И Гермиона точно забудет, что это когда-либо звучало вслух — с каким угодно содержанием и подтекстом. Она засмотрелась на его профиль, Гарри, наверное, почувствовал, стрельнул на неё взглядом, невесомо улыбнулся, очень похоже на Архивариуса, и снова сосредоточился на работе. Она должна мыслить рационально, а не цепляться за слова. Слова — ничто! Гарри обожают, никто бы не поступил с ним плохо… Кроме тех подонков, которые и так уже мертвы… Большинство его фанатов даже не воспринимает это в сексуальном контексте… Наверное… Возможно, она слишком предвзята, чтобы оценить… Да, в его постели побывала половина магической Британии и, Гермиона могла поклясться, значительная часть маггловской. Что с того, если таков его выбор? Она по привычке напомнила себе, что это не её дело, это касается только Гарри и Джинни. Гермиона всегда пыталась относиться к этому с пониманием: у каждого ведь свои недостатки — искала в себе эмпатию, пробовала примерить «мужской взгляд»… Всё, что она случайно слышала из мужских разговоров — в министерских лифтах, кафетерии, коридорах аврората или в «Дырявом котле» — он знаменитость, может позволить себе столько женщин, на скольких хватит сил… Кто бы отказался, оказавшись на его месте? Кто бы не хотел быть тем, на кого после матча бежит толпа полуголых квиддичных болельщиц, чтобы за минуту разодрать пропитанную по́том футболку на сувениры? Мужчины ему завидовали. Кто-то втихую, а кто-то во весь голос восхищался. — Твою мантию когда-нибудь рвали на лоскуты, когда ты, скажем, гулял по Диагон-аллее? — она слышала, но это казалось совершенно дикими выдумками. Гарри рассмеялся. — Не часто. И это обычно аккуратное, почти незаметное Диффиндо, — казалось, его это нисколько не смущает. — А в Гринготтсе? — Всего пару раз. — Ох… — Не бери в голову. У меня полно мантий. Биксби покупает больше, чем возможно испортить. — он легкомысленно улыбался. — Гораздо хуже, когда толпа сбивает с ног и кто-то крадёт обувь. — Ты не серьёзно! — Было однажды после большой пресс-конференции. Теперь Берк не анонсирует их сильно заранее. В её голове черт-те что творилось: штиль и шторм, странно упорядоченный хаос. Рациональные и эмоциональные кластеры разделились на две отдельные, несовместимые фазы. Эмоции в Гермионе барахтались и протестовали, убеждали, что всё не так плохо. Просто не может быть. Бывает, что в толпе человек поддаётся истерии, решается на совершенно немыслимые поступки — это единичные эксцессы! Подстеречь в раздевалке, прикоснуться к руке, посылать десятки писем, возможно, даже голые фото… Отрезать кусок мантии, броситься на шею в отчаянной попытке дотянуться губами до щеки — что ещё может сделать фанат своему кумиру? Не удобно. Неприятно — да! Но ничего в самом деле ужасного… «Волшебник может значительно больше» — встряла непрошеная мысль. Петрификус, Ступефай, Империо, парная аппарация… Рациональная часть стояла на том, что бороться с Феликс Фелицис системно имело смысл лишь при наличии системной же проблемы. Что побудило Гарри потратить два года жизни, кучу бессонных ночей между изнурительными тренировками, задействовать все методы с Забини — абсолютно все методы! — неужели речь об одном или двух нападениях Пожирателей, которых Гарри обезвредил радикально? — Твой проект с Феликс Фелицис удался? Пожалуйста, скажи, что тебе удалось, — она с отчаянием осознала, что по щекам текут слёзы. — Конечно, Гермиона, — его тёплая улыбка увяла в обеспокоенность, когда он поднял взгляд от того, что могло быть браслетом. Гарри добавил тихим, проникновенным как у исповедника голосом. — Все мои пректы получаются. Я никогда не сдаюсь, помнишь? Из горла вырвался смешок между облегчённым и истеричным. Это уж точно… — Кажется, в Форксе не всё так гладко? — Всё так, как надо. Я просто не тороплюсь. — И у тебя всё хорошо… — она вытерла слёзы рукавом свитера. — У меня всё хорошо. Он же знал, что она спросила вообще, не только про Форкс? Он ответил вообще? Гермиона нащупала его запястье, Гаррино лицо окаменело, однако он, безошибочно считав её порыв, поднялся на коленях и наклонился ближе. Она привстала и обняла его за шею. Кажется, он был рад не обниматься тогда, когда спросил разрешения, а теперь покорно терпел. Ну и пусть… Его горячая щека чуть покалывала щетиной мокрый висок. Это было так… необходимо. Возможно, в этом даже была магия… Его магия? Что-то тёплое и невесомое окутало её защитой, утешением. — И я это забуду… — Ты забудешь всё, что делает тебя несчастной… Кроме моей выходки с Роном. Было стыдно, но она почувствовала облегчение. — И у тебя всё хорошо… — Да, не сомневайся. Он поглаживал её по спине и плечам, прижимая к себе другой рукой, невозможно напоминая Архивариуса — зря она сомневалась в их тождестве. К сожалению, она не могла дольше игнорировать мысль, что объятия для Гарри — сущее мучение. Гермиона отстранилась, утирая слёзы. — Я почти закончил, — сообщил он с солнечной улыбкой, искренней и фальшивой, старательно скрывавшей… что-то. Гарри снова устроился на своей подушке, поднял то, что могло быть браслетом — одним из двух, с жёлтыми, терракотовыми и бирюзовыми бусинами — и выпустил из палочки Патронуса. Удерживая на кончике ослепительно-яркое облако, не давая ему разрастись и обрести телесную форму, он погрузил внутрь своё творение. — Не знаю, будет ли оно работать в точности так, как я задумал. Это только эксперимент. Затянув завязки на её запястье, он медленно убрал руки — и Гермиона почувствовала… Потрясение и дезориентацию. А за ними — что-то абсолютно невозможное сегодня: спокойствие, тихую радость, щемящую надежду. Что-то грандиозное, всеобъемлющее и одновременно деликатное, камерное, только её. Не отрывая сосредоточенного взгляда от её лица, Гарри нерешительно улыбнулся — она и забыла, что он когда-то так умел. — Такими штуками нельзя злоупотреблять, это вызывает привыкание, к сожалению. Я собрал браслет так, чтобы эффект был умеренным и включался на небольшие временные промежутки. Было бы супер, если бы ты надевала браслет именно тогда, когда почувствуешь в этом наибольшую потребность, а не он сам выбирал бы, когда тебя приободрить, — Гарри наклонился ближе и добавил в свой спокойный, дружелюбный тон неуловимо назидательных ноток. — Это на тот случай, если я буду где-то за океаном, или ты постесняешься разбудить меня ночью. Артефакты не заменяют друзей. По крайней мере, не должны. Гермиона поспешно сняла подарок, чтобы убедиться: щемящая нежность, благодарность, ставшие комом в горле — чувства, навеянные извне. Но как только браслет оказался в сумке, ничего на самом деле не изменилось, даже её грусть не вернулась той, какой была минуту назад. Само его отношение дарило радость не хуже Патронуса. — Твоя забота просто сшибает с ног, — это могло показаться иронией, однако в ней было около ста процентов искренности. Гарри, похоже, смутился ещё сильнее. — Он красивый, спасибо. — Это индейская техника. Меня кое-кто научил. Ей неожиданно подумалось, возможно, он имел в виду не плетение. Гермиона не могла отделаться от впечатления, что сегодня Гарри не просто снял маску циничного ветренника — он действительно изменился за эти три месяца. Хотя и был удивительно похож на Архивариуса. — Жаль, что нельзя носить всё время. Я бы носила просто ради красоты. — Тогда носи этот, — в ту же секунду он протянул ей второй браслет: с экзотическим сочетанием розового кварца и хризолитов двух оттенков зелёного — и запнулся. — Конечно, если этот тебе тоже нравится. Его магические свойства тебе не пригодятся, так что будет просто для красоты. — Ты сделал его для Джинни? Гарри опустил взгляд. Гермиона поняла, что брякнула ужасную бестактность, ещё до того, как он вздохнул. До того, как бесцветно произнёс: — Нет. Она пыталась остановить тот шквал мыслей, поднявшийся в её голове — как что-то опасное, нежелательное, непоправимое. Ей хотелось истолковать это как-то иначе. Или не толковать вовсе… Мантикорий хвост! У волшебников было крайне размытое разграничение на женское и мужское, когда это касалось одежды или украшений. Однако размер без сомнений был женский. Это был браслет на очень хрупкое запястье. Разве что Тедди… И Гарри «не торопится» в Форксе уже почти три месяца… Он больше не прятал взгляд — наоборот, вглядывался в её лицо настороженно и тревожно. Чёрт возьми, он ждал, что она спросит… Он, чёрт возьми, хотел, чтобы она спросила! Нет, ей не надо знать! — Твоя забота… «Ради бога, Гермиона, заткнись!» — вместо этого она так же одержимо вглядывалась в его инфернально-зелёные глаза, а внутри поднималось парализующее ощущение предельной точки равновесия. Микрон отклонения — и всё посыплется. Она не станет спрашивать напрямую — да! Ей просто нужно понять… Убедиться, что ей лишь померещилось. — Не скажу, что это совсем уж не свойственно тебе… — Заботиться о ком-то… Хотеть заботиться о ком-то — это нормально, ведь так? — его подбородок упрямо, по-уизлевски выпятился, а взгляд пришпиливал требованием. — Разве мне нельзя быть… нормальным? — Мерлин, ты влюбился! — неужели она сказала это вслух? Гермиона поспешно, по-детски прикрыла рот обеими руками. А Гарри протяжно выдохнул, будто… пересёк невидимую черту. — Нет! Пожалуйста, молчи! Не то чтобы она рассчитывала на откровенность от Гарри, это уж точно было не в его характере. Но сегодня абсолютно всё шло наперекосяк. — Джинни — моя подруга! — напомнила она, голос истерически звенел. — А я твой друг. — Ты же не собираешься мне исповедоваться?! Это был не вопрос. И Гарри едва заметно ссутулился, отодвинулся. Гермиона запаниковала сильнее. Если она правда хорошая ему подруга, то должна бы сделать что-то большее, прямо сейчас… Она снова коснулась его руки. — Это же… Это… — Не серьёзно? Да! — его жгучий, злой взгляд говорил об ином. — Ненадолго? Да, чёрт возьми! — он набрал воздух — Гермиона замерла в ожидании взрыва. — Она маггла. Взрыв прозвучал. Ни громко, ни выразительно. Обречённо. Но тишина упала густая и гнетущая. Гермиона обвела беспомощным взглядом мастерскую, тщетно пытаясь вспомнить момент, когда могла уснуть и очутиться в этом гротескном зазеркалье. Когда именно их с Гарри разговор так фатально разошёлся с реальным и будничным? — То, что некоторые люди лишены магии, не делает их хуже, — она точно хотела сказать не это. Что-то, но не это… Когда мысли не хотят складываться в слова, в ход идут шаблоны — их было в изобилии в глубинах её памяти. — Конечно, это не делает её хуже! Она… — Гарри сердито фыркнул и с силой потёр лицо, аж очки перекосились. — Ладно, я не буду исповедоваться — я и не собирался! Не стану разводить все эти сопли. Это не имеет значения, знаешь. Гермиона засомневалась, что правда не имеет. Он отложил очки на стол и склонился к ней, пристально вглядываясь в глаза, перехватил обе её руки и замер на вдохе, словно не решаясь произнести свою мысль — что-то, что его действительно мучило — а может, он тоже не мог сложить её в слова, и этой мысли не хватало шаблонов. — Гарри, что? — Я… боюсь. Дрожь прокатилась по её плечам. — Боишься, потому что… — Она маггла! Если кто-то узнает… — Не узнает! — вырвалось у Гермионы. — Ты представляешь, как опасно быть моей… Девушкой? — он охватил её предплечья, требуя безраздельной причастности. — Я даже не говорю о тех, кто стремится причинить мне боль… Для остальных она станет соперницей! Препятствием. Ничтожным препятствием, если речь… о маггле. — Ты… Не могу поверить. О чём ты вообще думаешь! В Гермионе медленно воспрявал гнев, неприятие. Странный, чужеродный стыд. Она дёрнула руки из Гарриной хватки — тот держал крепко, тараторя дальше одержимой скороговоркой: — Она маггла! В нашем мире — всё равно что слепой котёнок среди одичавших собак. Как мне, чёрт возьми, защитить её? — В нашем мире?! Что ты несёшь! Гарри, послушай себя! — Большинство оберегов теряют силу на магглах. И она… — Гарри! Джинни… Он нетерпеливо перебил своим обычным в последние годы циничным тоном: — Джинни оберегает всеобщее убеждение, что я её не люблю, что мы вместе, потому что так надо. Знаешь, людей бывает нетрудно убедить в том, во что они сами хотят верить. И Берк годами выстраивал эту картину: теперь Джинни воспринимают скорее как неизменный атрибут, а не настоящую соперницу, — нарочно или нет, он говорил, напрочь игнорируя заданный Гермионой контекст. — На неё тоже были покушения, — его голос пресел, на лице проступила болезненная гримаса. — Но Джинни способна кому угодно дать отпор. Если я… Если кто-то узнает, что я… Гарри замолчал, очевидно, не в силах продолжить мысль. И хорошо: Гермиона не хотела это слышать — не хотела читать между строк! Но было поздно — уже прочла. Если кто-то узнает, что Гарри выбрал мезальянс… Мысленно она могла не врать себе: отношения волшебника с магглом считались возмутительным мезальянсом — а Гарри был не просто волшебник! Никто в целом мире не поверит, что «так надо» или «так удобно», вывод будет мгновенный и однозначный: здесь замешаны чувства, сердцу не прикажешь. Она не забыла, как её саму донимали и травили, когда после статьи Риты Скитер все решили, будто Гермиона посягает на сердце Золотого мальчика — и к тому же недостаточно хороша для него! Не забыла лавину анонимных писем с оскорблениями, угрозами и мелкими пакостями вроде гноя бубонтюбера или летучих игл дикобраза. Гермионе нравилось считать себя хорошим человеком, но сейчас она не чувствовала и капли сочувствия к безымянной американской вертихвостке. — У тебя есть более-менее стопроцентный способ защитить её, — невольно последнее слово прозвучало ещё язвительнее, чем остальные, — прекратить это немедленно! — Прекратить? — кажется, Гарри искренне удивился. — Она знает, что ты без пяти минут помолвлен?! — Да. — О-о-о! — протянула Гермиона с пылким возмущением. — Она меня отшила. — О! — теперь это было тонко и беспомощно. — То есть как — «отшила»? Хочешь сказать, твой роман… — Нет никакого романа. По крайней мере, у неё со мной. — Господи, — Гермиона не смогла скрыть облегчения, — так о чём мы тогда говорим? — На данный момент ситуация такова. Я в процессе. Он сказал это абсолютно нейтрально, но её возмутила запредельная наглость самого решения. Оправившись от шока — гнев её скорее мобилизовывал — Гермиона мгновенно нашла аргументы. Ей стало значительно лучше. — А ты не думал, что как раз её сопротивление распаляет твой интерес? И как только она поддастся… — Думал. Нет, то что он думает об этом слишком много — точно не повод радоваться! — Тебе надо с ней переспать… — Мне надо с ней переспать… Они сказали это синхронно, слог в слог попав друг в друга, будто в тщательно отрепетированной пьесе. Гермиона никогда бы не подумала, что способна сказать что-нибудь настолько циничное. А Гарри… Его взгляд был растерян и уязвим. Она бы никогда не подумала, что Гарри, нынешний Гарри, способен на такой взгляд… Да, он много об этом думал. В его последней фразе не было ни слова правды, вся она пылала в исполненных смятения глазах. Понимание окатило её внезапно и на удивление органично: ему одиноко. И Гарри было нехорошо в этом одиночестве — настолько, что он просил о помощи?