32

      Северус сдал портье ключ от своего номера, бессмысленно поправил волосы и вышел на улицу. Он все еще не знал, как ему дальше жить и куда идти. Но все же одно решение он принял — сдохнуть в канаве от пьянства он себе не позволит. Хотя бы ради её памяти о себе. Пусть Гермиона и поняла, какой он подлец, не делать же себя ещё хуже, чтобы она потом прочла заметку о его бесславном конце в "Пророке" и ещё больше себя возненавидела за то, что имела глупость связаться с таким отвратительным человеком!       Начать, похоже, стоит с визита в дом, где в последнее время ему выдалось пережить слишком много эмоций, и решить, что все-таки делать с этой старой развалиной. Северус прошёлся пешком по пустынным улицам Коукворта, вдыхая влажный осенний воздух. Он потерял счёт времени и даже не знал, какое сейчас число. Вероятно, середина или конец сентября. Её день рождения уже, похоже, прошёл. Она ушла, а Северус решил не преследовать Гермиону. Значит, и поздравления будут крайне неуместны. Нужно просто смириться и позволить ей жить дальше — без забот и ненужных воспоминаний.       Северус прошёл вдоль грязной реки, невольно предаваясь мрачным тоскливым воспоминаниям из детства. Нет, это место определённо стоит покинуть. И Гермионе здесь тоже нечего было делать. Может, это оно... Оно так ужасно действует на людей, точно проклятый крестраж, внушая страх, тревогу, злость?       "Если бы все было так просто, Принц, — устало вздохнул подлый внутренний голос. — Дело не в месте, а в тебе".       Северус фыркнул от досады и зашагал быстрее. Он все равно съедет. Только заберёт какие-то свои вещи и, наверное, эту идиотскую плитку от стены отдерёт. Как её можно оставить там?..       Он зашёл в дом и огляделся в гостиной. Разруха покрылась плотным слоем пыли, всё оставалось, как и было, когда он сбежал отсюда. Значит, Гермиона не появлялась.       "Ты всерьёз ещё на что-то надеешься?" — зло усмехнулся внутренний голос.       Северус подумал о том, что скучает по громкой музыке и бутылочке чего-то крепкого. Но он решил. Ему не в первый раз приходится делать не то, что хотелось бы. Справится и сейчас.       Неожиданный стук в дверь заставил сердце биться быстрее. Боясь надеяться на что-то, он вернулся в холл и, замерев на миг, решительно распахнул дверь.       Перед ним стояла всего лишь Минерва МакГонагалл. Ещё одна невыносимая гриффиндорка. Но совсем в другом смысле.       — Я поставила сигнальные чары, чтобы отследить, когда кто-то появится на пороге, — без приветствия заявила она. — Никак не могла тебя застать. Совы тоже возвращались с письмами обратно.       — Что тебе надо? — хмуро спросил Северус.       — Очень гостеприимно, — съязвила Минерва. — Я войду?       Северус недовольно выдохнул и посторонился, впуская в дом бывшую коллегу.       Они сделали несколько шагов, проникая внутрь дома, и МакГонагалл застыла на пороге гостиной.       — О, боже, что здесь произошло? — шокированная пробормотала она.       — Просто небольшой беспорядок, — с напускным равнодушием пожал плечами Северус.       МакГонагалл выхватила палочку, судя по всему, намереваясь что-то поправить, но Северус не дал ей такой возможности, прорычав:       — Ничего не трогай!       Это сделала Гермиона. Это её храм, её святилище. Она хозяйка в этом доме, и в любом другом доме Северуса, и все будет лежать, как она оставила.       МакГонагалл подозрительно покосилась на Северуса, но палочку благоразумно убрала.       — А где Гермиона? — оглядываясь, спросила она. Как будто Гермиона могла спрятаться под слоем пыли в этом доме.       — Ещё раз спрашиваю — какого черта тебе надо?       — Она ушла? — игнорируя его слова, спросила Минерва.       — Как видишь.       — И ты разгромил дом?       — Она разгромила. Твоё любопытство удовлетворено? Ты пришла, чтобы расспрашивать о Гермионе?       — И стоило оно того?       "Конечно, стоило! — кричало что-то внутри Северуса. — Я никогда не чувствовал себя лучше, чем когда был с ней!"       Но вслух он больше не сказал ни слова — презрительно фыркнул, скрестил руки на груди и демонстративно отвернулся от МакГонагалл, отказываясь поддерживать этот бессмысленный разговор.       — Ладно, — сдалась Минерва, спустя пару минут неловкой тишины. — На самом деле я пришла, чтобы поговорить с тобой о Хогвартсе. Месяца не прошло, а уже второй преподаватель по Защите просит отставки.       Она тоже теперь не смотрела на Северуса, вместо этого подошла к окну, уперла ладони в деревянный подоконник, на котором чудом уцелел горшок с Мимбулус мимблетонией, и невидящим взглядом рассматривала темную аллею около дома Северуса.       — Ты шутишь? Хочешь чтобы я вернулся? — с неподдельным изумлением спросил Северус, буравя взглядом её затылок. Потом все же поддался искушению спросить: — Не боишься, что я совращу ещё одну ученицу?       — Я думала о том, чтобы ненавязчиво присматривать за тобой, — тихо ответила Минерва, нервно дернув плечом. Весь её вид говорил о том, что женщине очень некомфортно в этом разговоре. — С твоего согласия. Чтобы у нас с тобой все было честно и прозрачно.       — Минерва, если я захочу трахнуть кого-то, меня не остановят ни твои идиотские привидения, ни даже армия каменных рыцарей, — с усмешкой сказал Северус.       МакГонагалл резко обернулась и посмотрела на него.       — Черт, я думала, что мои выводы были поспешными, и ты не возжелал ученицу просто так, посреди урока, но... Боже, о чем я думала... — Ноздри её раздулись от гнева, и она сделала несколько решительных шагов к выходу.       — Стой! — нехотя остановил её Северус. — Я просто придурок и совсем не это хотел сказать.       МакГонагалл остановилась и повернулась к нему вполкорпуса, ожидая продолжения.       — Поверь... То, что случилось между мной и Гермионой... Это... — Он оглядел окружающую их разруху, тяжело вздохнул и потер глаза пальцами, не понимая, как объяснить это Минерве. — Это... Ладно, я не стану оправдываться, потому что ни о чем не жалею. И да, оно того стоило. И потери твоего уважения в том числе.       Минерва вздохнула, и снова вернулась, чтобы найти опору у окна, в которое смотрела.       — Хогвартс тоскует по тебе, — тихо, почти нехотя, сказала она.       — Я уже не имею к нему отношения, — недоуменно нахмурившись, ответил Северус.       — Судя по всему, он так не считает, — МакГонагалл снова тяжело вздохнула. — Он не даёт работать другим преподавателям Защиты, каждый день происходят какие-то немыслимые происшествия. Лестницы постоянно меняют направление и заводят их в такие места, откуда они не могут выбраться, зеркала отказываются показывать, как они выглядят, а двери в кабинет то исчезают, то требуют отгадать загадку, чтобы войти, то вовсе не открываются. Это просто безумие!.. И оно происходит исключительно в отношении новых преподавателей по Защите.       — Держу пари, добрую половину из этих проишествий устраивают ученики, — усмехнулся Северус, — вторую половину — Пивз.       — Может, и так, хотя я бы поспорила. Но... Без тебя все разваливается. Я бы никогда не пришла после того, что ты сделал, если бы нутром не ощущала, как ты нужен школе.       — Я не могу вернуться, Минерва, — покачал головой Северус. — Я подвел всех. И сейчас я... Я не совсем... — Он тоже вздохнул, не понимая как выразить свои чувства словами; он и сам не осознавал их до конца, где уж там делиться ими с окружающими.       — Кому ты рассказываешь? — резко повернулась на него Минерва. — Ты — кремень! Тебя невозможно пошатнуть или разрушить ничем и никогда. Я слишком много знаю о тебе, чтобы поверить в эту чушь.       — Плохо знаешь, — снова покачал головой Северус.       Минерва сделала несколько шагов к нему и посмотрела прямо в глаза. Взгляд ее снова стал глубоким и проницательным, как несколько месяцев назад, когда она расспрашивала его о Гермионе. Северус поежился от четкого ощущения проникновения в его эмоции. МакГонагалл не читала мысли — она пыталась ухватить чувства, а он не мог закрыться от этого, его точка опоры была где-то далеко.       — Тяжело, да? — едва слышно спросила она.       Северус ничего не ответил. Наоборот, отвернулся, прерывая зрительный контакт, и отошёл от Минервы подальше, к окну в другом конце гостиной. Не хватало ему еще жалости от МакГонагалл.       — У тебя есть возможность забыться в работе! — решительно заявила нынешняя властительница его любимого замка. — А её накопилось очень много, поверь. — Она невесело усмехнулась. — Ты нужен Хогвартсу, а Хогвартс нужен тебе. Заодно и доверие моё потихоньку восстановишь, раз тебе не все равно.       — С чего ты взяла, что мне не все равно? — с напускным пренебрежением фыркнул Северус.       — Несмотря ни на что, я знаю — ты хороший человек, Северус.       — Ошибаешься.       — Давай проверим. Жду тебя в понедельник в школе. — Минерва направилась к выходу.       — А сейчас какой день? — нахмурился Северус.       — Суббота. Поторопись.

* * *

      Жизнь не оставляла ему вариантов. Северусу пришлось благодарить всех богов за то, что Минерва пришла к нему. Если есть хотя бы одно место в этом мире, где он кому-то нужен, наверное, он должен отправиться туда. Если он действительно сможет забыться, погрязнув в школьных заботах, будет хорошо. Хотя сомнения, что это возможно, все же одолевали его.       В любом случае, Северус занял свой мозг сбором вещей, которые понадобятся ему в школе. Он ещё раз осмотрел гостиную и вздохнул. У него не было ни сил, ни реального желания разбирать книги. Скорее всего, то, что она разорвала, уже не починить спустя столько времени, хотя попробовать можно. То, что уцелело, можно было бы убрать обратно на полки, но какая-то призрачная, глупая надежда на то, что Гермиона вернётся, ещё теплилась в его сердце. Противоборство надежды с чувством полной безнадежности его положения обжигали душу, и Северус снова перешагнул через пыльные груды бессмысленной бумаги и вернулся к сундукам.       Большая часть научной литературы, которая нужна была ему в Хогвартсе, все ещё не нашла место на полках в его доме, поэтому чудом уцелела в дорожных сундуках. Распакованы были только книги, к которым он обращался, когда работал над зельем для Несции... Ещё один болезненный укол в душу ощутил Северус, возвращаясь мыслями к дочери.       Сначала было легче. Он занимал голову тем, чтобы помочь ей и отомстить её обидчику. Он искренне поговорил с дочерью, на самом деле выдавив из себя максимум слов о собственных чувствах в отношении Лили. Он даже с Дамблдором не был так откровенен, по крайней мере, вслух. Но девочка еще не была обременена мудростью стариковских лет. Так важно и нужно было сказать ей об этом! Она не должна думать, что её рождение — результат ошибки, случайности, глупости или чьего-то разнузданного поведения. Её рождение — это чудо, на которое Северус не смел и рассчитывать. И пусть её вырастили другие люди, она должна была знать, как важна, ценна для своего родного отца. У Северуса мурашки бежали по коже, когда он мысленно называл себя так, такие же, как и от её чёрных глаз, в которые можно было смотреть, как в собственное отражение.       Но ни его редкое красноречие, ни его всесторонняя помощь в снятии с неё проклятия, ни тот факт, что она все ещё жива благодаря магии и Северуса, и Лили, ни разговор с Поттером (может, он ещё и хуже сделал) не сдвинули стену между Северусом и Несцией ни на миллиметр. Складывалось ощущение, что вся женская половина человечества ополчилась на Северуса. Мать, Лили, все его мимолетные девушки, дочь, Гермиона...       Впрочем, пожалеть себя не получалось: как ни посмотри на ту или иную ситуацию, выходило, что он сам приложил руку к тому, чтобы женщины от него отворачивались. Несции достаточно было общения с ним в Хогвартсе, чтобы и сейчас не принять Северуса в свою жизнь.       По крайней мере, он точно знает — он попробовал. Впрочем, как отец он сделал для нее все, что мог, с учётом всех обстоятельств. Осталось только ненавязчиво приглядывать, чтобы она снова не ввязалась в неприятности. Хотя, если он вернётся в Хогвартс, делать это будет сложнее. Впрочем, если в школу он не вернётся, он сойдёт с ума.       Северус отбросил тяжёлые мысли и поискал книги с научным содержанием, решив пока больше ничего не трогать. Пусть Гермиона не вернётся — а она явно дала понять, что не планирует появиться в этом доме — он будет хранить память о её выбросе.       "С другими учителями у меня не случается стихийных выбросов, сэр".       Её чувства были лавиной, которая сносила все на своём пути. Даже пошатнула стойкость и принципы его, Северуса.       Хотя...       Вчерашние слова Минервы вдруг ворвались в его сознание и накрепко вцепились в разум. "Ты не возжелал ученицу просто так, посреди урока"...       Что?       ЧТО?!       Из кладовых сознания, тренированного годами окклюменции, пыталось вырваться какое-то воспоминание... Он что-то упустил, проигнорировал, предпочитал не думать...       Черт...       Северус склонился к камину и бросил туда щепотку пороха.       — Минерва! — едва ли не во все горло прокричал он.       — Что случилось? — в камине показалось морщинистое лицо нынешней директрисы Хогвартса.       Слава всем богам — она на месте!       — Мне нужен Омут памяти, срочно!       — Перемещайся, никаких проблем, — ответила Минерва. — Я как раз собиралась на ужин, оставлю тебя одного.

* * *

      Северус осторожно вычленил нужное воспоминание. Это не просто наблюдение за действием. Он хотел понять ход своих мыслей в тот день.       Идёт урок, Гермиона не сводит с него глаз. Палочка в рукаве, и пока он объясняет тему урока, он видит, что Гермиона не записывает — она не отрывает взгляда от его лица. И ставит его в неловкое положение. Северус догадывается, о чем она вспоминает... Надо будет наедине сказать ей, чтобы прекратила так себя вести. Он продолжает объяснять тему, не погружаясь в неё всем сознанием. Северус чувствует — он думал о чем-то ещё. Эти её пристальные взгляды вызывают что-то на уровне неосознаваемого, где-то глубоко внутри...       Что там? Что там в его подсознании за завесой темы урока?       — Заткнитесь, Грейнджер, — слышит Северус свой собственный голос и мысленно швыряет её животом на стол. Это похоже на воспоминание о том случае в Малфой-мэноре...       Но это не воспоминание, оно искажено... Северус не отпускает девчонку, как там, в кабинете тогда, и она вдруг нетерпеливо трется бёдрами о его пах. И это как будто уже не кабинет в доме Малфоев, а его класс. И она играет с ним. Она не сопротивляется по-настоящему. Да и он, Северус, не хочет причинить ей боли, как раз наоборот — окунуть ее с головой в удовольствие, заставить просить еще, погрязнуть в этом сжигающем наслаждении ... Но сначала нужно поддержать игру, подразнить, распаляя желание, растравляя ее инстинкты, вытаскивая из кладовых подсознания самые откровенные мечты... Он запускает руку ей в волосы, умелыми прикосновениями заставляет мурчать и выгибаться, как довольную кошку, и резко притягивает к себе. Гермиона в его фантазии содрогается всем телом, больше не в силах контролировать свою страсть, он снова дразнит её, а потом трепетно целует белую шею, сдерживаясь из последних сил, чтобы она не посмела сомневаться — вожделеет его именно она. Никакого принуждения. Северус разворачивает девчонку к себе и сталкивается с её неистовым, голодным взглядом. Прекрасная и желанная юная соблазнительница сама разводит ноги в стороны, чтобы он притиснулся к ней ближе, не оставляя ни дюйма свободного пространства между ними.       Северус отшатнулся от воспоминания, не в силах до конца поверить в происходящее...       Черт возьми, он во время урока где-то на бессознательном уровне фантазировал о Гермионе Грейнджер? Как такое возможно?!       Стиснув зубы и набравшись храбрости, Северус ещё раз решительно окунулся в Омут и внимательно прошёлся по воспоминанию о том уроке, глядя на себя самого, проникая в свое сознание и подсознание.       Черт возьми, палочка ведь уже не в рукаве, она в его пальцах, и сейчас, наблюдая со стороны, Северус мог видеть, как едва заметно искрящие чары струятся из неё в направлении девчонки на первой парте.       Неужели на тончайших уровнях магии сработала легилименция? Неужели он внушил Гермионе эту фантазию?       Северус снова вернулся в начало, чтобы в третий раз тщательно исследовать это воспоминание, теперь уже ближе к ней... Он подошёл вплотную к Гермионе, встал на колени, всматриваясь в её прекрасное лицо, по которому он так тосковал в последние недели, и снова не поверил своим глазам. Это такая игра его воображения, или у девчонки совершенно завороженный, оцепеневший взгляд? Неужели она покорно и безраздельно поддалась его магии?       Северус выскользнул из воспоминания и отшатнулся от Омута.       Это всего лишь фантазия. Он не мог вынудить её влюбиться в него из-за этого. Одна маленькая безвредная фантазия. Запустить мысль, погрузить в картинки, вызвать ощущения — да. Но ведь это не может кардинально поменять отношение человека к нему?       И почему он фантазировал именно о ней?       Северус погружался в пучины собственной памяти и пытался навести там порядок, найти все самое важное.       Причина, наверное, была не одна. Конечно, образ красивой и умной гриффиндорки будил болезненные, травмирующие воспоминания. Но в этом и состояло рутинное бытие Северуса — каждый раз возвращать себя в эту боль. Только с этой девушкой все пошло не так. Ему удалось спасти её из смертельной западни, в отличие от Лили. И все бы, может, на этом остановилось, если бы она не вытащила его с того света, связав навеки их судьбы магией жизни.       Что-то повернулось, как будто незримая рука, запускавшая механизм этой заводной игрушки под названием Северус Снейп, не просто дала толчок для движения, но и повернула его в другую сторону.       Северус возвращался мыслями к последующим событиям, и теперь казалось, что он сам начал, точно паук, плести паутину их отношений. Сознание прятало от него эту сторону бытия, предпочитая закрываться и делать вид, что он живёт обычную, старую жизнь, которую на самом деле он кирпичик за кирпичиком начал разрушать.       Загвоздка заключалась в том, что старое, окрепшее, закалённое годами невзгод, такое родное, привычное, хоть и ущербное существование рушить было до ломоты во всем теле больно.       Нужно понять, когда и как все это началось с Гермионой, нужно понять, где ложь, и где правда. Что настоящее, а что — плод фантазии.       Сейчас Северус подумал о том, как было бы здорово, если бы у него имелась возможность с ней поговорить. Хотя бы узнать про эту фантазию, не всплывало ли что-то у неё в голове в тот период?       Чем больше он старался анализировать, тем больше понимал, что все сходилось. Её влечение к нему казалось возникшим из ниоткуда. Спас он её от смерти ещё весной, а воспылала к нему чувствами Гермиона только когда вернулась в школу, и, если он правильно понимал последовательность событий, то все лето она встречалась с Уизли.       Нужно пересмотреть все, каждый завтрак в Большом зале, каждый разговор, каждое занятие...       Но, к досаде Северуса, в свой кабинет вернулась Минерва и не дала возможности продолжить изыскания в спокойной обстановке.       — Я буду в понедельник утром со всеми вещами, — резко сказал ей Северус перед тем, как переместиться домой. — Распорядись, чтобы подготовили мои покои, мой кабинет и мой класс в том виде, как они были. Если есть такая необходимость, могу приступить к ведению занятий прямо с утра, но деканство пока не возьму, мне нужно свободное время и время вне школы. Единственное, чего я прошу в обмен на свое возвращение — на некоторое время расположить Омут памяти в моем кабинете.

* * *

      Он вошел в Большой зал на завтрак, когда там уже собрались все ученики. Прошёл по центру зала, чтобы каждый мог убедиться своими глазами — да, "Ужас подземелий" вернулся, халява окончена. Всем балбесам придётся браться за голову.       Приближаясь к учительскому столу, Северус все отчетливее понимал, что среди пары новых лиц в преподавательском составе явственно выделялось одна слишком знакомая фигура. Он выразительно изогнул бровь и едва сдержался, чтобы не закатить глаза к потолку. Да Мерлин Всемогущий, как этот парень мог там оказаться?       Минерва оставила Северусу место рядом с собой.       Он сел на высокое кресло и оглядел суровым взглядом все ученические столы, осознавая вдруг, что не получает того удовольствия, которое испытывал раньше от испуганных детских взглядов. Ловить себя на том, что какие-то глобальные изменения в отношении к себе и миру уже случились, оказалось совсем не просто.       — О появлении за преподавательским столом недоумков предупреждать надо, — склонился он к Минерве, наблюдая за тем как Невилл Лонгботтом продолжает приветливо махать ему с другого края стола.       — Не обижай профессора Лонгботтома, Северус, — тихо ответила МакГонагалл. — Иначе будешь иметь дело с Помоной и... со мной.       — Профессора Лонгботтома? — сквозь зубы переспросил Северус.       — Она уже даёт ему читать теорию у пары первых курсов. На практической части занятий ещё присутвует сама, но у Невилла здорово получается, думаю, скоро Помона полностью переложит на него весь поток первогодок. А потом и всех остальных. А я рассчитываю через пару лет закалки передать ему должность декана Гриффиндора, если ему у нас понравится. Так что давай без глупостей, мне надо снижать нагрузку.       — А когда он прекратит мне махать?       — Когда ты ответишь на его приветствие, — сдерживая улыбку, проговорила Минерва.       — Я скорее съем свою мантию, — без всяких эмоций сказал Северус. Впрочем, плевать на этого недоумка, у него есть более важные дела. Приступив к завтраку, он снова заговорил: — Я не успел заскочить в кабинет. Омут памяти там?       — Да, все уже готово. Расскажешь, зачем тебе это?       — Не сейчас.       Они поели немного в тишине и, когда директор уже завершала трапезу, она начала переходить к насущным вопросам:       — Первый урок по Защите сегодня у семикурсников Когтеврана и Пуффендуя...       — Я видел расписание, — перебил её Северус. — В учительской был. И я готов, можешь не нервничать так, от тебя вибрации идут.       — Я просто хотела напомнить... — смущенно начала МакГонагалл, но Северус снова не дал ей сказать, склонившись к её уху:       — И ученицы в безопасности, прекрати, серьёзно! Я не какой-то долбанный маньяк.       — Не лезь ко мне в голову, Снейп! — прошипела Минерва.       — Я не лезу, ты слишком громко думаешь, — усмехнулся Северус.

* * *

      Жизнь в Хогвартсе, несмотря на нагрузку, была понятной и привычной. Напрягало только неожиданное дружелюбие от "профессора" (какое обесценивание этого звания!) Лонгботтома. И бывший студент уже совершенно не боялся Северуса, пробудилась гриффиндорская душа, будь она неладна...       Хоть формально Северус и ворчал, но где-то в глубине души не мог не гордиться успехами Невилла. Парень оказался крепким и смог не только выстоять в том аду, в котором оказался во время войны, но и дать достойный отпор врагу. Пускай и совершал глупости, как обычно — этого у всех гриффиндорцев не отнять, — но в конце концов и Нагайну ведь зарубил, чтоб она горела в аду, проклятая тварь! Северус смел надеяться, что в формировании характера Лонгботтома сыграл не последнюю роль.       Но взаимоотношения с новым коллегой так или иначе каждый раз возвращали Северуса к мыслям о Гермионе. Хотя теперь казалось, что в этом замке вовсе не осталось мест и людей, не связанных с Гермионой. От этого живого призрака в голове спрятаться было невозможно.       Впрочем, прятаться он и не собирался, а наоборот — хотел разобраться, где фантазии, а где реальность, и все свободное время проводил, погрузившись в Омут памяти.       В первую очередь он вернулся на день раньше того урока, когда невольно помечтал о своей ученице. Гермиона бросала на него взгляды в Большом зале за завтраком, задумчивые, заинтересованные... Как жаль, что в воспоминании можно погрузиться только в свое сознание, и нельзя проникнуть в голову других людей! Он бы точно смог понять, было ли у неё влечение к нему до того, как он — похоже, не осознавая того, — применил к ней легилименцию и внушил эту фантазию... Или, может, это она?.. Она так пристально смотрела на него на уроке... Может, она своей стихийной магией ворвалась к нему в сознание, даже сама не осознавая этого? Может, они так слились и погрузились друг в друга уже тогда, что теперь невозможно понять, кто это на самом деле начал?       Северус переместился на следующий день после того, как прошёл тот злосчастный урок, когда он фантазировал о Гермионе. В это же утро за завтраком поймал её смущенный взгляд в свою сторону и... Черт возьми, её щеки вспыхнули за одно мгновение, и Гермиона поспешила смущенно уставиться в свою тарелку.       Он ещё несколько раз пересмотрел этот эпизод. Всё сходилось...       Чтобы проверить свою теорию, он просмотрел ещё несколько предыдущих их встреч и — да, возможно, некая её заинтересованность в нем и была, но щеки ни разу так не пылали, как в утро после урока, во время которого он фантазировал о ней.       Маленькое расследование приводило Северуса к мысли, что легилименцией баловался на уроке именно он, а не Гермиона. Что в целом вполне предсказуемо: она не обладала ни самим навыком, ни тем более опытом в этом деле. Власть над разумами была именно в руках Северуса.       Пробираясь сквозь ворох полустершихся воспоминаний, Северус наблюдал за собой и теперь поражался — как он мог не замечать собственного иррационального, нелогичного поведения? Как он выделял её на уроках, порой даже тем фактом, что показательно не замечал!       Как спускал ей то, что не спускал никому... Ну позволил бы он кому-то проводить себя до комнат и там хозяйничать? Позволил бы навязаться на индивидуальные занятия, если бы сам того не хотел? И ведь он видел, что она делает это совсем не из научного интереса — ею двигало нечто личное, нужно было быть идиотом, чтобы этого не понять.       Все дальнейшее и вовсе не выдерживало никакой критики: когда у неё случился выброс (который Северус тоже вольно или невольно — теперь уже кто его разберёт — спровоцировал), он ведь мог её просто оглушить. Но нет, он пошёл более сложным путем, давая ей выплеснуться, проверяя, впустит ли она его магию, опустошая и оголяя её сознание. И Гермиона не заставила себя ждать.       Когда он пересматривал вновь и вновь то воспоминание, у него немели ноги, и он удивлялся сам себе: как ещё тогда смог сдержаться и не наброситься на девочку с поцелуями?       Господи, Минерва была во всем абсолютно права. Он все это начал, он руководил, он играл с Гермионой. Каждый шаг, каждое действие только усиливали связь между ними, накаляли эмоции, он давал ей все больше надежды, формально оставаясь кристально чистым.       Ну как можно было, мало того, что пойти на эту идиотскую вечеринку, так ещё и уединиться со своей студенткой в кабинете? Он точно знал, чем это закончится, и получал удовольствие от всего происходящего. Как только Рон Уизли тогда морду ему не начистил? И был бы прав.       Разбирая нагромождения прошедших событий, Северус отыскивал свои эмоции. Он наблюдал, как сомневался в её искренности, как думал, что она все это затеяла из жалости.       Сознание отказывалось осознавать тот факт, что всеми её действиями руководил именно он, Северус. Так было нужно... Зачем? Северус и сам не до конца понимал. Как будто какой-то инстинкт вёл его этим путем, чутье. И возможно, именно это чутье тогда порождало в нем страх, что она в любой момент может его бросить. Теперь он понимал: бросит вовсе не потому, что он такой ужасный, а потому что чары, морок, который он навёл на девчонку, однажды выветрятся. Однажды она осознает, что все это иллюзия, игра разума, искусственно созданная этим чертовым слишком умным Пожирателем.       Ближе к Хэллоуину он просмотрел воспоминания большинства ключевых моментов прошлого учебного года, все больше утверждаясь в мысли, что именно он спровоцировал начало отношений с Гермионой. И МакГонагалл снова была совершенно права: он не просто затащил её в эту ловушку, но ещё и выстроил все таким образом, чтобы она была абсолютно уверена: их отношения — её рук дело.       С другой стороны, в каждом воспоминании Гермиона казалась абсолютно искренней, ни грамма сомнений, метаний. До самых последних дней, пока не замкнулась. Вопрос заключался в том, что пошло не так? Может, с нее действительно слетели чары Северуса? Или она впрямь поняла, с кем имеет дело, и трезвый взгляд позволил избавиться от навязчивой идеи, порожденной одной маленькой фантазией?       Северус стряхивал с себя эту мысль — невозможно! Люди постоянно фантазируют друг о друге. Да, эти фантазии могут вызвать временное влечение, но Северус был там, в её голове. И её чувства, её потребность в нем были гораздо сильнее физического влечения из-за простой фантазии. Её жажду можно было ощущать нутром.       — Я слышал, что в Британии сохранились несколько экземпляров "Энциклопедии практического садоводства" тысяча шестьсот восемьдесят первого года, Королевского общества садоводов с ручными иллюстрациями и гербариями авторов, — слышалось раздражающее бормотание, которое отвлекало от собственных размышлений. Это "профессор" Лонгботтом потягивал чай из большой кружки, опасно раскачивался на стуле и вещал что-то про редкие книги о растениях присоединившейся к нему мадам Трюк, которой эта информация была совершенно не интересна, но если Невилл начинал говорить о ботанике, он совершенно не замечал скучающие лица коллег.       — И там ни одного волшебного растения, — пробубнил Северус, закончив со сверкой расписания в учительской. Осмотрев стол перед уходом, он смял очередное приглашение на чай от Нарциссы Малфой и бросил в урну. В его ближайшие планы входило снова уединиться в своём кабинете, чтобы продолжить предаваться воспоминаниям о Гермионе, и совершенно никакого дела не было до этих Малфоев.       — Да? А вы её видели? — Лонгботтом даже качаться на стуле перестал от интереса.       — У меня есть одна.       — Не может быть! — новоиспеченный профессор подскочил со своего места и приблизился к Северусу. — Это правда? Вы не шутите?       — Мистер Лонгботтом, я часто с вами шучу? Какова вероятность, что мне придёт в голову сделать это сейчас? И что смешного было бы в такой шутке, позвольте спросить?       — В таком случае... это будет не слишком большой наглостью, сэр?.. Попросить вас дать мне посмотреть ее, профессор...       "Ты промолчать не мог, что ли? — спросил Северуса внутренний голос. — Обязательно надо показать свою исключительность? Расхлебывай теперь".       — Как я уже сказал, книга не представляет никакого научного интереса для волшебника, и тем более преподавателя, который несет знания в неокрепшие умы. Информация там устаревшая и часто ошибочная.       — Да, но она представляет коллекционный интерес! — воскликнул Невилл. — Просто прикоснуться к ней, перевернуть эти страницы, увидеть своими глазами рисунки, сушёные цветы, которые росли сотни лет назад! Пожалуйста, профессор! Я буду невероятно осторожен! Если хотите, могу смотреть прямо при вас, если бы вы позволили!       Северус стиснул зубы: придётся возвращаться в дом в Коукворте. В конце концов совсем недавно Лонгботтом тоже оказал ему услугу и добыл очень редкое растение с помощью своего друга по переписке из Уругвая, которое требовалось Северусу, чтобы сварить ещё одно зелье из тех, что откопала тогда Гермиона для дипломной. Он сам не знал, зачем продолжает варить все это, но все же оказать ответную услугу юному коллеге, наверное, было правильно.       Книга была в защитном чехле из драконьей кожи, она вряд ли пострадала из-за урагана Гермионы, но та полка, где она стояла, совершенно точно была пустой, когда Северус покидал дом в Паучьем тупике. Значит, придётся искать на полу. Там, где он хотел все оставить, как было. Каким бы нелепым ни выглядело это решение.       — Она в моем доме в Коукворте, — сухо ответил Северус. — Как только выберусь туда, поищу.       — Спасибо, профессор Снейп! Я буду с нетерпением ждать!

* * *

      Косой переулок оделся в оранжево-черный Хэллоуинский наряд. Повсюду сновали волшебники, закупаясь сладостями и необычными украшениями, чтобы поразить гостей в этом году. Гермиона, Гарри и Рон прогуливались по магазинам, вдохновленные общим предпраздничным настроением.       — О, смотри, магазин волшебных игрушек! — сказал вдруг Гарри. — Заглянем?       Гермиона робко оглянулась на витрину. Она ещё не готовила ничего такого, но ведь наверное уже пора вникать, и если даже ничего сейчас не покупать, то просто заглянуть, посмотреть, как выглядят изнутри магазины для детей, можно ведь? К тому же, скоро свободная мантия не сможет так виртуозно скрывать животик, который в последнее время все активнее начал увеличиваться в размерах, и нужно учиться входить в подобные магазины уверенно, понимая, что разговоры о её положении так или иначе скоро начнутся. На службе в Министерстве удалось выбить себе прямой камин в её изолированный от других отдел, да и коллеги в окружении не болтливые, но ведь невозможно просто закрыться дома и на работе до самой весны?       Магазин пестрел яркими игрушками, предназначение многих из которых Гермиона даже не знала.       — Ого, посмотрите, какая крошечная метла! — восторженно воскликнул Гарри. — У меня такая была, когда я был еще младенцем! Я видел на фото, которое нашёл на Гриммо, ну, помнишь, там ещё оторван был... — он осекся и с тревогой посмотрел на Гермиону. — Ох, прости.       — Глупости, — пожала плечами Гермиона в напускном равнодушии и стала с увлечением рассматривать детскую метлу. — Думаешь, моему малышу нужна будет метла?       — Не знаю, думаю, здорово будет учить его летать, пока он ещё не будет ходить, — улыбнулся Гарри.       — Как-то немного безрассудно выглядит такая игрушка. Мне она кажется опасной.       Они прошли по магазину, оглядывая детские игрушки и приспособления для ухода за младенцем. И тогда заговорил молчавший до этого Рон.       — Ты должна сказать ему.       Гермиона опешила от неожиданности и посмотрела на Рона. Как будто бы не сговариваясь, все окружение Гермионы старалось не поднимать вопрос Снейпа в разговорах.       — Рон! — попытался осадить его Гарри. — Мы же договорились!       Но Рон упрямо и требовательно смотрел на Гермиону.       — Я скажу, скажу, — виновато пробормотала она, инстинктивно обхватывая свой слегка округлившийся животик, как будто в особой защите нуждался именно он.       — Когда, Гермиона? Он же... Он же пропускает все!       — Что он пропускает? — нахмурилась Гермиона.       — Ну вот... Вот это! Выбор первой метлы! Вот этот твой милый животик...       — Рон, с чего ты взял, что ему это вообще будет интересно?       — А почему не должно? Вспомни, как он смотрел на эту девчонку, свою дочь? Как горько ему было, что у него её отняли!       — Знаешь, что он мне сказал о ней? Он сказал, что рад тому, как все сложилось. Он говорил, что не смог бы её воспитать правильно.       — Может, и так! — не унимался Рон. — Даже если он головой понимает, что не очень хорошо у него получилось бы самостоятельно воспитать дочь, от этого ведь не менее горько, что у него отняли возможность быть с ней, когда она росла. И ты сейчас делаешь то же самое на самом раннем этапе! А ведь так увлекательно наблюдать, как ты меняешься, как малыш внутри тебя растёт...       — Это тебе увлекательно, Рон, — покачала головой Гермиона, упрямо делая вид, что заинтересована осмотром маленьких движущихся дракончиков на полке больше, чем этим разговором. — Северус не похож на тебя, уверяю.       — Кое-что общее у меня с ним все же есть, — угрюмо пробормотал Рон.       — Рон, хватит, — резко сказал Гарри. — Гермионе и так непросто.       — Может, ей станет проще, когда она ему расскажет! — стоял на своём Рон. — Это ведь безумие — скрывать от него все!       — Я скажу! — Гермиона повысила голос и тут же оглянулась, пытаясь понять, не слушает ли их кто-то. — Скажу! — повторила она тише.       — Когда? — не унимался Рон.       — Не дави на меня! — нахмурилась Гермиона.       — Почему ты не думаешь о том, что это и его ребёнок тоже? И может, он хотел бы принимать непосредственное участие во всем?       — Я дам ему принять участие, когда буду готова, я уже говорила.       — Оставь её в покое, — снова вмешался Гарри.       — Ты просто... — повернулся к нему Рон. — Ты не можешь... Слушай, Гарри, как бы тебе самому понравилось, если бы девушка скрыла от тебя такое?       — Ну знаешь, — злился Гарри, — я бы никогда не оказался на его месте! Потому что мои мотивы вступления в отношения с девушками другие!       — Да откуда ты знаешь его мотивы? — поморщился Рон. — Ты годами его знал и не догадывался ни о чем реальном о нем! С чего ты решил, будто теперь специалист по его голове?       — Может быть, я и не знаю чего-то, но Гермиона была с ним в отношениях, и она может сама принимать решение.       — А его мнением никто не хочет поинтересоваться? — Рон кажется тоже не на шутку рассердился.       — Я интересовалась! — Гермиона чувствовала, что заливается краской от досады. Но слова Рона казались ужасно несправедливыми, и она отчаянно громко зашептала: — Но говорить ему о ребёнке в момент, когда он предпочёл не планировать совместное будущее, не хотел признаваться мне хоть в каких-то чувствах, периодически возвращаясь к этому проклятому фото... Прости, Гарри! — не меняя тона, извинилась Гермиона. — Это было выше моих сил, Рон!       — Но может, что-то изменилось! — не сдавался Рон. — Когда я ходил забрать договор, привратник сказал, что он искал тебя. Ты же не знаешь, зачем.       — Совершенно точно знаю, — сквозь зубы прорычала Гермиона. — Я знаю, как он решает подобные вопросы. Он хорошо осознает свою власть надо мной и умело ей пользуется. Мне нельзя встречаться с ним.

* * *

      Ровный слой пыли указывал на то, что дом в Паучьем тупике после отбытия хозяина продолжал пустовать. И Северус снова отругал себя за бесплодные надежды.       Когда-то она должна была очнуться, протрезветь, прийти в себя. И это случилось. Да, Северус мог попытаться вести себя с ней так, как она этого ждала. Но он не желал притворяться. И да, его все еще — даже сейчас — преследовал тот самый страх потери самого близкого человека. Проблема заключалась в том, что он слишком влип. Он УЖЕ сблизился с ней, как ни пытался с этим бороться. И теперь не было большой разницы, с ним она или нет, он все равно канет в бездну, если с ней что-то случится. Каким-то образом она все же пробралась в его сердце и крепко обосновалась там, несмотря на всю силу сопротивления Северуса. А теперь он ещё и потерял хоть какой-то контроль над её жизнью, и страх стал только сильнее. О чем он думал, отпуская Гермиону? Почему позволил ей уйти?..       Северус осторожно разбирал завалы в поисках старинной книги, ругая себя за глупое потакание просьбам чрезмерно юных коллег. Вернуться сюда, где он познал маленькое мимолетное счастье с прекрасной девушкой, было слишком тяжело...       И вдруг взгляд зацепился за знакомое до боли лицо.       Удивительно само по себе, что он забыл (или просто не подумал) — среди книг, разорванных в клочья Гермионой, может быть "Грозовой перевал". Фото Лили уцелело, а вот такого ценного обрывка пергамента Северус поблизости не видел.       Он сначала склонился, а потом без сил рухнул на колени, не решаясь вытащить фото из-под пыльных завалов. Может, участь этого старого обрывка — остаться там навсегда? И со временем испариться, кануть в вечность? Что-то екнуло в груди, и Северус упрекнул себя в вероломстве. Он не имеет права предать её забвению.       На него смотрело улыбающееся, сияющее лицо. Эти невероятные, слепящие зелёные глаза, сейчас припорошенные пылью. Лили была умопомрачительно красива. По крайней мере, Северус привык так считать. Никого более красивого он не встречал в своей жизни. Хотя Гермиона по-своему хороша... Иначе. Они словно стояли рядом перед глазами Северуса, как тогда, когда он увидел Гермиону в компании ее боггарта...       И внезапно... Мозаика начала складываться сама собой.       Сердце Северуса заколотилось быстрее, угрожая пробить ребра и выскочить из груди.       Да, он любил ее. Изо всех сил любил Лили. Всем своим нутром, каждой клеткой, из которых создано его существование.       А с Гермионой...       Боже...       Северус в отчаянии уронил лицо на руки. Он смог это осознать, и озарение вызвало удушливый приступ отчаяния от понимания, как он сглупил и что потерял.       Он не просто полюбил её. Он полюбил себя рядом с ней.       Эта новость показалась Северусу ошеломительной! Разве это возможно для него?       Он сопротивлялся, кажется, изо всех сил сопротивлялся... Но каким-то немыслимым образом Гермиона умудрилась разглядеть то, что не видел никто. Даже Лили. И Гермиона не просто увидела это сама, она вывернула душу Северуса наизнанку и заставила его самого познать её в полной мере.       Она каждый раз доказывала ему, что он достоин. Продиралась сквозь дебри его жестоких слов, его холода, массы его неосознаваемых до конца страхов для того, чтобы открыть ему самого себя.       Только сейчас, глядя на улыбающееся лицо Лили, он понял — все, что он пережил с Гермионой гораздо сильнее и важнее.       Лили была прекрасна сама по себе, а Гермионе мало быть прекрасной — умной, смелой, невероятно красивой, она раскрыла и показала Северусу, кто он есть на самом деле и кем должен быть.       Он выбрал её, когда так важно вдруг стало спасти её в Малфой-мэноре, рискнул. Без всякой надежды на благодарность или взаимность. Она выбрала его тогда, когда пустила по венам кровь, заставляя его сердце отчаянно колотиться и жить.       Он искупил свой грех, свою вину и готов был к кардинальному перевороту своей судьбы — или умереть, или жить в полную силу. И только она, Гермиона Грейнджер, его спасительница, похоже, была способна и имела желание вдохнуть в него эту жизнь.       Ведь странности преследовали его на каждом шагу. Нужно было раньше обратить на это внимание.       С каких пор он рискует и действует самостоятельно? Он привык выплетать полотно таким образом, чтобы оставаться в тени, незамеченным. С палочкой наперевес лететь в лес, в темноту, к смертоносным болотам — прерогатива кого-то другого, кого Северус Снейп вынудил бы это сделать. Но нет. Он отправился туда сам.       С каких пор он имеет смелость вести себя так с женщинами? Нагло, уверенно, как будто знает себе цену, знает, что она не оттолкнет? С каких пор при ссоре он может просто подойти и поцеловать, абсолютно уверенный в том, что это растопит лёд? Не говоря уже обо всем остальном, что он с уверенностью позволял себе в последние несколько месяцев. Он... Тот, кто всю жизнь считал себя отталкивающим, неприятным типом, которому всегда нужно очень сильно стараться, чтобы получить одобрение и награду от женщины.       Но не в этом случае...       С тех самых пор, как с ним случилась Гермиона Грейнджер, все перевернулось с ног на голову.       Есть магия, не поддающаяся объяснению. Она просто вырывается из тебя в самый важный, нужный, ответственный момент, и ты совершаешь поступки, решения о которых ты не принимал. Судя по всему, так и родилась эта фантазия. Грейнджер уже случилась с ним, попала куда-то очень глубоко, но ведь он не мог сделать первый шаг, на то была масса вполне объективных причин, и потому его магия помогла Северусу. Подкинула ей эти образы, чтобы показать, подтолкнуть, приоткрыть завесу тайны: что же за человек скрывается под жёсткой и холодной маской слизеринского Принца.       И дальше плелась паутина, в которой все глубже увязали они оба. Начались игры, в которых Северус проверял и её, и себя.       И её волшебными руками, её трепещущим сердцем Северус выстраивал, вылеплял, создавал новую жизнь, нового себя. Её благородного рыцаря. Её самоуверенного и страстного любовника. Её надёжную опору. Мужчину, который мог бы сделать её счастливой.       И именно Гермиона заставила его поверить в эту новую реальность, несмотря на его собственное отчаянное внутреннее сопротивление. Рушить старое, выстраданное годами, очень тяжело и больно, и Северус противился.       Зато теперь ясно, что за странность случилась с Петуньей. Она больше не видела перед собой грязного заморыша. Перед ней стоял новый человек, мужчина, которого желают женщины.       И в это мгновение Северус отчётливо осознал пропасть между Лили и Гермионой.       С Лили на пьедестале ему уготованно было навечно остаться гадким утенком, ничтожеством с неподъемной ношей на плечах, неискупимой виной.       А Гермиона перевернула мир.       Она оказалась невероятно храброй, умной и отчаянной. Она не побоялась того, как неистово он боролся не только и не столько с ее любовью к нему, но и с его любовью — к себе и... к ней.

* * *

      Гермиона плыла в бурлящем потоке быстрой горной реки. Она хотела выбраться на берег и просохнуть, отдохнуть. Но, цепляясь за ветку или камень, останавливаясь, она непременно видела на берегу ЕГО.       Северус ждал её за каждым поворотом, за шапками кустов, на пустынном пляже. И Гермиона не пыталась выбраться на берег, она продолжала битву за жизнь в реке и плыла по течению. На теле оставались синяки, кровоподтеки, раны и царапины от ударов о большие ветки и валуны. И все же Гермиона продолжала скрываться от Снейпа в этой обезумевшей реке, панически боясь оказаться в его руках.       Но всему есть предел, и силы Гермионы оказались не бесконечны. Она чувствовала, что буквально истекает кровью. И ей остаётся или погибнуть, или все же прибиться к берегу и спастись. На очередном вираже Гермиона схватилась за поваленное дерево. Ползти по нему к берегу уже почти не оставалось сил, потому она просто изо всех сил цеплялась за скользкую мокрую кору в отчаянном, первобытном стремлении спасти свою жизнь.       Она чувствовала сильные руки, которые тянули её к берегу. Чувствовала тяжёлое дыхание, но боялась поднять глаза на своего спасителя. Она точно знала, что это ОН.       Уже лежа на берегу, Гермиона едва приоткрыла веки, чтобы увидеть, как он одними пальцами лечит её раны. Подушечками он едва касался синяков и царапин, и те покорно исчезали с тела, как будто их там никогда и не было.       Когда с ранами было покончено, и Гермиона больше не чувствовала боли, случилось то, чего она так отчаянно боялась и столь же отчаянно желала...       Длинные чувственные пальцы на животе, на бёдрах, на груди... Казалось, они везде, окутывают, заставляют тело дрожать, неистово колотиться, ощущая внутри себя необратимые изменения. Гермиона больше не была его хозяйкой. Теперь властелином её тела стал таинственный мужчина в чёрном с острым колючим взглядом.       Вслед за руками кожа начинала гореть от его ненасытных поцелуев, и ноги подкашивались, пальцы отчаянно цеплялись за твердые мужские плечи.       — Моя, моя, — обдавал страстным шелестом её не в меру чувствительные мочки ушей бархатный голос, вырывая из горла неконтролируемый стон.       Гермиона чувствовала, как горячие импульсы пронзают все тело и... так не вовремя проснулась.       — Господи... — хрипло пробормотала она, обнимая подушку, и непрошенные слезы выступили на глаза. — Как долго это будет продолжаться?       Терять ощущение сна не хотелось. Приятно было бы вернуться туда, где все прекрасно, где она парит на потоках счастья в объятиях своего мужчины, где не ощущает этого безраздельного холода и беспросветного одиночества, несмотря на то, что почти никогда не бывает одна в своей нынешней жизни.       Перед глазами Гермионы встало одно из других пробуждений. Из её прошлой жизни, где она ещё не задумывалась о том, что там будет дальше у них с Северусом, а просто наслаждалась им. Она тогда проснулась раньше и некоторое время наблюдала за ним. Гермиона не помнила точно, что испытывала в тот момент, кроме приятной боли во всех мышцах после горячей ночи, но сейчас, вспоминая, как смотрела в его лицо, она чувствовала, что сердце её заходится от любви и тоски по этим резким чертам.       Тогда Гермиона встала, быстро приняла душ и решила рискнуть. Реализовать одну свою маленькую фантазию, которую она видела раньше в кино и читала в книгах. Она подняла с пола его вчерашнюю рубашку, накинула на себя и запахнула.       Сейчас, при воспоминании об этом мгновении, сердце заколотилось быстрее, и что-то внутри Гермионы зашлось в ликующем танце. Казалось, можно было ощутить сквозь время его запах в воздухе, так явственно Гермиона погрузилась в прошлое, в этот застывший в вечности миг.       Северус все ещё спал, и Гермиона отошла к окну, кутаясь в его рубашку. Чуть приоткрыла шторы и принялась изучать улицу, где в общем-то ничего особенного не происходило. Но стояло лето, деревья пестрили зеленью разных оттенков, украшая даже такую неприветливую аллею. Гермиона просто стояла там, наслаждаясь запахом своего любимого, утренними лучами солнца и ощущением наполненности своей жизни. Всё было великолепно, как она и мечтала. Интересная работа, родные живы и здоровы, рядом друзья, у которых тоже дела в порядке, и... И самый лучший мужчина в мире рядом, с которым она почти... Но не стоит торопить события — одернула себя тогда Гермиона.       Он подошёл совершенно бесшумно и обхватил её за бедра, заставляя Гермиону восторженно взвизгнуть от неожиданности и прижаться к нему теснее. Руки, которые так сильно её волновали, переместились на живот и вот уже Гермиона прижимается к нему всей спиной.       — Доброе утро, — улыбаясь шепчет она.       — Ты надела мою рубашку, — хмыкая, констатирует Северус.       — Я читала, что это заводит мужчин, — смеясь проговорила Гермиона.       Он замер на мгновение, а потом руки двинулись по её телу, ощупывая аппетитные выпуклости.       — Я хотел бы почитать исследование, на котором основано данное заявление, — усмехаясь, поговорил он. — Литература была научная?       — Я не уверена, — сказала Гермиона, чувствуя, как его нахальные прикосновения не дают возможности остаться равнодушной, как её тело откликается на бесцеремонную ласку.       — Решила провести собственные опыты? — прошептал Северус ей в ухо, прихватывая мочку зубами. — Ты не учла одного нюанса.       — Какого?       — Я жёстко охраняю личные границы и терпеть не могу, когда трогают мою одежду, — прошептал он, а затем сказал громко, заставляя Гермиону трепетать от властных нот в его неповторимом голосе: — Снимай!       — Что? — Гермиона обернулась, чтобы посмотреть в его лицо и понять, серьёзно ли он. Лицо Северуса хранило беспристрастную маску.       — Раздевайся, — последовал ещё один приказ.       Волна адреналина прошла по телу Гермионы, и она все ещё не до конца понимала, как расценивать это. Но судя по тому, что обе его руки теперь упирались в подоконник, и не было никакой возможности отойти от него, Северус требовал снять рубашку прямо здесь, когда они практически прижимаются друг к другу. Дыхание Гермионы стало учащаться само собой, когда она принялась медленно оголять собственные плечи, наблюдая за тем, как пламя разгорается в его чёрных глазах. Он неотступно следил за тем, как ткань скользит по плечам, как обнажает ключицы, затем грудь и бесформенной лужицей падает к их ногам.       — Потрясающе, — бормочет он и впивается в губы Гермионы нетерпеливым поцелуем.       ...Гермиона попыталась стряхнуть с себя слишком волнующее воспоминание, которое, судя по всему, вызвал прошедший сон, и поднялась с кровати. Она подошла к окну, чтобы распахнуть его и впустить в комнату прохладный и влажный осенний воздух. Нужно немного прийти в себя.       Чем больше становился срок её интересного положения, тем чаще Гермиону преследовала не только тоска по потерянному мужчине, но и слишком горячие воспоминания и сны о нем. Она уже прочла несколько книг о беременности и понимала физиологическое обоснование своему состоянию: на этих сроках у женщин часто повышается либидо, и Гермиона не оказалась исключением. Она даже всерьёз задумывалась над тем, чтобы попытаться утолить эту жажду с кем-то. Рон, наверное, не отказал бы по дружбе, тем более, у них уже был совместный сексуальный опыт. Но при одной мысли об этом Гермиону захлестывал целый ураган разных чувств, где доминирующим было отвращение к самой себе. А потом и всякое либидо сразу снижалось. От стыда? От гнева? От презрения к себе? От тоски по одному-единственному мужчине? От омерзения при одной мысли о том, что к ней может прикоснуться кто-то другой?       Нет, Рон не подходил для этого. И никто не подходил. Потому что во всех её снах был всего один человек.       — Северус, — беззвучно прошептала она в ночную пустоту улицы за окном.       Зачем? Зачем он подарил ей столько счастья, зная, что не сможет дать того, что ей на самом деле нужно? Зачем она пошла на это? Чтобы теперь стоять в темноте, вдыхать холодный ночной воздух и отчаянно звать того, от кого сама сбежала и отгородилась всеми возможными способами?       Рон прав, это безумие. Всё происходящее с ней сейчас — настоящее безумие.       И внезапно, как будто в подтверждение нереальности происходящего, прямо на её подоконник, шурша крыльями, приземлился феникс. Гермиона замерла на месте.       — Откуда ты здесь? — едва слышно спросила она птицу.       Феникс не ответил, а только смотрел на нее своими умными добрыми глазами.       Гермиона протянула дрожащие пальцы и одними кончиками прикоснулась к ярким и нежным перьям. Феникс позволил ей слегка погладить себя, потом снова расправил огромные крылья и поднялся в воздух. Гермиона не сразу поняла, что в её пальцах осталось крошечное красное перышко. Сердце заколотилось быстрее. Она знала, что перья Феникса очень ценны, они обладают исключительной магической силой, но так же имеют собственную волю, что делает их достаточно сложными в использовании. Что ей делать с ним? Все, что было в голове у Гермионы — это одно-единственное имя. Северус Снейп. Но как использовать перо? Как оно может помочь избавиться от этой всепоглощающей тоски по безответно любимому мужчине?       Не успела Гермиона опомниться, как ветер подхватил перышко и понёс вверх, в ночное небо.

* * *

      Северус распахнул глаза и повернулся, с силой прижимая к себе подушку. Он вгляделся в глубины озера за стеклом у своей кровати и устало вздохнул.       Она снова снилась ему. Хотя, скорее это было все же воспоминанием. Потому что увиденное во сне происходило в реальности. Как он мог быть таким болваном и позволить себе потерять её?! Как можно было променять великолепную девушку, которая полностью изменила его отношение к миру и к себе, на привычные, такие родные, но разрушающие страхи? Как можно было так тщательно закапывать голову в песок?       Картинки из сна-воспоминания с Гермионой в солнечных лучах и его собственной рубашке не выходили из головы.       В то утро он проснулся и первое что увидел — это её миниатюрные круглые ягодицы, венчающие стройные ноги. Гермиона высунулась в окно, уперев локти в подоконник. Северус подавил первое желание подойти, обхватить эти бедра и прижать к себе. А потом подумал — почему нет? Ведь Гермиона и все вот эти их отношения как будто бы дают ему право просто подойти и сделать это...       Северус улыбнулся своим воспоминаниям. Она хотела подразнить, надев его рубашку. Сказала, что это якобы заводит мужчин. Жадная, ненасытная девочка. Ей каждую секунду необходимо было подтверждение, что она соблазнительна для него. И выходило это у неё вполне успешно.       ...Мимо стекла рядом с его кроватью проплыла русалка, и Северус принял сидячее положение. Похоже, уснуть сегодня уже не выйдет, слишком живые образы стояли у него перед глазами из этого воспоминания, явившегося во сне.       Он оделся и вышел из своих комнат. Прошёлся по замку, привычно проверяя, все ли студенты за дверьми своих гостиных. Ноги сами привели его на один из балконов на четвёртом этаже. Хотелось вдохнуть свежего предрассветного воздуха. До конца услышать тишину перед тем, как замок начнёт просыпаться. Самое лучшее время суток. Когда уже начинается новый день, но все ещё спят.       В Шотландию осень приходила раньше многих других регионов, и уже было довольно холодно. Стоя неподвижно, Северус быстро продрог и уже собирался вернуться куда-нибудь, где горит камин, когда его внимание привлекло что-то... Сначала он подумал, как будто это один из последних красных листов сорвало с какого-то дерева в лесу и порывом ветра принесло к замку. Но быстро понял, что это совсем не лист, да и ветра сегодня не было. Прямо на перила рядом с его ладонью приземлилось маленькое красное перышко. Северус осторожно взял его в руки и внимательно оглядел.       Редкая, уникальная вещица.       Феникс приносит счастье. Северус усмехнулся, поглаживая нежный кончик пера. Ещё совсем недавно он не мог представить, чтобы это понятие можно было применить к нему. Но после всего, что он пережил с Гермионой, где-то глубоко в душе поселилась надежда.       Он крепко сжал перо Феникса в руках, а затем сунул в карман. Черта с два он позволит себе его потерять.