31

      Дышать.       Вдох. Выдох.       Ушла. Ушла. Ушла.       Не забывать дышать.       Вдох...       Все поняла, осознала, смирилась. Ушла. Не сдержала слово.       Как же тяжело дышать.       Сейчас, оборачиваясь назад, на последние дни, Северус понимал, что она отдалилась. В какой момент? Почему? Сложно было отследить. Он был слишком занят собой, чтобы анализировать её настроение. Он занимался помощью дочери, варкой зелий, чтобы всегда были свободные средства, потом... Потом упивался жалостью к себе из-за того, что Несция так и не желала идти с ним на контакт, хотя и пообещала тогда поговорить с Поттером...       А Гермиона просто была рядом. Окружала теплом, заботой, не досаждала... Надо было напрячься уже тогда, когда она перестала досаждать. Что-то изменилось.       Но Северус привык воспринимать её присутствие как должное. Тем более, она так искренне обещала... Не бросить, не предать...       Болван, он ведь долго держался, не верил, старался не пропускать её отношение сквозь себя. Он месяцами убеждал себя, что она обязательно уйдёт однажды, он хотел быть готов, не провалиться в это отчаянное состояние. Но какое-то время назад перестал себе об этом говорить, сдался, поверил, начал надеяться.       И по иронии именно этот момент она выбрала, чтобы уйти.       Но отследить её отчуждение было сложно. Секс тоже изменился в последнее время. Северусу казалось наоборот — близость стала сильнее. Они любили друг друга неторопливо, чувственно, нежно. Упиваясь этим единением. Гермиона вжималась в него, цеплялась каждый раз, как будто боялась, что он уйдёт.       А ушла сама...       И Северус даже знал, почему ушла. Он сделал все возможное, чтобы она ушла. Словно бы проверяя её обещания, что не захочет уйти... Провоцируя, что-то доказывая. И какой горькой ощущалась эта победа!.. Он выиграл спор. Знал с самого начала и её предупреждал. И оказался прав.       "Пожалуйста, пожалуйста, ты ведь слышишь этот оглушающий стук моего сердца, не игнорируй его!" — кричало что-то внутри Северуса Гермионе, когда она собирала свои вещи, но не смогло продрать каменную тишину.       На самом деле в первый день Северус не до конца осознал, что Гермиона действительно его бросила. И по инерции надеялся, что она вернётся. Ну или он аппарирует к ней, поссорится с её котом, и вернет все как было. К тому же, кто проконтролирует её безопасность? Его зелья работали хорошо, и эффект будет с ней ещё долго, но шататься по улицам или даже Министерству ей свободно нельзя. Всегда нужно применять маскирующие или дезиллюминационные чары. Кто ей напомнит об этом, кто все проконтролирует?       Только он не смог с ней связаться. Её жилье отныне было закрыто для его аппарации. Более того, привратник его тоже не пустил, без всяких объяснений. И только тогда Северус понял, что она действительно ушла. Разрушила ему полдома и ушла.       Он не наводил порядок, так и ходил по дому, осторожно ступая между осколками, разорванными, искореженными книгами и обломками мебели.       Северус слушал оглушающую звенящую тишину его темного мрачного дома. Только в момент, когда Гермиона исчезла, до него дошло, как она на самом деле наполняла его жизнь все последние месяцы. Смыслом, движением, яркими красками, пьянящими чувствами. И только сейчас, лёжа один в холодной постели, Северус вдруг явственно ощутил, как упоительно приятно было держать ее в своих объятиях. Когда она утыкалась лицом в его шею, положив подбородок на плечо — он тогда ещё думал, что его голова немного наклонена назад, и это не совсем удобно. И волосы эти дикие щекочут кожу и лезут в рот и нос. А теперь он отдал бы все, чтобы она вновь прижалась к нему, чтобы она так жадно вдыхала его запах. У Северуса попросту немели ноги, когда она втягивала воздух, наслаждаясь ароматом его кожи. Он не до конца понимал эту ее особую тягу вдыхать его, но сейчас думал о том, что эти мгновения — лучшее, что случалось с ним в жизни.       От неё было много шума, который отвлекал, но вместе с этим шумом в его доме поселились солнечный свет, лёгкий ветерок, наполнившие его скромное существование настоящей жизнью. В данный момент все, что осталось Северусу — замереть, остановиться, точно изваяние, и надеяться на скорое избавление от удушающей тоски по своей юной любовнице.

* * *

      — А где Джинни? — спросила Гермиона, не обнаружив ту рядом с Гарри, как она ожидала.       — У неё начались усиленные тренировки, так что весь этот вечер наш с тобой, — улыбнулся Гарри.       — Здорово. — Гермиона надеялась, что это звучит не слишком уныло.       — Как ты?       Она видела тревогу в глазах друга. Ещё бы... Она пришла к нему пять дней назад, вся в слезах, с котом и всеми своими вещами, ничего не объяснила и просто заняла свою бывшую комнату. Кроме того, она взяла несколько выходных, ссылаясь на семейные обстоятельства, и не появлялась в Министерстве. Просто сидела у себя, не выходила даже поесть, Кикимер доставлял ей еду прямо в комнату. Наверняка Гарри и Джинни слышали и периодические рыдания через стенку. Тогда Гермиона, чтобы успокоиться, пила безопасное снотворное и спала по двенадцать часов, стараясь справиться с переполняющими грудную клетку удушающими чувствами, с которыми ей пришлось столкнуться.       Но прятаться дальше было нельзя. Северус дал ей намного больше, чем Гермиона могла рассчитывать. Она ведь знала, что он всю жизнь любил свою старую школьную подругу, она знала. Несправедливо винить его в отсутствии взаимности. Спасибо, что дал немного насладиться собой и дал... дал этого малыша, на жизни которого Гермиона теперь старалась сконцентрировать все свое бытие. Это даже больше, чем можно было надеяться. И, хорошенько наплакавшись и отоспавшись, Гермиона решила, что пора брать в руки собственную жизнь. Вернуться на работу в Отдел Тайн, вернуться к активному участию в жизни Визенгамота. Наварить побольше зелья, которое они восстановили с Северусом, благо болотные грибы хранились у неё в квартире, и продать его, чтобы подготовить финансовую страховку, если не получится работать, пока её ребёнок будет крохой. Возможно, вернуться к родителям, чтобы мама ей хоть немного помогла со всеми этими вещами — беременностью, родами, первыми месяцами жизни с младенцем. Гермиона ничего об этом не знала. Нужно найти качественные издания, чтобы всесторонне изучить вопрос и подготовиться к материнству. У неё очень много забот, нельзя погрязнуть в этой тоске по мужчине. Он не любит. Точка. Нужно жить дальше. Ради этого она и ушла от него. Чтобы жить нормально, а не мучиться. Так зачем же она продолжает себя истязать? И наверняка это может отразиться на самочувствии ребёнка. Нужно думать о нем. Он совершенно беззащитен и сейчас полностью зависит от неё.       — Ты расскажешь все-таки, что случилось? Что он сделал?       Гермиона села рядом с Гарри на диван и положила голову ему на плечо. Они посидели несколько минут в тишине.       — Я жду ребёнка, — шёпотом сказала она.       Гарри едва не подпрыгнул на своём месте, отпрянул, а потом, взяв Гермиону за плечи, отстранил от себя и какое-то время смотрел ей в лицо, широко распахнув свои большие зелёные глаза. Все говорят, что глаза — как у неё... Что ж, Снейпа можно понять, глаза и вправду красивые.       Гарри открыл рот, чтобы что-то сказать, потом закрыл. Подумал и совершил ещё одну попытку:       — Ты... что?.. Я не ослышался?!       — Нет, Гарри... Ты не ослышался...       Он сильнее сжал ее плечи и даже слегка встряхнул.       — Ты хочешь сказать, что он... — Гарри хмурился недоверчиво и недоуменно. — Он... что? Не захотел этого ребёнка?       — Я ему не сказала, — ещё тише прошептала Гермиона, как будто их мог услышать Северус.       — Не сказала?!       Гермиона читала недоумение в глазах друга и понимала, как сложно будет это объяснить. Она тяжело вздохнула.       — Я поняла... Поняла то, в чем ты пытался убедить меня, Гарри. Он не способен полюбить кого-то ещё. Не способен полюбить меня.       Откуда столько слез? Гермионе казалось, что в последнее время она вся состоит из слез, потому что проговаривать это вслух оказалось ещё страшнее и больнее, чем мысленно, и глаза снова защипало.       — Ну что ты, что ты, — пробормотал Гарри и без промедления стиснул её в своих объятиях.       — Ты во всем был прав, Гарри, — всхлипывая, шептала Гермиона. — А я так верила и надеялась на что-то... Он был порой так нежен, ты не представляешь... от него исходило столько тепла, столько страсти, казалось, он наполнял меня счастьем, какой-то невероятной волшебной силой. С ним я... я была сама не своя, как будто обезумела... Но... я поймала себя на том, что это счастье застилало мне глаза. Я предпочитала не замечать какие-то вещи... И вместе с новостью о беременности мне пришлось столкнуться с реальностью, посмотреть правде в глаза. Тогда я и сама поняла... Но для верности я попыталась поговорить с ним. Все же напрямую выяснить, может, я ошибаюсь, может, он все же чувствует что-то ко мне...       Её настиг очередной поток слез, и Гермиона больше не смогла говорить.       — Господи, — бормотал Гарри, прижимая к себе Гермиону. — Гермиона...       — Ты во всем был прав, он разбил моё сердце. Он сказал, что не собирается планировать будущее со мной.       — Может... — Гарри немного отодвинулся, чтобы посмотреть ей в лицо. — Может, если ты скажешь ему о ребёнке, он будет иначе рассуждать?       — Будет! — выкрикнула Гермиона и отшатнулась от Гарри. — Обязательно будет! Но я так не хочу! Я хотела, чтобы он был со мной потому, что сам того желает, потому что любит! А не потому, что девчонка, с которой он спал, залетела! И если я скажу ему, я потом никогда не смогу поверить его словам о любви. Я буду сомневаться, обязательно.       — Понимаю... В любом случае, ты всегда можешь рассчитывать на меня, на этот дом. Я помогу тебе всем, что будет в моих силах. Пожалуйста, не стесняйся, я буду рад оказаться полезным.       — Спасибо, Гарри. Я не сомневалась в тебе. Но я все же, наверное, съеду к родителям. Не думаю, что Джинни обрадуется, если с вами станет жить твоя беременная подруга. Это в самом деле будет выглядеть очень странно, и если кто узнает... Сплетен о твоём гареме, Гарри, будет на несколько выпусков "Пророка", поверь.       — Ты же знаешь, что мне плевать.       — Знаю. И все равно не хочу доставлять неприятностей или проблем. И потом... здесь он меня найдёт, если захочет.       — Что значит — найдет? — нахмурился Гарри. — Ты собираешься прятаться от него?       — Он может попробовать помириться. Я это хорошо понимаю. И не уверена, что в следующий раз смогу быть достаточно стойкой. Он так действует на меня... — Гермиона устало выдохнула. — Если он приблизится, если обнимет меня, если я услышу стук его сердца... Я могу сдаться, снова вернуться к нему. И буду медленно сходить с ума от сомнений всю оставшуюся жизнь... Пока мне хватило сил и решимости уйти, я должна оградить себя от него. Дом родителей я могу подключить к каминной сети и заколдовать, чтобы его никто не обнаружил, наложить заклятие доверия. А здесь... сюда, к тебе, приходит слишком много людей, с которыми он может проскочить. Если он чего-то хочет, то мало что может его остановить.       — Оставайся здесь сколько захочешь, я его не пущу, обещаю.       — Да, и ещё, Гарри. Не говори пока Несции, что я жду ребёнка. Я не хочу, чтобы он узнал об этом раньше времени.       — Раньше какого времени?       — Того времени, когда я буду готова. Когда моя голова сможет принимать взвешенные решения, и я в полной мере стану слушать голос разума, а не эмоций.       "Когда раны на душе моей зарубцуются, я перестану чувствовать эту бесконечную ноющую боль и тихую мольбу сердца скорее вернуться к нему".

* * *

      Северус пытался запихнуть в себя еду, но вместо того, чтобы нести вилку ко рту, просто бессмысленно пялился на узорчатую плитку на стене, которую откопала Гермиона Грейнджер. Правда красивая плитка, какой идиот додумался её заштукатурить? Его отец? Или родители отца?       От идеи разрушить к чёртовой матери весь дом Северуса удерживала только лишь мысль о том, как понравилась Гермионе эта плитка. Если она когда-нибудь вернётся, он покажет ей, что ценит её старания, что ему нравится все, что она делает.       "С чего бы ей возвращаться?" — спросил вдруг едкий голос в его голове. — "Она все про тебя поняла, как ты и хотел. И теперь постарается забыть тебя, как ночной кошмар, и жить новой жизнью. Этого ты тоже хотел. Всё сложилось как нельзя лучше".       Злой рык вырвался из его горла, вилка полетела в грязную мойку, и Северус не выдержал — сорвался и выбежал из этого ужасного полуразрушенного дома. Нужно заглушить эти идиотские навязчивые голоса в голове, спрятаться, уйти...       Он долго и бесцельно слонялся по вечерним улицам Коукворта, периодически нарываясь на неприятности, пока не нашёл, куда себя деть. Он спустился в подвал какого-то дешёвого, но очень громкого рок-бара. То, что надо. Здесь его неопрятная внешность, которой он обзавелся в последние дни, хорошо сливалась с атмосферой, а шум стоял такой, что действительно невозможно было услышать даже собственных мыслей. Только вибрации и крик из колонок. Северус не мог позволить себе кричать, а здесь это кто-то делал вместо него, позволяя его дыханию слиться с ритмом грязных басов и наконец вылить накопленное напряжение.       Он устроился за столиком в углу и заказал себе выпить.

* * *

      Гермиона сидела за родительским столом с ровной зажатой спиной, не в силах расслабиться, и напряжённо размышляла, как же им сказать обо всем. Папа будет разочарован. Он ужасно болезненно переживал неудачи Гермионы, а родить ребёнка вне брака в жизненной парадигме Джона Грейнджера совершенно точно было не самым удачным стечением обстоятельств.       Мама рассказывала забавный случай, который произошёл с их пациентом, и Гермиона вежливо улыбалась. Ужин близился к концу, и надо было как-то сосредоточиться и сказать им.       — Мама, папа, — наконец решилась Гермиона. — Я должна сообщить вам одну важную новость. Вы только не волнуйтесь, ладно?       — Опять какая-то война у вас там? — презрительно фыркнул отец, кого-то подозрительно напоминая Гермионе.       — Нет, к счастью сейчас все хорошо, — улыбнулась Гермиона. — Дело в том, что я... Так. — Она нервно разгладила края скатерти, которая и так была идеально ровной. — Вы должны понимать, что я ничего не прошу у вас и рассчитываю со всем справиться сама, насколько это возможно. Я сейчас пытаюсь подготовить финансовую страховку и сама создать все условия. Может, мне понадобится совет или ещё что-то...       — Господи, что случилось? — заволновалась мама. Она подалась вперёд и положила ладонь поверх руки Гермионы.       — В общем... Я... Я понимаю, что сейчас не самое подходящее время, понимаю, что была несколько беспечна, но так вышло... Я... Ох, Господи... Я жду ребёнка.       На несколько секунд воцарилась гнетущая тишина.       — О, дорогая... — первой очнулась мама и бросилась обнять Гермиону. — Вот это да! Ничего себе новости!       Через минуту они разъединились, и Гермиона робко взглянула на отца. Тот ошеломленно буравил женщин глазами.       — Я... хм... — напряжённо пробормотал он. — Действительно, новости... Почему же ты сразу не сказала, как только пришла?       — Я... Это не так-то просто, — нервно улыбнулась Гермиона.       Отец как-то странно кашлянул, как будто поперхнулся, и сделал глоток воды из стакана. Затем снова заговорил:       — Погоди, погоди, у меня вопрос... Ты сказала, что собираешься справляться с этим сама? А что же тот парень, который сделал тебе ребёнка?       Гермиона опустила глаза. Как же не хотелось подробно объяснять все родителям!.. Вряд ли они будут счастливы узнать, что их малышка попала в такие сложные отношения. Мама теперь тоже смотрела заинтересованно — ждала ответ на вопрос отца.       — Возможно, он захочет поучаствовать в воспитании ребёнка, когда я ему скажу, — сухо ответила Гермиона, не глядя в глаза родителям.       — Дорогая, ты же понимаешь, что напустила тумана, нам нужны подробности, — мягко сказала мама.       — Я... Мы с ним расстались.       — Что значит — расстались? — резко спросила отец, вмиг посуровев ещё сильнее. — Он должен отвечать!       — Джон, подожди, — мягко попросила мама.       — Гермиона! — Отец поднялся со своего стула и измерил шагами гостиную, где они ужинали. Взгляд его становился все мрачнее. — О чем ты думала? Разве мама не проводила с тобой беседы о воздержании и предохранении?       — Проводила, — покорно кивнула Гермиона, не решаясь взглянуть прямо ему в лицо.       — А об ответственности? Разве мы не говорили с тобой об ответственности, которую каждый обязан нести за свои решения?       — Говорили.       — Тогда каким образом ты позволила себе забеременеть сразу после школы, будучи не замужем?       Гермиона закрыла лицо руками.       — Джон, прекрати сию же минуту, — мама повысила голос, а затем снова обняла Гермиону. — Уже поздно проводить беседы. Какой в этом прок? Гермиона пришла к нам за поддержкой, а не выслушивать нотации.       — Кто ещё прочитает ей нотации, если не я? — проворчал отец, хотя тон его немного смягчился, и он вернулся на свой стул. — Я просто пытаюсь понять, что мы сделали не так, раз наша единственная дочь, которая всегда была умницей, так сглупила? Тебе нужно строить карьеру, Гермиона, свою жизнь. Путешествовать, узнавать мир, вставать на ноги. Ребёнок — это совсем не то, что должно быть сейчас в твоем ближайшем будущем.       У Гермионы снова невольно навернулись на глаза слезы. И не только от того, что именно говорил отец, но ещё и от осознания того факта, как сильно он напоминал ей о мужчине, чьей любви она так желала.       — Милая, все хорошо, — пробормотала мама. — Папа просто немного в шоке. Мы поможем тебе, конечно, всем, что понадобится.       — Я все ещё хочу знать, кто этот парень, — не унимался отец. — Его имя. Я сам с ним поговорю и выясню, какого черта между вами произошло, и почему ты пришла сюда без него сообщить нам такую новость.       Гермиона тяжело вздохнула.       — Папа, — она старалась сформулировать свою мысль так, чтобы все встало на свои места. — Этот человек... Он давно не парень. Это взрослый мужчина. И с самого начала, когда я вступила с ним в... связь, — Гермиона повторила слово, которое использовал Снейп, вслух, чтобы для самой себя до конца осознать эту мысль, — я понимала, что он не будет со мной. Он никогда не говорил о любви, не обманывал меня. И то, что внутри меня сейчас этот малыш... Это самый большой подарок, который мог сделать мне этот мужчина. Я понимаю, что вы не так представляли себе мою жизнь. И папа будет краснеть, когда его товарищи по крокету спросят, как там дела у его дочери. Но я счастлива, что у меня будет этот ребёнок. И я буду любить его больше всех на свете.       Мама приложила пальцы к губам, и Гермиона видела, как в её глазах сверкнули слезы.

* * *

      Северус ощутил чьи-то пальцы на своём лице и на секунду подумал, что это Гермиона вернулась... Но как она его нашла здесь? Он с трудом разлепил глаза и болезненно сфокусировал взгляд.       — Какого черта ты тут делаешь? — хрипло проворчал он, увидев, кто перед ним.       — Ты звал меня.       — Не звал, никогда тебя не звал, — огрызнулся Северус.       — Я твоя мать, я всегда знаю, когда ты меня зовёшь.       — Какая чушь, я давно не нуждаюсь в тебе.       — Что это за дыра? — фыркнула Эйлин Принц, осматривая номер, в котором последние дни жил Северус.       Она прошла к окну, периодически с уничижительным звоном стекла пиная пустые бутылки на полу, распахнула видавшие лучшие времена тяжёлые бордовые портьеры и впустила в комнату свет.       — Какая тебе разница? — прорычал Северус, пряча лицо от солнечных лучей в грязной подушке.       — И долго ты пьёшь? — задала ещё один вопрос его мать.       — Отстань от меня. Я тебя не звал, уходи.       — Тебе нельзя пить алкоголь, Северус, — проигнорировала его Эйлин. — У тебя плохая наследственность.       Северус недовольно прохрипел в подушку, его мутило, во рту все пересохло, а тут ещё приходится терпеть нравоучения от человека, из-за которого — в том числе — у него такая наследственность.       — И что ты делаешь в этой помойке? У тебя есть дом, — продолжала Эйлин.       И что, он должен делиться с ней тем, что его дом теперь ему не принадлежит? Что он во власти девушки, которая захватила не только дом, но и его душу? Нет уж, спасибо, он лучше помолчит.       Он слышал, как мать расхаживает по номеру, который он снимал уже около пары недель, просто чтобы было где вырубиться после ночи, проведённой в баре с громким тяжёлым роком. Чтобы забыться, не слышать своих мыслей, только ощущать вибрации внутри себя и больше ничего.       — У тебя тут ни одного приличного зелья, — продолжала ворчать Эйлин. — И чистой одежды нет. Так, ладно, держись.       Северус не успел опомниться, как мать схватила его за руку и трансгрессировала вместе с ним.       — Какого черта? — прохрипел Северус. Перед глазами все плыло, он не мог понять, где он, и через мгновение его вырвало. С похмелья нельзя трансгрессировать без последствий.       — Так даже лучше, — с удовлетворением констатировала Эйлин. — Меньше восстанавливать тебя.       — Куда ты меня притащила? — прохрипел Северус, оглядываясь. Он медленно приходил в себя и с трудом пытался встать на ноги. — Палочку мою не взяла?       — К себе, — ответила Эйлин, она уже стояла у потертого кухонного острова и поочередно вливала какие-то зелья из разномастных склянок в большой котел. — Обойдешься пока без палочки, в таком состоянии вредно колдовать. Сейчас я тебя приведу в чувство.       Северус осмотрелся. Дом выглядел старым, довольно маленьким, но для образа жизни его матери здесь было непривычно чисто и аккуратно. И ничего лишнего, никаких украшений, строго, серо и как будто безжизненно. Может, это его мать заштукатурила ту плитку? И покрасила стену в унылый серо-зеленый цвет?       Эйлин тем временем подошла ближе, очистила пол рядом с Северусом, и не успел он опомниться — только почувствовал крепкие пальцы на шее, — как голова его оказалась в каком-то котле.       — Да твою ж мать, — прорычал Северус, отряхиваясь от зелья, в которое сунула мать его голову на пару секунд.       — Меньше будешь пить!       — Не тебе меня учить! — огрызнулся Северус, без сил падая на стул, который стоял поблизости.       Через час он с упоением ел горячий суп под молчаливым пристальным взглядом чёрных глаз.       — Значит, ты спряталась от правосудия здесь? — спросил он, поглядывая в окно в надежде понять, в какой части страны они находятся.       — В этих пустошах нет волшебников, и почти нет других людей, — ответила Эйлин. — Только вереск, овцы и пастухи.       — И одна злая колдунья на всю округу, — хмыкнул Северус.       — Со мной все ясно, я жду новостей от тебя, сын.       Северус предпочёл бы просто помолчать. Или вернуться в свой бар.       — У тебя есть внучка, поздравляю, — буркнул он, когда опустошил тарелку. Наверное, она должна знать.       — Неужели? И давно?       — Давно. Девочка уже школу окончила. Лили родила её втайне ото всех.       — Лили? — брови Эйлин полетели вверх.       — Да, и отдала её в приёмную семью.       — Я всегда говорила тебе, что она не та, кем ты её считал, — фыркнула Эйлин. — Чёртова лицемерная святоша!       — Я никогда не считал, что Лили святоша! — раздражённо сказал Северус. — Не вздумай снова говорить о ней в дурном тоне! Я тебя предупреждаю сразу.       Эйлин недовольно поджала губы.       — И что теперь? Ты из-за этого запил? Из-за того, что узнал о существовании дочери?       Северус покачал головой и пожал плечами.       — Нет. Не знаю.       — Расскажи мне все.       — Не хочу я тебе ничего рассказывать, — нахмурился Северус и встал из-за стола.       Он прошёлся по маленькой комнате, которая служила в равной степени и кухней и гостиной. Поразмыслив, и не имея ничего более удобного в доступе, устроился на жесткой кушетке, которая, судя по всему, занимала здесь место дивана.       — Как ты меня нашла?       — Материнская магия, — усмехнулась Эйлин. — Ты звал меня.       — Что за бред? Зачем мне тебя звать? — раздражённо проговорил Северус. — Ты хоть раз в жизни помогла мне, чтобы имело смысл тебя звать?       — Значит, произошло что-то из ряда вон. Ты не звал меня никогда раньше. Даже когда... когда она погибла. Но тогда рядом с тобой был Дамблдор... Кстати, почему ты не в Хогвартсе? Учебный год уже начался.       — Меня выгнали, — усмехнулся Северус. — За то, что я растлил ученицу.       Эйлин поднялась со стула, подошла к кушетке и нависла над Северусом, точно коршун, глядя на него сверху вниз.       — Это правда?       — Ой, отстань. Я не нуждаюсь в нравоучениях.       — По-моему, ты нуждаешься в хорошей порке!       — Да-да, именно порка сделала меня таким прекрасным человеком! — саркастически проговорил он, поднялся, подошёл к окну и уперся ладонями в подоконник, оглядывая окрестности. За помутневшим от старости стеклом раскинулись вересковые пустоши, неподалёку паслись несколько курчавых овец. — Я... Я не... Не растлял её. Я... — Северус задумался в попытке сформулировать мысль. — Она преследовала меня, не давала прохода. Постоянно была рядом, выводила меня на эмоции, залезла под кожу. Она просто... Господи, она свела меня с ума. — Как же невыносимо сложно признаваться в этом даже самому себе! — Я... Она вцепилась в меня, точно клещами, черта с два её мог кто-то отодрать.       — Что значит, свела с ума, Северус? Ученица? — в голосе матери слышались стальные ноты. Похоже, она действительно готова была надавать ему тумаков.       — Только давай без излишнего драматизма! — поморщился Северус, понимая, куда она клонит и в чем пытается упрекнуть. — Она была уже несколько лет как совершеннолетняя. Поступила в школу старше своих однокурсников, потом год пропустила. И когда все случилось, ей осталось два месяца до выпускных экзаменов. Так что это все условности. Почему ты всегда — всегда! — думаешь обо мне ещё хуже, чем я есть?       Он слышал, как Эйлин подошла к нему и встала за спиной.       — Я не думаю о тебе плохо, Северус. Наоборот... Я давно поняла, что ты, вопреки всему, стал лучше. Лучше своего отца, лучше меня. Лучше, чем был сам. Именно поэтому сейчас я пытаюсь понять, что с тобой случилось. Ты потерял не только работу, но и человеческий облик. И мне больно видеть тебя таким.       — Я... Поттер выжил и победил. Она ушла от меня. Дочери я тоже не нужен. И никому не нужен. Какой, по-твоему, облик я должен иметь?!       — Боже мой, Северус! Снова на те же грабли! Снова из-за девчонки! Какая глупость!       — Ой, катись к черту, зачем я тебе все это рассказываю!.. — резко сказал Северус, нервно поморщившись. — Что ты можешь в этом понимать? Вспомни, что ты сделала с собственным мужем!       — Не смей осуждать меня! — прошипела Эйлин. — Если бы я не сделала этого, все закончилось бы катастрофой и для тебя, и для меня.       — Все и так закончилось катастрофой! Каким бы он ни был, но всё же он — мой отец!       — Ты был постоянно в школе, потом ушёл из дома! Ты не знал, как я жила! Ты не можешь судить. Я с ума сходила из-за этого человека, но он был болен, и я не смогла его спасти.       — Да брось! Ты пила вместе с ним!       — А что мне оставалось? Если бы я не пила с ним, я бы сделала это гораздо раньше! Он не отпускал меня и пить не бросал, к концу жизни полностью потеряв человеческий облик! Считай, что я спасла его от мучительной агонии. Это моя личная трагедия, моя неискупимая вина, и я несу и буду нести эту ношу сама всю свою оставшуюся жизнь. Мы много лет назад договорились, что ты не лезешь в это. Но как ты посмел уйти в запой, после всего? После того, как видел жизнь своего отца? Видел меня?.. Северус, даже когда она погибла, ты взял себя в руки и не скатился в помойку, как сейчас!       — Что ты можешь знать о том, что творилось со мной, когда она умерла? — Северус обернулся на мать и опасно засверкал глазами. — Тебя не было там! Что ты можешь знать о том, что я чувствовал тогда, чувствовал все эти годы? Меня на куски раздирало! И единственное, что удерживало от пропасти, бездны отчаяния, в которую я катился, — это цель! Уберечь её сына и отомстить тому, кто её убил! Но ты никогда не поймёшь этого. Твоё сердце сделано из камня!       — Северус... — Эйлин положила руку ему на плечо и выглядела сейчас очень несчастной. — Ты ведь знаешь, что это не так.       — Тогда почему я такой? Я — твой сын. И я ведь правда... Я действительно подлец. — Он снова повернулся к окну и помолчал некоторое время.       — Ты не подлец, зачем ты говоришь так? — Эйлин снова положила руку ему на плечо.       Но в голове Северуса уже складывался весь пазл целиком. Он оборачивался на события в школе, и самому от себя становилось тошно. Встреча с матерью напомнила ему, из какого теста он слеплен. Столкнуться с собой и прекратить во всем винить её было ужасно сложно, но не в правилах Северуса Снейпа обманывать самого себя.       — Самый настоящий подлец. Сволочь. Сначала я почти целый год отвергал эту девушку. Цинично, бессердечно. Давал ей надежду и отвергал. Потом... потом просто трахал её, как животное, в то время как знал — ей нужна была моя забота, чувство безопасности, опора. Ты не представляешь, мама, как она смотрела на меня! С каким восхищением и трепетом. Что бы я ни делал. А я делал всё, что хотел, поверь. Я постоянно провоцировал её, как будто проверял её чувства. Но правда в том, что я самый настоящий подлец и трус. Я боялся. Боялся сближения, боялся снова полюбить. Потому и вёл себя, как скотина, чтобы она ушла, потому что отвергнуть ее я был не в силах. И она ушла.

* * *

      Северус провел в доме матери пару недель, без палочки, без магии, без своего ставшего любимым рок-бара, где так легко было забыться, напиваясь до беспамятства. Его ломало. Жить с ясным разумом было невыносимо сложно. Он помогал матери в быту просто своими руками, что было довольно непривычно, но давало возможность привести в порядок мысли.       Мама была, наверное, единственным человеком в этом мире, с которым можно было не притворяться. И Северус стал делиться. Эйлин молча слушала, иногда задавала уточняющие вопросы, но не давала никаких оценок. И чем больше он говорил с ней, просто проговаривал вслух все события последнего года, тем более явственно понимал, что же с ним произошло.       Внезапно Северусу Снейпу пришлось признать, что он действительно струсил. Отношения с девчонкой Грейнджер развивались на удивление хорошо и нормально. Даже приятно и довольно счастливо. И он струсил продолжать это. Едва предоставилась такая возможность, он воспользовался ею, чтобы все разрушить.       Северус годами возводил на пьедестал одну единственную женщину, разве мог он позволить себе уничтожить его? В этом весь он, вся его жизнь. Он привык жить так — в тоске, упиваясь своим горем, в чувстве вины, в паранойе... Буквально со школьной скамьи, спустя всего три года он вернулся в Хогвартс, туда, где у него была возможность навсегда остаться тем раненым подростком. Годами лелеять свои обиды, встречаться по всей школе с призраками прошлого и жить с ними, потакая своему детскому инфантилизму и капризам, безнаказанно срывая старые обиды на новых гриффиндорцах. Это была его жизнь, та, к которой он привык, которой он жил и считал, что способен прожить так до самой смерти. В конце концов, он не знал, что переживёт войну. И что теперь? Он должен был вырасти рядом с Гермионой? Он должен был стать зрелым с этой красивой и страстной девчонкой? Он должен попрощаться со своими обидами, своими эгоистичными порывами, он должен оставить позади пьедестал, который воздвиг для своей единственной любви и двигаться дальше? Стать нормальным и счастливым человеком? Разве это возможно для него? Северус не верил. Он не верил, что счастье продлится долго, он не верил, что может окончательно избавиться от старого хлама, он не верил, что Лили однажды не выйдет вперёд и не прогонит Гермиону. Он не верил, что Гермиона сама захотела бы быть с ним достаточно долго, даже если бы в тот злополучный день он сказал ей то, что она хотела. Она бы все равно ушла однажды, оставив его без тяжести прошлого и без счастливого будущего. Одного. В пустоте. И отчаянии.       Но самое главное, что Северус смог осознать в этих Валлийских пустошах — его самый безотчетный, панический, парализующий страх.       Все дело в том, что когда у тебя никого нет, ты никого не любишь — у тебя никого не могут отнять.       Не появится виртуозный, нахальный красавчик и не уведет твою девушку. Не пробудится зловещий тёмный маг и не убьёт твою возлюбленную, когда ее не существует.       Вот таким трусом оказался человек, который доказал свою храбрость величайшему волшебнику прошедшего столетия.