Глава 21 - Визит к Гоэтии

Украшенный статуями великолепных птиц, дворец стоял и возвышался над всеми зданиями не только из-за холма, на котором он располагался, но и истинного величия, что он излучал. Золото сияло, точно Солнце, озаряя статуи птичьих демонов, которые некогда здесь жили. Были птицы с крупными и малыми крыльями, с клювами такими, что закрывалось солнце, и совсем маленькими, что даже добычи не могли захватить. Статуи были не окрашены, но даже так понималось, что крылья их имели иной друг от друга оттенок, который мог варьироваться от прекрасно тёмных до ужасна белых тонов. Внутри всё обстояло иначе, ибо богатство обращалось в гордость и высокомерие этого места, что готово принять у себя гостей. Куда не вороти голову, то тут же наткнёшься на картины величественные и грациозные с подписями и именами. На картинах изображалась семья, где только серебряный сын не мог растянул рот в улыбке. На рисунке он даже не смотрел на художника. Дорогие люстры, стены, украшенные самыми дорогими красками! Вазы, цветы, артефакты, некогда имевшие силу, сейчас обратились в ничто, — и всё здесь в этом гордом и высокомерном месте, украшенное золотом и светом. — Господин Давид, прошу, выслушайте меня! За Давидом, серебряным сыном, птицей, что лишилась клюва, плёлся баран в коричневой дрянной мантии. Он что-то говорил, но Давид не слушал, ведь лишь гнев обагрял его душу. Лишь желание разорвать всё на части тянуло его вперёд. Его унижение, его низвержение у всех на глазах обратило его из гордого птица в мелкую мышку, которой птицы питаются. Все пошли против него; в попытках забрать его честь многие были готовы снести ему голову с плеч, вызывая на дуэль, но в таких случая приходилось лишь отнекиваться, вновь унижаясь. — Прошу, это может вам помочь! Если открыть склеп, то я ещё успею восстановить вам клюв! Такое унижение, понесённое в тот день оставило шрам не только на теле, но и на душе Давида. Клюв до сих пор болел, хотя казалось, что его уже давно нет и боль должна была утихнуть. Страшно было, когда клюв не восстановился сам по себе, что должно было происходить и происходило раньше, но этот демон, что опустил его на грязную землю, что-то сделал. Давид… не хотел знать что. На душе остался шрам, пульсирующий необузданным страхом перед этой силой, которую он не мог победить. Казалось, стоит обратиться, воззвать к семье, тогда они смогут яростным походом показать всем, что бороться с Гоэтией дело опасное, но разве… есть кому до него дела? Он всегда боролся в одиночку, готовый пойти на любые лишения, лишь бы быть лучше и ему не нужны чужие подачки! Дрожащей рукой он повёл к клюву, в ту часть, что была потеряна, но всё равно отзывалась ужасающей болью в теле. Может и вправду согласиться на предложение этого барана? Взять и отворить склеп, где сокрыты те демоны Гоэтии, что пали, но не исчезли? Однако как он собирается воссоздавать ему новый клюв? Это было большей загадкой. — Господин, пожалуйста… Окружённый горничными, демонами десятка различных мастей, Давид шагал по коридору. Демоны со всего АДА собрались здесь в желании прислуживать Гоэтии. Давид оглядывал их и впервые вслушался в слова барана так хорошо, что вокруг него пропал мир, а голову заполнили, как вода заполняет стакан, тёмные мысли. Весь мир на момент пропал, всё окружалось пеленой тьмы и, делая неудачный шаг, Давид спотыкается, падая о землю плашмя. Удар был сильный и лишь раззадорил боль в клюве. Но никто не помог — даже тот баран, что в колени кланялся, не двинулся с места, как Гоэтия упал. Тут послышался смешок. Одна из горничных не смогла сдержаться его при виде того, что могущественный демон так просто спотыкается и с писком падает на землю. Могущественные вещи, низверженные чем-то простым иногда вызывали смех. Но демон тут же поняла, что сделала не так. Прикрыла рот, замолчала и ойкнула, привлекая к себе не только внимание Давида, но и других служанок. Давид встал. Его лицо покрылось физиономией гнева. Настолько сильно, насколько он ещё мог после произошедшего. Слышалось как оставшиеся части клюва стукались друг о друга издавая звук, словно в лесу дятел, усевшись к дереву, приступает к лечению. Давид не сказал ни слова. Лишь взмах его крыльев стал вердиктом для демона, что без головы рухнула на землю. Это стало уроком для тех, кто посмел бы видеть в нём того, над кем можно безнаказанно смеяться. — Господин, прошу, не уходите, я… — Пошёл прочь! — его голос отдавал звоном, словно связки били о металл. — Я сказал, что не собираются открывать склеп для твоих экспериментов, плут! — презрительно, точно изгоняя барана восвояси, Давид захлопывает перед ним крупную дверь. Его комната была точно так же горда и высокомерна, как и весь дворец. Золотые, серебряные — сияющие чаши и барельефы сражений сопровождали его комнату. Он медленно шёл по ней, не обращая внимания на крупную кровать, что была в несколько раз больше его самого; не обращал он внимания на полки с золотым обрамлением, на которых вереницей стояли книги, содержащие в себе знания о многих науках и искусствах, что были доступны и людям и демонам. Давид медленно провёл рукой по деревянной кровле столика, над которым возвышалось трюмо, а по сторонам, как полагает, окна пропускали через себя яркий алый свет. Он сел на небольшой, соответствующий элегантности стул, при сидении на котором колени задирались выше пояса. Сам Давид потянулся за вещами, с помощью которых он скрывал на себе раны, что оставил Чувак, ведь те, словно прожжённые ангельским оружием, были вечными, точно рабское клеймо. А сейчас, прошу прощения, но я совершу отступление. Хочется порассуждать о Гоэтиях и самом Давиде. Может вы уже знаете, или же нет, но Гоэтии, как истинная аристократия АДА, обладает удивительно женскими чертами. Пока что мы сумели встретить лишь двоих, но даже так они, если вы не знали, являются представителями нетрадиционных отношений. Давид вообще воюет на два фронта (извините за выражение), но даже так, что мужчины, что женщины для него лишь хорьки, с которыми можно поиграть, а потом выбросить. Он не славится своими половыми похождениями, но все, кто как-либо связывался с Давидом позже жалели о своём выборе. И вот Гоэтии! Могущественнейшие из демонов, которые пусть и являются аристократами, давно утратили понимание того, как править подданными. А для чего это вообще? Ежегодные праздники и вечные банкеты одиночек — это единственное место, где Гоэтию приветствовали и даже любили, а в других местах… о них особо не думал и думать не желали. В первую очередь из-за невежества, а во вторую именно из-за незнания. Чуваку конкретно повезло, что он сумел узнать о существовании Гоэтии достаточно рано, ибо в один прекрасный момент он бы перешагнул дорогу, даже не зная, что за ней находится обрыв. Но давайте даже представим, что Чуваку всё же придётся столкнуться с кавалькадой демонов Гоэтии, которые яростно будут желать заполучить его голову. Неужели будет мысль, что он победит? С Давидом ему повезло — элемент неожиданности сыграл сильную роль, при которой Давид даже представить не мог, что Чувак станет такой напастью. Но если враг знает, что у тебя в кармане пистолет, и ты используешь его при первой же возможности, то почему бы ему не открыть огонь превентивно? Из этого вытекает вопрос, открывающий малую истину. Способен ли Чувак сразиться с полностью подготовленным демоном Гоэтии и выйти победителем? Если сейчас, то маловероятно, но… я ведь говорю лишь о том, что происходит сейчас и не исключаю возможности, что в будущем он сумеет обзавестись силой, которая поставит на колени любого. Давид водил тушью себе по перьям, чтобы скрыть кровь, которая через них просачивалась. Раны не заживали, из-за чего их приходилось обрабатывать и постоянно вытирать кровь, чтобы не утратить свой прекрасно серебряный цвет. Да и как может такое быть, что пусть и драка, в которой его унизили, но всё же привела к таким последствиям? Раны не затягиваются прямо как после ангельского оружия. Но от долгих раздумий, что лишь усиливали нагнетающую боль в клюве, Давида отвлёк силуэт на балконе, что он увидел в отражении зеркала. Сначала у него разыгралась злость, но её быстро сместила улыбка. Несмотря на все раны, Давид всё ещё оставался демоном Гоэтии и весьма могущественным, сохраняя при этом свою элегантность и гордость. Он как ветер проскочил за спину пришедшему гостю, обволок его крыльями, вызывая у гостя ступор. Голос Давида на удивление был очень тёплым и согревающим, словно тот нянчил мелкого зверька. — Что же такой маленький демон, как ты, забыл в моих владениях? — в словах не было гнева, лишь интерес, коим он рассматривал пришедшего, что впал в ужасающий ступор. — О, я знаю тебя! Ты тот герольд, который объявлял нас у Зестиала… На последних словах у пришедшего скривилось лицо, к которому быстро подступил холод. — Я… — Герольд вправду думал, что сможет подобраться к демону Гоэтии и при этом остаться незамеченным. — Я хочу поговорить, — в словах был страх и непонимание, что может произойти дальше. Так ведут себя животные, от которых требуют вступить в неизвестную тьму; так ощущает себя человек, который видит перед собой одну единственную запертую дверь, страшась всем сердцем узнать, что же за ней находится. Но стоит отворить дверь, сделать шаг вперёд, как страх пропадает, ведь давно известно, что бо́льшим страхом у людей является лишь страх неизвестности. Так себя ощущал и Герольд, не зная, что может с ним случиться, сделай он шаг вперёд. Ему могут отрубить голову, могут отправить на пытки или просто уничтожить безвозвратно (Гоэтия была способна и на такое). Такой страх не позволял сделать и шага, в полной мере отдавая его душу на попечение Гоэтии. Крылья быстро исчезли, но страх не спал у Герольда. — Говори зачем явился, — демон Гоэтии шагнул во внутрь своей комнаты, не забывая оглядываться на Герольда своим сверкающим глазом. — У меня хорошее настроение, так что я выделю для тебя время. Он прошёлся и сел на свою кровать, уложив голову на ладонь. Удивляло, как Герольд, окутанный страхом всё шагал и шагал. Он с ужасом и завистью осматривался, внимая каждому блеску и явилось к нему желание, которое побуждала зависть — он алкал богатства. Даже в таких грёзах, его действия ограничивал страх. Но в заднем кармане, под одеждой, у него был пистолет, к которому Герольд тянулся, ощущая мертвецкий холод на пальцах. — Вы можете выполнить мою… просьбу? — Давид неожиданно достал пистолет, вонзив в его прицел Давида. Гоэтия удивился. У него поднялись брови, но тут же опустились, а затем последовала улыбка. Оглядывая пистолет, делая лёгкие шаги прочь от кровати, навстречу Герольду, Давид позволял тому лицезреть всё его величие, обрамлённое ужасом и унижением. Несмотря на всё, улыбка простиралась на лице Гоэтии, словно сейчас в его руки попал тот самый хорёк, с которым можно было позабавиться. Но и что мог сделать ему обычный пистолет? Да даже будь в нём ангельская пуля, Давид был бы быстрее и с лёгкостью миновал опасность. — И что же ты сделаешь? — сильной хваткой он обкрутил пистолет рукой. — Попробуй, выстрели! Неужели ты не понимаешь, что сюда тут же сбегутся десятки демонов и даже если ты всё-таки сумеешь меня убить, то выбраться у тебя отсюда не получиться. Удивительно то, что даже не взирая на птичье обличие, лицо Давида, как и других демонов Гоэтии, могло выражать и улыбку, и грусть и было оно так подобно человеческому, что сложно отличить. Таковыми были все лица демонов Гоэтии, в коих смешивались животные черты и человеческая мимика. Но так и не один из Гоэтии не старался походить на людей, прекрасно осознавая, что те для них лишь игрушки, которыми можно управлять, поэтому они даже не заостряли внимания на таких вещах, хотя даже так их мысли, чувства и надежды были равно сравнимы с людскими и людским подражали, ведь появились сие демоны задолго после вступления Адама на землю и убийства брата братом своим. Так пробуждалось в Гоэтиях высокомерие, не только за дворянский чин, но и величественность, что возвышала их над другими, над грешниками и жителями АДА, что родились здесь. Кем был Герольд было неважно для Давида, ведь ныне им повелевал интерес, а не чин. — Выслушайте… меня! — Герольд дёргался, старясь вырваться из железной хватки птицы, и, дёрнувшись, освободился, но устремился спиной назад. Остановившись, он поднял взгляд на Давида, протянув к пистолету руку и поставив тот на предохранитель. Дёрнув затвор, Герольд позволил пуле, что была в ней пасть ему в перчатку и предстать перед Гоэтией. Сияющая, ужасно прекрасная, она тут же пленила опасения Давида, коему казалось, что где-то он уже это пулю видел или точно ощущал её подлинное присутствие. Но даже так он слышал… он точно слышал голоса: шёпот покрыл его разум, словно некто воззвал к нему с приказом, а не мольбой; это были фразы, которых он не знал и никогда более не знавал, и, предполагаю, никогда не узнает, но именно зов пробудил в нём доверие, которого в сторону Герольда не было. — Господин Гоэтия, вы… — Заткнись, — приказал Гоэтия и потянул руку к пуле. Ему хотелось схватить эту пулю, заставив с собой говорить на равных. Он словно чувствовал, что это был Кто-то, но с такими догадками его разум будет идти рука об руку несколько дней впереди. Никого из демонов так не влёк свет, как влечёт пуля других к себе; Свет, нечто, что не просто светит, а что обжигает, святой и неясный, что дарован должен быть ангелам, почему-то тянет к себе порождений тьмы и греха. Может в этом и есть запретность данного плода? Он не должен быть дарован греху, но явился без спроса. Оказаться в руках тьмы этому свету нельзя, но вот он прям тут, на руках у Герольда, порождению своих собственных грешных дум. Но Герольд неожиданно — даже Давид нервно дёрнулся — отвёл руку назад, потяну себе за спину пулю. В нём горело желание дать её Давиду на попечение, но даже так, невидимо, она сумела погубить его разум и подчинить своей воле. Но нет, не та это воля, что является разумом, а воля единая, приказом молвлена: «С тобой я буду». — Ты что делаешь? — но разумом Давида пуля не завладела, однако величием своим завлекла. — Дай мне эту пулю, мелкий. — Н-нет, вы умрёте! — это была правда, истину которой Герольд не мог понять до конца. — Господин, только я могу использовать эту пулю! Она… она подчиняется мне! Столько большего бреда и неверия в голосе Давид не встречал доселе. Дрожь обуревала этого оленёнка, а в голове бегали бессмысленные связки слов, коими он пытался себя оправдать и оправдать своё нахальное поведение перед Гоэтией, но тот решил ему подыграть. — Ну что же повелитель, поведай мне об этой… пуле, — улыбался Давид, усаживаясь за небольшой столик, словно созданный для игрушек. — Она… я не знаю откуда она появилась и… я нашёл её, да! Нашёл на свалке! Вы не понимаете, она может убивать других демонов! — несмотря на свой титул, Герольд запинался из-за страха в душе. Ему было страшно сказать что-то не то; слово, которое разгневает Гоэтию могло стать для него последним сущим в этом мире. Но разве он должен бояться того, кто всё же сумел проиграть? Он не понимал. Казалось, что даже для виду Гоэтия предстаёт ужасною статью, но на деле пред ним может скрываться не меньший хорёк, чем он сам. — Продолжай-продолжай, ты меня развлекаешь! Так это обычная ангельская пуля? Тогда что останавливает меня от того, чтобы вырвать тебе хребет и забрать пулю себе? Отвечай! — Но вы послушайте себя! Вы убьёте меня ради обычной ангельской пули? Разве тогда она была бы не дороже моей жизни? — Давид поднялся, возвышаясь над станом Герольда, как Голиаф над библейским Давидом, только сейчас у того не было пращи. — Простой? О-о-о-о, нет-нет-нет, если бы… — Если бы она была обычной, то вы бы не слышали голоса! — и Давид остановился, словно раскрытая книга. — Вы хотите узнать о них? Именно эти голоса и захватили Давида. Конечно, что-то кричало в нём, что это могут быть отголоски разбитого разума и что многое могут плести голоса, кои исходит не изо рта; и многое это может ввести в заблуждение и очернить душу. Но разве можно ещё больше очернить одну из самых чёрных и ужасных душ? Капля крови в бочонок с алой краской не изменит её, ровно, как и эти голоса не изменят Давида. — Да, да! — восклицал тот. — Что они тебе говорили? Ты понимаешь их смысл? Понимаешь, что они говорят?! Они могут служить, они могут предсказывать? — Они… — в страхе задрожал Герольд от хватки Давида, что сжимала ему плечи. — Я не знаю, я их не понимаю! — Не смей такое говорить! Молви! — То, что есть не было, а то, что было, стало… Они твердят это постоянно, даже сейчас, но я не понимаю, что они говорят! Давид повторил себе его слова под нос. Несколько раз и с разной громкостью, интонацией, ответом, делая акцент то на одном, то на совсем ином слове, чтобы с должностью выявить каждую возможную вариацию, но для чего он это делал? Даже мне не понять, ведь известно лишь то, что не ему предстоит разгадать загадку тех слов, что шепчет пуля под ухо. У этих двоих совсем иная судьба. — Интересно, — промолвил Давид себе под нос, прикрывая рот рукой. — И что, больше ничего? — Герольд помотал головой. — Но я не об этом хотел вам сказать, — Герольд не мог совладать с собой перед ним. — С этой пулей я сумею наказать того, кто вас унизил! Я приведу его к вашим коленям и… он будет реветь и молить о пощаде! — Приведёшь его ко мне… и для чего? Я не заинтересован в тебе уж так сильно, чтобы… — Вы поможете мне, — а теперь Герольд стал уж слишком уверенным в себе, словно несколько минут назад он не трусился от страха. — Вы сделаете меня Владыкой! Наделите властью! Вы же… вы же один из самых влиятельных демонов в АДУ, я не думаю, что вам станет это костью в горле, — это предложение было крайней странным… именно поэтому оно и заинтересовало Давида. — Никогда ко мне не приходили с такой просьбой, — и засмеялся. — Но я выполню её только.! Если ты выполнишь мою, ибо задание, которое ты на себя возложил сильно мало, чтобы я принял его плоды в дар. Герольд навострил уши. Он был готов на всё, даже отдаться в рабство, лишь бы получить то, что желает, поэтому его сердце и душа были готовы ко всему, но… — Приведи мне Октавию, дочь принца Гоэтии Столаса, — к этому он не был готов. Конец главы 21