Часть 4

В приют они вернулись за полночь. Повезло, что их в отличии от полноценных работников больницы вообще отпустили домой. Остальные же остались ухаживать за больными. Дорога была длинной и изнурительной. По мимо того, что к возвращению в приют Том буквально валился с ног, он еще и замерз, а на Гермиону же вообще было страшно смотреть.  Когда они пришли большинство детей уже спали. Немногие старшие воспитанники собрались в общей комнате, чтобы обсудить сегодняшнюю бомбардировку. Стоило Тому и Гермионе переступить порог как в помещении наступила тишина, но следом на них хлынула такая волна вопросов, что они могли бы свалиться с ног будь она реальна. Как оказалось, кто-то сообщил в приют, что маршрутный автобус идущий в сторону госпиталя сгорел не доехав до пункта назначения. Миссис Коул и все остальные решили, что они уже не вернутся. Старушка весь вечер оплакивала их причитая о том, что бог забрал невинных, и без того невидящих в своей жизни счастья детей. Но потом утешала себя тем, что теперь они в лучшем мире. Так она и откланялась в свою комнату в расстроенных чувствах.    Ребята предложили им ужин, от которого они оба отказались. Тошнотворный ком образовавшийся в горле после увиденного сегодня, так никуда и не делся. Кратко ответив на вопросы они отправились в свою комнату, но стоило им только лечь как страшные звуки которые Том уверен будут долго еще звучать в его голове, раздались вновь.  Взрывы было слышно с восточной стороны, а это скорее всего значило, что в очередной раз бомбили район Ист-Энд. Том не был там, но слышал, что люди в этом месте жили словно в аду. Большое количество фабрик, складов и промышленных предприятий делало его одним из самых страдающих от войны районов.  Лондон большой город, но не настолько чтобы не переживать о том, не прилетит ли в твой дом бомба когда ты отчетливо слышишь как где-то в дали они разносят целые улицы. Том лежал с закрытыми глазами, пытаясь сосредоточиться на треске поленьев в печи и неровном дыхании Гермионы, каждый отдаленный взрыв заставлял ее замирать, а его собственное сердце сжиматься. Война, которую он считал отдаленным фоном их жизни, сегодня врезалась в реальность кровавым кошмаром. Он чувствовал себя не по годам взрослым и в то же время беспомощным, как ребенок. Мысли путались, возвращаясь к обугленным телам, запаху гари и боли, искажавшей лица выживших. Этот день отпечатался в нём шрамом, и Том с ужасом понимал, что шрамы, в отличие от синяков, остаются навсегда. Сквозь гул в ушах и приглушенные раскаты войны пробился новый звук. Тихий, прерывистый. Он едва уловил его, приняв сначала за шум в собственной голове. Но нет. Это Гермиона тихонько напевало мелодию.  Она была странной, незнакомой, лишенная слов. Девушка делала это тихо, себе под нос, словно пела колыбельную, но для самой себя, для того ребенка, что дрожал где-то глубоко внутри, глядя на ужасы взрослого мира. Том замер, не открывая глаз, вслушиваясь. В этом напеве была не просто грусть, в нем была тоска такой глубины, что ему стало физически больно. Казалось, она выливала из себя всю ту боль, весь ужас, который не могла выразить словами. Это было слышно по дрожи в голосе, по тому, как звук обрывался на высоких нотах, будто ей не хватало воздуха. И так же внезапно, как началось, пение прекратилось. В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь завыванием ветра за тонкой крышей чердака и очередным приглушенным вздохом войны где-то вдали. — В последний раз, когда я была в отчаянии... — ее голос прозвучал хрипло, почти шепотом, вырывая Тома из омута его мыслей. Он приоткрыл глаза. В полумраке смутно виднелись черты ее лица, на щеках поблескивала влага. Он затаил дыхание, ожидая продолжения.  Что было в прошлый раз?  Он хотел спросить, потребовать ответа, понять, что за боль сравнилась с сегодняшним адом. Но слова застряли в горле. Он ждал продолжения.  Прошло несколько секунд, каждая из которых тянулась мучительно долго. Казалось, она сама испугалась того, что начала говорить. — Том — снова прошептала она, и в ее голосе послышалась такая беззащитная, детская мольба, что у него сжалось все внутри — Потанцуй со мной, пожалуйста. Просьба была настолько абсурдной, неожиданной и неуместной здесь и сейчас, в этом холодном приюте, под аккомпанемент падающих бомб, что Том на мгновение онемел.  Танец?  Сейчас? Когда мир рушится, а ноги подкашиваются от усталости? Его рациональный, циничный ум уже готов был отказать, прошипеть что-то колкое о бессмысленности этого жеста. Но он посмотрел на нее. На ее широко раскрытые, полные слез глаза, и понял. Это не была просьба о танце. Это был крик души, отчаянная попытка убедить себя, что они еще живы, что они не просто винтики в мясорубке войны, что помимо смерти и страха существует еще и движение, и тепло другого человека, и ритм, противостоящий хаосу. Его собственное отчаяние, его холод и усталость вдруг отступили на второй план, вытесненные новой, странной ответственностью. Он видел, что она висит на волоске, и этот танец был той самой нитью, которая могла бы удержать ее. Не говоря ни слова, Том откинул одеяло. Прохладный воздух не успевший еще согреться от недавно растопленной печи, скользнул по коже, но он его почти не почувствовал. Он поднялся и, двигаясь немного скованно, протянул ей руку. Его пальцы коснулись теплой, но дрожащей ладони. Он помог ей подняться. Тело Гермионы казалось невесомым и хрупким, как у птицы. Они неловко встали посреди комнаты, на холодном полу. Не было музыки, лишь далекие взрывы и треск дров. Том не знал, как танцевать. Никто никогда не учил его. Он просто обнял ее за талию, а ее рука легла ему на плечо, и они начали медленно кружиться. Не было никаких па, только медленное, неуверенное переступание с ноги на ногу, покачивание из стороны в сторону. Через несколько мгновений Гермиона прижалась щекой к его груди, уткнувшись лицом в простую ночную рубашку. Он чувствовал ее тепло, слышал ее прерывистое дыхание. Она вся была напряжена, как струна. И когда особенно громкий раскат донесся с востока, она вся вздрогнула, и из ее груди вырвалось глухое всхлипывание. Ее ноги замерли, она попыталась отстраниться, но Том не позволил. Он притянул ее крепче, почти сильнее, чем следовало, чувствуя, как под тонкой тканью проступают косточки ее лопаток. Его рука на ее спине стала твердой и уверенной. Он не дал ей остановиться. Он продолжал вести ее в этом немом, неуклюжем танце, шаг за шагом, круг за кругом. Это было его молчаливое послание, брошенный вызов миру, который пытался их сломать. Мы живы, — говорили эти шаги. Мы здесь, мы есть.  Он больше не вслушивался в звуки бомбежки. Он сосредоточился на ритме их дыхания, на биении ее сердца, отдававшегося в его груди, на слабом запахе приютского мыла и дыма, который все еще витал в ее волосах. Он вел ее, и от этого казалось обретал какую-то странную, зрелую силу. Сегодня он впервые защищал не себя, а кого-то другого. И это чувство было горьким и обжигающим, как крепкий чай, но в нем была и разливающаяся внутри теплота утешения. Гермиона все тихо плакала, но ее тело постепенно расслаблялось, доверяясь его упорному, настойчивому движению. Они танцевали посреди ночи, двое сирот в холодной комнате, а где-то вдали, продолжали греметь взрывы, но теперь они казались всего лишь неудачным аккомпанементом к их найденному в друг друге спокойствию.

***

                                      — Что это чёрт возьми такое?! Гермиона испугано дернулась всем телом и резко обернулась. — О Годрика ради! Зачем же так пугать?   Кого?  — Окон в своей жизни не видел? — раздраженно проговорила и демонстративно отвернулась продолжая поправлять полупрозрачную ткань струящуюся вниз по дыре в стене которую она проделала. Она что наложила заглушающие чары на кровать? Иначе как объяснить, что он ничего не слышал пока она рушила их комнату?  — Зачем ты его тут… Где обломки шкафа которыми я его заколотил?— Мысли путались, мозг еще не пришел в себя после сна. Том заозирался по сторонам, девушка не поворачиваясь небрежно махнула рукой в сторону убранных за кучу хлама деталей шкафа из тёмного дерева.  — Ты знаешь, я никак не могла уснуть и просто лежала, лежала, а потом подумала, что нам не хватает естественного света. Мы живём как в пещере.  — Мне достаточно свеч. Что за глупое желание подвергать себя опасности? Неужели она всерьёз считала, что он оставит его? И откуда эта убежденность, что она вправе что-то менять в этой комнате? Впервую очередь этот чердак принадлежит ему. Он дольше живет в приюте, а это дает ему больше прав и он мужчина в конце концов. Как женщина она должна советоваться с ним и обговаривать всё, что пришло в ее кудрявую голову прежде чем приступать к делу. Еще и тайком, пока он спал.  Не желая вступать в затяжную дискуссию, Том просто прошёл мимо Гермионы и стал вытаскивать дверцы обратно. Он заколотит это окно и тем самым отобьет ее тягу к самоуправству, пусть даже не надеется, что он оставит всё как есть.  — Я, как истинная англичанка, имею неотъемлемое право встречать утро с чаем у окна. Просто… нормальность. На пять минут в день. — Закончив она повернулась к нему с мягкой улыбкой — Считай это актом гражданского неповиновения в масштабах нашей пещеры. Что ты делаешь? Веселье быстро сползло с ее лица, она нахмурилась и в пару шагов преодолела расстояние между ними, схватила Реддла за локоть и резко потянула на себя.  Том который уже практически вытащил дверцы, от такого напора уронил их обратно. По всей видимости без споров сегодня не обойтись.  — Ты же понимаешь, что окно - это брешь в защите при следующей бомбардировке? Это риск. Глупый и неоправданный. — Поверь мне, если нам на крышу прилетит бомба, то мнимая защита в виде этих старых стен нас не спасет.  —Ты даже не спросила моего мнения, а это знаешь ли не только…  —Том — она прервала его, взяла за руку и посмотрела прямо в глаза, как в чертовых сопливых романах, которые так любила читать Лукреция — Я так не хочу.  Вчерашний день… Если мне суждено умереть сегодня или завтра я не буду прятаться. Я хочу начинать утро встречая рассвет у окна, ловить лучи встающего солнца, раз уж нам всё равно необходимо просыпаться в такую рань.  — Это западная сторона.  — Я планировала сегодня почитать. Составишь мне компанию на закате? — Она сильнее сжала его ладонь. Том смотрел в ее полные надежд глаза, а потом одним движением сбросил ее руку со своей и продолжил тащить обломки шкафа.  — Нет.  — Да ты издеваешься!  Она всплеснула руками и попыталась помешать ему, но это было бесполезно. Теперь он ожидал сопротивления и преграждал ей путь своей спиною не давая ухватится за другой край дверцы.  — Ты что летучая мышь, чтобы жить в полной темноте? Теперь ясно почему ты такой бледный.  — Это самая глупая попытка манипуляции которую я когда либо слышал.  — Ах так! Ну ладно…  Гермиона замолчала. Том уже было поверил, что она смирилась с тем, что ее бестолковая затея сорвалась ,как в его затылок прилетело что-то мягкое, но довольно увесистое.  Он с искреннем недоумением оставил часть шкафа в покое и обернулся, на полу прямо за ним лежала его же подушка. Том медленно перевел взгляд на Гермиону.  По ее лицу было видно, что она полна ярости и ликования. Она смотрела на него с вызовом и ему нестерпимо захотелось пнуть девчонку. Он неторопливо поднял подушку и с  молниеносной скоростью швырнул обратно в Гермиону. Она пригнулась, и снаряд врезался в стену с глухим ударом. Ее рот открылся от возмущения.  — Знаешь, из тебя отвратительный джентельмен Том — прошипела она.  — С леди я джентельмен. А растрепанная фрумпа во мне не вызывает ничего, кроме отвращения.  Я правда ее так назвал? Успела пронестись в голове мысль, но потом Гермиона с невероятным воплем схватила подушку и ринулась в атаку. Том, всё еще пытался держать себя в руках и едва успел поднять руку в защитном жесте, как ее оружие в очередной раз чуть не врезалась ему в голову. Выбора не оставалось. Он уворачивался и пытаясь парировать удары.  — Ты с ума сошла!? Прекрати немедленно! Она лупила его с упоением, а он, почему-то смеясь и уворачиваясь, наконец схватил вторую подушку и со всей силы обрушил ей на макушку. Гермиона неожидавшая такого поворота чуть не свалилась на пол, но устояла. Начался беспощадный поединок. Не разбирая направления Том замахивался и бил в надежде свалить девчонку с ног. Она вероятно надеялась проделать с ним тоже самое, поэтому вскоре он обнаружил ее возвышавшуюся над ним, запрыгнувшую на постель, пытаясь таким образом обрести преимущество в росте и маневренность в ударах. Подушки со свистом рассекали воздух, поднимая тучи пыли. Искаженные смехом и азартом они метались из стороны в сторону, пока оглушительный треск ткани не огласил помещение - ее подушка распоролась, выпустив на свободу белоснежное облоко перьев.  Воспользовавшись секундной растерянностью девушки, Том вложил в следующий удар всю силу. Гермиона потеряла равновесие и рухнула на матрас. С победным кличем он накрыл ее тело своим, окончательно отрезая пути к отступлению вжимая в постель, приставил к ее лицу своё оружие и придавил заглушая ее протесты. Смеясь над ее слабыми попытками сопротивления, он одной рукой продолжил удерживать подушку, а второй подобрался к ее ребрам, не задумываясь о своих действиях принялся нещадно ее щекотать.  — Сдавайся. Ты проиграла. В ответ раздался лишь приглушенный яростный хрип. Она отчаянно барахталась, и в одной из попыток высвободиться ее пальцы вцепились в его черные волосы и дернули что есть силы. Том зашипел от боли, но не прекращал пытку. Тогда, повинуясь животному порыву, он наклонился и впился зубами в загорелое предплечье. Гермиона вскрикнула, подушка заглушила звук. Ее тело обмякло, хватка в его волосах ослабла, но не отпустила их совсем. Приняв это за капитуляцию, Том разжал челюсти и отбросил прочь смятую подушку.  Она лежала, растрепанная, румяная, задыхающаяся. В глазах подернутых влагой от смеха, плясали искры. На левой скуле виднелся синяк, но он не портил этого неземного образа. Ее волосы упали дивным, темным ореолом вокруг головы, и в этот момент она была не девчонкой с чердака, а кем-то древним и неукротимым. Том невольно залюбовался ею и поймал себя на мысли, что видит перед собой не обычную девушку, а ту самую Медузу,  очаровавшую Посейдона. И кто черт возьми такой Том, если даже бог не смог устоять перед искушением? Он жадно разглядывал ее черты, впитывая их в себя.  Мысль о том, что нужно бы взять эту подушку и придушить чертовку, рожденная не из злости, а из страха перед этим наваждением, промелькнула в подсознании и исчезла, сожранная иным, куда более мощным импульсом. Его пальцы непроизвольно сжались на ее талии, чувствуя под тонкой тканью ночной сорочки хрупкость ребер.  — Поверить не могу — выдохнула она и ее голос был хриплым — Ты укусил меня. Он замер, глядя в ее глаза, в которых читалось то же самое смятение, что бушевало и в нём. Они оба дышали часто, сбивчиво, и воздух между ними звенел, как натянутая струна.  С внезапной, ослепляющей ясностью Том поймал себя на мысли, как мало места между ними осталось. Один импульс, одно ничтожное движение - и он сможет… запечатать ее язвительный рот своим - не для наказания, а ради чего-то другого, пугающего его и невероятно притягательного. Прежде чем разум успел протестовать, прежде чем внутренняя стена защиты успела воздвигнуться, его тело приняло решение за него.    Он наклонился.  Медленно, почти невероятно медленно, преодолевая невидимое сопротивление воздуха, сгустившегося между ними. Его губы коснулись ее губ.   Это был не поцелуй. Нет. Это было неумелое, почти детское, целомудренное прикосновение.  Суховатая кожица его губ встретилась с удивительно мягкой, податливой поверхностью ее рта. Он не знал, что делать дальше. Он просто замер, ощущая под собой ее неподвижность, впитывая это хрупкое прикосновение, которое жгло сильнее любого заклинания.   Звуки вокруг стихли. Или это он отключился от них.    Так вот каково это...   Тихое падение в бездну, где нет дна, но есть странное, пугающее спокойствие.   Он не чувствовал ее ответа. Не было ни отпора, ни участия. Она застыла, словно превратилась в мрамор под его губами. Даже ее дыхание остановилось — он ощутил это по абсолютной неподвижности ее груди под ним.   Это длилось мгновение, одно-единственное сердцебиение, но ощущалось как вечность. Он отстранился всё так же неторопясь. Воздух обжигающе холодный, снова хлынул в легкие.    Его взгляд вновь встретился с ее взглядом.  Ошеломление. Чистое, без примесей, абсолютное неверие. Ее глаза, широко раскрытые, смотрели на него будто видя впервые — не его, Тома, а некое неведомое существо, совершившее немыслимый, невозможный поступок. Казалось, все ее существо — ее ум, ее воля — на миг отключились, оставив после себя лишь чистый, незамутненный шок.   Том смотрел на это немое отражение собственного смятения и понимал, что переступил некую грань. Не ту, что отделяла приличие от неприличия, а ту, что отделяла его старую, самодостаточную, выстроенную по кирпичику версию себя от новой, пока еще незнакомой ему и совершенно неопытной.  Рука на ее боку разжалась, но не отстранилась, а замерла, ощущая легкую дрожь, бегущую по ее телу. Взгляд его, всегда такой острый и анализирующий, теперь был затуманен непонятным ему самому чувством.  Он все еще нависал над ней. Гермиона не шевелилась, его взгляд, против воли вернулся к губам, они были приоткрыты, чтобы глотнуть воздуха. Тело прижимающее девушку к матрасу, вдруг осознало каждую точку их соприкосновения.   На запястье виднелся красный след от его укуса. Почти неосознанно он провел подушечкой пальца по его контуру. Этот жест был одновременно и вопросом, и извинением, и признанием чего-то такого чего не было в его учебниках по темным искусствам. Он проиграл эту битву, но возможно выиграл нечто иное, куда более опасное. Опасное потому, что едва сдерживался, чтобы не проверить каково это ласкать ее язык своим.    Но признаний на сегодня было достаточно. Теперь ему следует обдумать, что делать дальше.    Воздух только что обжигающий кожу, резко остыл. Его пальцы соскользнули и он отстранился поднимаясь с неестественной вымученной медлительностью, словно сраженный но не убитый в бою солдат. Плечи его были опущены, и он тщательно избегал ее взгляда, принялся сосредоточенно смахивать с пижамных штанов налипшие пушинки.  Гермиона тоже притихла. Румянец на щеках прежде бывший следами ее ярости, а после смеха, теперь приобрел иной, оттенок. Смущения. Она медленно села, поправляя спутанный подол сорочки, ее взгляд блуждал по комнате, цепляясь за что угодно - за трещину на потолке, за пылинки висящие в воздухе - только бы не смотреть на него.  Тишина повисла тяжелым, неловким покрывалом. Том отвернулся и стянул со спинки кровати свой тёмно-синий свитер, став спиной к девушке он снял пижамную рубашку. Действие простое, но в этот момент показавшееся неимоверно личным, вернуло их в реальность, где нужно готовиться к тяжелому дню.    Гермиона, видя его занятым, тоже приступила к делу. Она потянулась к столику где лежала ее палочка, легким движением и тихим шепотом произнесла: «Вингардиум Левиоса». Белые перья послушно взметнулись с пола, собравшись в пушистый шар и повинуясь ее движению вернулись в разодранную ткань подушки. Следом четкое «Репаро!» - и та вернулась в прежнее состояние, будто и не была порвана. Гермиона потрясла подушку проверяя работу, и аккуратно положила ее на место.    В этот момент Том обернулся, уже полностью переодевшись. Взгляд скользнул по починенной вещи. Его голос прозвучал непривычно глухо и формально.   — Мне… следует извиниться. Это было неподобающе с моей стороны.    Он всё еще не смотрел на нее, уставившись в злополучное окно.    Гермиона кивнула, слишком быстро, и прочистила горло.    —Да… ничего. Я тоже… мы оба были ни в себе.    Еще одна пауза, еще более невыносимая. Том сделал шаг в сторону выхода.    — Полагаю, нам нужно поторопиться, иначе рискуем остаться без завтрака. — еще два шага — Собирайся, а я пока поговорю с Миссис Коул. У нее наверняка куча вопросов касаемо вчерашнего дня.    Гермиона лишь молча кивнула в ответ, она собиралась встать с постели как раз когда дверь за спиной Тома захлопнулась.                                     

***

Том почти сбежал с чердака, и не заметил как преодолел второй этаж, его шаги гулко отдавались по скрипучим ступеням. Воздух в узком коридоре первого этажа показался ему прохладнее, но он не принес облегчения. В висках все еще стучала кровь, а на губах будто оставался привкус ее кожи — соленый, живой, запретный. Он толкнул дверь в уборную, щелкнул замком и, прислонившись лбом к прохладной поверхности двери, попытался перевести дух. Бежать. Он всегда бежал от слабости, от привязанностей, от всего, что могло сделать его уязвимым. Но сейчас он бежал от самого себя, от того, что бушевало у него внутри. Он подошел к раковине, резко повернул кран и с силой плеснул ледяной воды в лицо. Капли стекали по шее за воротник свитера, заставляя вздрогнуть. Подняв голову, он встретился взглядом со своим отражением в потрескавшемся зеркале. Бледное, отмеченное усталостью лицо. Темные волосы, все еще взъерошенные после ее пальцев. И глаза... Глаза, в которых плескалась целая буря. Что со мной происходит? — спросил он у своего двойника безмолвно. Тот в зеркале лишь смотрел на него с тем же недоумением. И тогда, сквозь хаос мыслей, прорвалась ясность, холодная и неумолимая. Тебе нравится ее близость. Он попытался отбросить эту мысль, но она впилась в сознание, как крюк. Да. Ему нравилось чувствовать ее хрупкость в своих руках. Нравился тот странный покой, что находил он в хаосе, который она приносила. Нравилось, как закипала кровь в ее присутствии и не только от гнева и ярости как это бывало с ним раньше.  Я не понимаю почему — Признался он своему отражению. Рациональная часть его ума тщетно искала объяснение, логическую цепочку. Но ее не было. Это было глубже, примитивнее. Инстинктивно. Но отпускать ее я не готов. Эти несколько дней, прожитые в кромешном аду войны и в плену ее упрямого присутствия, словно связали их невидимыми, но прочными узлами. И эти узлы впились в его плоть так глубоко, что сама мысль о том, чтобы попытаться их развязать, вызывала почти физическую боль. Он не хотел их развязывать. Он хотел затянуть их туже. Неужели это чувствует только он? Я же совсем ее не знаю. И этот факт, который должен был настораживать, делал всё гораздо проще. Она была чистой страницей, появившейся из ниоткуда. Можно было так легко представить, что раньше ее и не существовало вовсе — без него. Что вселенная, в своей непостижимой иронии, послала ее именно ему. Она моя, — прозвучало в его сознании с пугающей, первобытной четкостью. Моя. Для меня. Она просто сама этого еще не знала. Но он знал. И этого было достаточно. Он считал ее обузой. Ненужной ответственностью. Но теперь, глядя в глаза своему отражению, он понял: она не обуза. Вчера, в тот момент, когда отчаяние, холодное и липкое, уже готово было потянуть его на дно, именно она, ее дрожащая рука в его руке, удержала его в ясном сознании. Защищая ее, он обретал силу для себя. Принятие пришло внезапно и было тотальным. Он больше не будет бороться с этим. Он принимал это всепоглощающее чувство. Он жаждал ее — всю, без остатка. Только для себя. С этим новым, ясным решением в глазах он выпрямился. Вода высохла на его лице, оставив лишь холодную решимость. Пришло время действовать. Закончив утренние процедуры он вышел из уборной и твердыми шагами направился в кабинет миссис Коул. Сегодня ему предстояло сыграть одну из самых важных ролей — роль тоскующего по корням юноши, чьё сердце разрывается от неизвестности.  Кабинет пах старым деревом, воском для полов и слабым ароматом лаванды — попытка создать уют там, где его было так мало. Старушка сидела за своим столом, ее глаза были красными от слез и бессонницы. Увидев Тома, она вздохнула. — Том... Я так рада, что вы с Гермионой... — она не договорила, смахнув платочком непрошеную слезу — Мы уже думали, что вас больше нет. — Нам повезло, мэм, — сказал Том, и его голос прозвучал удивительно мягко и убедительно. Он подошел и сел на стул напротив. — Когда всё началось, мы еще были далеко от больницы святого Варфоломея и успели только спуститься в подвал одного из частных складов. Просидели там несколько часов, а позже отправились в госпиталь пешком. В приют уже вернулись за полночь. — Он опустил взгляд, изображая смирение и потрясение. — Это было... страшно. Мы слышали, как вокруг рушатся здания... Погибают люди. Думали, не выберемся. Миссис Коул с сочувствием кивнула.  — Бедные дети... Господь вас уберег. — Именно это я и понял вчера, мэм, — Поднял на нее взгляд Том, и в его глазах горела подобранная им для этого случая искренность. — Что ждать больше нельзя. Каждый день может стать последним. Я не могу больше откладывать. Миссис Коул, я хотел бы попросить у вас разрешения на одну вещь. — Начал он переходить к сути своего визита, его голос был мягких, почти почтительным, но в нем звучала стальная нить решимости. — Это нечто... личное. — Говори Том.  Он немного потянул с продолжением, позволяя интриги завладеть ее вниманием.  — Я нашел некоторые записи. О моей матери. Есть вероятность, что у меня родственники в Литтл-Хенглтон, маленькой деревушке в графстве Дербишир. Это недалеко. Очередная паузу, чтобы дать ей вникнуть в его слова. — Я не прошу денег на дорогу, мем. Мы с Гермионой можем дойти пешком до тракта, нас могут подбросить. Я прошу лишь вашего разрешения отлучится на выходные. В пятницу вечером, чтобы вернуться в воскресенье.  «Мы с Гермионой». Он вбросил это намеренно, легко, как нечто само собой разумеющееся.  — Мы? — Миссис Коул нахмурилась, отложив платок в сторону. — Ты планируешь отправится не один?  — Она беспокоится обо мне. — Он опустил взгляд, изображая смущение. — Сказала, что не хочет оставлять меня одного в этот трудный момент. Я ведь не знаю, что найду там, в этой деревне. Сказала что ей... что ей будет спокойнее, если она будет рядом, чтобы поддержать меня.  — Том, это же такое опасное путешествие... Дороги небезопасны, немцы бомбят почти каждую ночь. Стоит ли обременять себя еще и попутчиком?  — Она не обуза, мэм, — возразил Том, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная убежденность. — После вчерашнего... мы поняли, что должны держаться вместе. Она... — он подобрал слова, которые звучали бы правдоподобно, — Она... Вы же знаете, я не из тех кто легко допускает кого-то в свою жизнь. Но мне действительно нужен кто-то, на кого можно опереться. Гермиона единственный человек здесь, кому я могу доверить это.  Он видел, как выражение лица миссис Коул меняется. Готовый отпор смягчился, уступив место участию. Он апеллировал не только к ее чувству ответственности, но и к ее желанию видеть в своих воспитанниках не просто сирот, а людей, способных на настоящую дружбу и поддержку. Он нарисовал ей картину мужественного признания в собственной уязвимости. И да, это работало. Женщины становятся до неприличия ранимыми, когда сильные на вид мужчины обножают свои чувства.  Он посмотрел на миссис Коул прямо — Прошу вас. Дайте нам этот шанс. Позвольте нам найти мою семью. Вместе у нас больше шансов выжить и вернуться. Старушка вздохнула капитулируя перед лицом столь убедительно изображенной человеческой привязанности.  Миссис Коул смотрела на него долго, ее усталое лицо было непроницаемым. Затем она тяжело вздохнула и медленно кивнула. — После вчерашнего дня... я, наверное, не в праве вам отказывать. Жизнь действительно слишком коротка. Ладно, Том. Я дам вам свое разрешение и какие-то деньги на дорогу. Но обещайте мне, что будете осторожны. Оба. — Обещаю, мэм, — сказал Том, и его губы тронула легкая, почти неуловимая улыбка. — Мы будем осторожны. Он вышел из кабинета, и по его жилам разливалось странное, пьянящее чувство — смесь триумфа и предвкушения. Путь был открыт.                                    

***

Том поднялся на чердак после завтрака, Гермиона уже ждала его. Воздух был наполнен ею — легким ароматом мыла и чего-то неуловимого, что было просто ею. Она сидела на койке, колени прикрывало пальто с которого она наощупь убирала налипшие ворсинки, но взгляд ее был рассеянным, устремленным в окно, за которым виднелось марево утреннего тумана.  Он остановился посреди комнаты, чувствуя, как ее внимание мгновенно переключилось на него. Она отложила вещь, ее глаза казались покрасневшими и припухшими. Возможно это тень вчерашних потрясений, а возможно она просто плакала. — Миссис Коул дала разрешение — произнес он без предисловий. Его голос был ровным, лишенным эмоций, словно он сообщал о прогнозе погоды. — Мы уезжаем завтра.  Пальцы Гермионы сжались на ее юбке. — Завтра? Но... как? После смены в госпитале? — ее голос прозвучал неуверенно. Мысль о том, чтобы снова выйти за ворота приюта, после всего пережитого, очевидно, пугала ее. Том кивнул, подходя к своему чемодану и начиная механически перебирать вещи, будто проверяя снаряжение.  — Я планирую договорится о том, чтобы нас отпустили пораньше. Понимаю, шансов мало, но вдруг получится убедить мистера Раймонда. Если всё выйдет, у нас будет несколько часов светового дня. Доберемся до тракта, постараемся найти попутную телегу. На автобусы и поезда, не стоит рассчитывать, дороги разрушены. — Он сделал паузу и повернулся к ней, его взгляд был острым, не оставляющим пространства для сомнений. — Чем раньше мы выедем, тем лучше. Я не хочу ночевать в поле. Он видел, как она сглотнула, как ее взгляд скользнул по его скудному имуществу. Он знал, о чем она думает. О бомбежках. О незнакомых дорогах. О тех людях, которых они могут встретить. —Том... — она начала, и в ее голосе снова зазвучала та самая неуверенность, что была у нее в подвале.  Неужели передумала?  Он не дал ей договорить. Подошел к ней и опустился на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Это был расчетливый жест, призванный сократить дистанцию, показать равенство и понимание. — Слушай меня — сказал он тихо, но так твердо, что она невольно выпрямилась. — Вчерашний день доказал одну вещь. От смерти нас ничего не спасёт. Сидение в четырех стенах — не гарантия безопасности. — Он посмотрел ей прямо в глаза, вкладывая в свой взгляд всю силу своей решимости. — Единственный шанс — это двигаться вперед. И мы будем двигаться вперед. Ты поняла меня? — Она кивнула — Вместе. Да? — Еще один кивок. По сути это был не вопрос. Вместе. Это было не предложение, а констатация факта. — Собери самое необходимое. Теплые вещи. Еду, если сможешь что-то взять с кухни. Не бери книг — они тяжелые. — Его инструкции были краткими и деловыми, призванными отвлечь ее от страха действием. — Завтра, в госпитале, постарайся держаться ближе ко мне. Если договорится не выйдет уйдем по тихому. Врятли нас кинутся искать в том бардаке который там сейчас творится. И никому ни слова. Чем меньше людей знают о наших планах, тем лучше.  Он встал, его тень накрыла ее. В его позе, в его голосе не было места для обсуждения. Он не спрашивал, хочет ли она, не передумала ли идти с ним. Он сообщал ей, как будет. И в странном спокойствии, исходившем от него сейчас, она, похоже, находила опору. Ее собственный страх перед неизвестностью дороги постепенно вытеснялся доверием к его уверенности. Он знал, куда идет. И он брал ее с собой. Она медленно кивнула, ее пальцы разжали ткань юбки.  — Хорошо, — выдохнула она.  Том отвернулся, скрывая удовлетворенную улыбку. Она согласилась. Не как равная, а как та, кто доверяется силе другого. Это было именно то, что ему нужно. Завтра начиналось их путешествие. И он был абсолютно уверен, что вернется уже совсем другим человеком.                                      

***

День проходил незаметно, погруженный в свои мысли Том выполнял работу механически, разносил по палатам воду и уносил пустые подносы с окровавленной перевязью. Помогал поднимать лежачих больных или усмирять излишне буйных. Но мысленно он прокручивал детали завтрашней поездки, планировал, решал какой дорогой безопаснее добираться, как убедить первого же возницу подбросить их, что сказать этим «родственникам». Его мысли были острыми и ясными, как отточенный клинок, и весь остальной мир, включая шум и стоны госпиталя, тонул в этом фокусе. Пока его взгляд не наткнулся на неё. Проходя мимо перивязачной он увидел как Гермиона сидела перед стариком, её пальцы ловко сменяли грязный бинт. Том заметил что ее длинные, волнистые волосы скрывали лицо, что очевидно мешало в работе. Её рука непроизвольно поднялась, и убрала тёмную прядь за ухо, но потом словно опомнившись, девушка вернула ту обратно скрывая лицо. Или только левую скулу. И тут его сознание, словно пробитая плотина, затопила лавина внезапных озарений. Волосы. Сегодня она не собрала их в причёску. Они были распущены по плечам, мягким, вьющимся занавесом. И теперь он понимал — почему. Это было не желание казаться привлекательнее. Это был щит. Она намеренно распустила их, чтобы иметь возможность скрыть синяк. Она пряталась весь день, а он и не замечал этого. Он вспомнил, как в автобусе она сидела, наклонив голову так, что её лицо было в тени. Как в коридорах отворачивалась от прохожих, делая вид, что смотрит в сторону. Он был так поглощён собой и своими планами, что не придал этому значения. Эта фиолетовая отметина, оставленная на её коже другим мужчиной, было тем о чем она постоянно думала. Прятала ее как клеймо. Клеймо какого-то мудилы, чей кусок плоти уже гниёт где-то в выгребной яме, но чьё присутствие, чьё прикосновение продолжало жить на её лице и чувствовать себя… Униженной? Грязной? Она вспоминала не Тома, ни его утренний поцелуй, а то, кричащее животное — каждый раз, ловя на себе чей-то взгляд. Она должна была думать о завтрашнем дне. О нашей поездке. О том, что её ждёт со мной — прошипела в его мозгу какая-то тёмная, собственническая часть. Она должна была с трепетом вспоминать мои прикосновения! А вместо этого её мысли снова и снова возвращались к этому синяку. К нему. Он смотрел, как она снова откидывает волосы назад, чтобы лучше видеть рану, и как они тут же, словно живые, соскальзывают вперёд, выполняя свою позорную миссию по сокрытию. Его пальцы с такой силой впились в металлический поднос, что он едва не согнулся. Ей было неловко. Ей было стыдно. И всё это из-за какого-то дерьма посмевшего пометить ее и заставить его видеть, как она прячется. Он развернулся и пошёл дальше по коридору, его спина была прямой, а на лице — каменное, невозмутимое спокойствие. По пути вспоминая как ее руки робко пытались прикрыть след чужого насилия, его решимость закалялась.                                      

***

Он вошёл в палату, когда мужчина спал, его лицо было серым от боли и потери крови. Том молча остановился у койки, он не испытывал гнева. Это было нечто более холодное.  Этому существу до конца жизни  суждено оплакивать свое жалкое существование, но это не давало ему право осквернять то, что принадлежало Тому.  Мужчина зашевелился и внезапно открыл глаза, словно почувствовав на себе тяжесть чужого взгляда. Увидев гостя он напрягся.  Том не двигался, лишь смотрел на него тем пронизывающим, бездонным взглядом, который заставлял людей ёжиться. Затем его губы тронуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.  — У неё синяк — Тихо произнёс Том, проводя костяшкой указательного пальцем по собственной скуле — Вот здесь. Он будет долго сходить. —Мне... не жаль. — Хрипло выдохнул мужчина — Вы отхерачили мне ногу! — Не жаль... — Том медленно повторил его слова, и они повисли в воздухе, наполненные новым, зловещим смыслом. В его глазах что-то вспыхнуло. Он шагнул вперёд, и его рука, быстрая и точная, как удар змеи, впилась в культю туго перетянутую бинтами. Он сжал её не просто сильно — он сжал с такой целенаправленной жестокостью, чтобы причинить максимум боли, чтобы разорвать свежие швы, чтобы заставить кровь хлынуть вновь. Бинты мгновенно пропитались алым. Из горла мужчины вырвался нечеловеческий, захлёбывающийся вопль. На который никто не придет. Крики доносились из многих палат. Том держал руку еще несколько секунд , глядя прямо в залитые слезами боли глаза человека, впитывая его муки. Потом так же резко отпустил, он поднял ладонь, испачканную липкой кровью, и с отвращением и насмешкой вытер ее о воротник больничной рубашки мужчины, оставив ржавый след.  — Знаешь — Тихо сказал Том, наклоняясь так близко, что их лица почти соприкоснулись, — Тебе следует извиниться. — Его дыхание обожгло чужою кожу. Голос был сладок, как яд. — А пока спи спокойно.  Том встал, развернулся и пошёл к выходу. Мужчина, дрожа и заливаясь слезами, смотрел ему в спину, качая в руках оставшуюся часть ноги. На пороге Том остановился, обернулся. Поймал его взгляд. Подмигнул. И добавил с лёгкой, почти дружеской улыбкой: — Если сможешь конечно. Дверь закрылась за ним, оставив в палате только запах крови и тихие, сдавленные рыдания. Ну что ж, он предоставил выбор и дал понять, что ждет если выбрать не правильно. Лучше уж ему теперь иметь дело с доброй Гермионой, чем узнать, что руки Тома могут нести не просто боль.