Книга монаха

Солнце настигло своим светом пространство. Бафомет медленно вставал с земли, оставляя после себя на ней пепел. Нет ни голоса, ни звука, ни зова. Только яркое солнце в голубом небе и мысли. Что такое этот мир? Сплошная степь с холодным ветром, что дожидается определённых перемен раз за разом? Поле экспериментов для мастерства каждого нерва. Дальнейший путь сопровождался бессмысленным бормотанием своего имени. Стали видны далёкие холмы, с каждым шагом превращающиеся в высокие горы, со стороны которых крепчал и дул ветер, настигая каждый цветок тюльпана. Вдруг Бафомет заметил маленький, едва промелькнувший алый цвет вдали. Цвет двигался, он шёл навстречу. С каждой секундой вырисовывались очертания человеческие. Это был преклонного возраста монах, одетый в дхонку бордового цвета. Кожа его была темна от пребывания на солнце, маленькие шаги ногами, дававшиеся ему словно только благодаря ветру, старались не задеть алые тюльпаны, цветущие вокруг. Свет солнца отражался на лысой голове его, а седая козлиная бородка качалась из стороны в сторону при каждом маленьком шажке, обдуваемая в то же самое время лёгким потоком ветра, что летел с самих гор. «Человек, – подумал Бафомет. – Единое существо, но со своей возможностью мнимой свободы. Светлая душа и запах мягкой веры туманят обзор вокруг, давая волю лишь для неё. Веры в лучшее ничто для каждого существа без капли крови на руках, но с уверенностью в правильности каждого вдоха, что с выдохом становится сомнением. Можно ли вкусить эту веру, не подавившись её ароматом выдоха? Почувствовать её смысл без собственной страсти, но с вечной весной в душе, которой ничего уж боле и не нужно кроме этого самого ощущения мимолётной надежды в вере человеческой». С этими мыслями Бафомет уже стоял в метре от старика, чьи глаза умиротворённо, но с огоньком бесконечного пути лицезрели его. –Зачем ты идёшь? – спросил дух. –Бесконечное время в дороге привело к тебе. Должен ли я быть уверен в правильности каждого своего шага с этого момента? Я не чувствую в тебе чего-либо. Ни злобы, ни добра, ни веры. Тебе интересно. Хочешь чего-то знать, но без трёх этих элементов кажется мне это невозможным. Сухим. –Нужны ли мне эмоции и чувства для обдумывания каждого момента этого времени? Я чувствую – значит живу. Я знаю, что ничего не знаю, а значит жизнь в знаниях. Поможет ли вера в этом, старче? Для каждой капли дождя меня не существует, а ты говоришь об элементах, надобных вам, людям. – голос Бафомета мёртвым и хриплым звуком колол слух монаха, что старался придать себе уверенности, наблюдая за движением козлиной морды в этом разговоре. –Не человек ты? Рога твои подобны мудрости травы, а лицо её стоит. Слова быстры своей остротой, но затуплены голодом, кхе–кхе, – утверждал монах, прерванный приступом кашля, попытавшись заглушить его, закрыв рот ладонью. – Хочешь знать? Бери, – прокашлявшись, сказал он, доставая из своей сумки книгу. – Здесь весь мир будет знать твои мысли. Твои ответы станут задачей для времени, что растворится при первом же предложении в бесконечном бреду слов. Узри и знай. Наблюдай и поверь, что всё уйдет, а остатки станут основой для веры твоей на каждой земле и камне, море и суше, смерти и жизни далёкого зова зеркального эха. – голос его становился слабее, а глаза всё смотрели на Бафомета. Он вложил в руку его книгу с отпечатком своей крови, что осталась на ладони после кашля. –Не зря шёл, – прошептал монах, медленно улыбаясь уголками заляпанных кровью губ. –Скажи мне, дух, когда колесо сансары держит Яма, он свободен от её конца? –Без начала конец его мне неведом. Так пусть же ум твой найдет ответ в этом бесконечном для тебя вопросе. Бафомет коснулся лба монаха. Глаза его закрылись, а губы испустили последнее слово «Яма», застыв в лёгкой улыбке. Спустя пару секунд тело монаха превратилось в прах, и только ветер имел право унести его. Медленно выпрямившись, Бафомет раскрыл в руке книгу, что дал ему монах. Её пустые и чистые страницы встретили его своим безразличием.