Глава 24. Алые слёзы сольются с бесконечным песком.

      Кромешная всеобъемлющая темнота окутывала безграничный мир, заползала тягучим дегтем в каждый уголок Земли, лишая тепла и света. Казалось, огромное космическое светило погасло, словно кто-то щелкнул выключатель, растворяя планету в холодном мраке ночи. Бездна поглощала, заменяла собой все хорошее, и топила в холодной мгле все вокруг. Сырость и затхлость воздуха пропитали собой каждую клеточку тела, вызывая непрекращающийся озноб под кожей, отдаваясь дрожью в костях.       Тишина никогда не была столь громкой, хотелось закрыть уши и кричать во все горло, перекрывая оглушающее безмолвие. Но руками не пошевелить, как бы не получалось взять над ними контроль. Конечности онемели от неподвижного положения и так наказывали хозяйку за бездействие судорогами вдоль всех мышц и уже от этого она захотела взвыть.       Пучинное забвение мучительно медленно отступало, отголоски сознания безутешно вытягивали все тело из беспамятства, которое неизвестно сколько длилось. Попытки привести зрение в норму никак не увенчивались успехом, и тьма еще долго окутывала пространство. Куда не протяни подрагивающие пальцы — везде получалось ухватиться только за черное полотно и даже руки своей не представлялось возможности узреть.       Ужасающая дрожь охватывала юное тело девушки, которая сразу опаской потянулась к собственному лицу, едва касаясь и проверяя веки. Мирэ не видела ничего и это вызывало в ней неистовую панику, сопровождающуюся частым обрывистым дыханием. Она задыхалась. Задыхалась от страха, от непонимания и пустоты в голове, потому что ничего не помнила с момента своего бегства и как дошла до такого.       Как бы девушка не пыталась, а найти в себе силы на подъем никак не могла, будто тело парализовало. Нервные срывы преследовали ее обескураженную душу снова и снова, пока она не терялась в пугающих мыслях, образующихся в некрепком разуме и не впадала в бессознательность.       Неизвестно, сколько прошло времени, как часто Мирэ приходила в себя, потому что она уже и со счета сбилась, переживая ужас при каждом пробуждении, пока безмолвная паника вновь не забирала все силы. В одно из таких оживлений девушка с облегчением осознала, что ее глаза продолжают плакать и теперь не так страшно за свое зрение. Чего не сказать обо всех остальных замеченных ею моментов.       Со временем Мирэ успокаивалась, свыкаясь со своим обездвиженным положением, начала изучать обстановку вокруг, пусть и без зрения в первое время было тяжело. Она находилась в какой-то пещере, судя по холодному воздуху и отсутствию каких-либо звуков природы. Это место пропиталось сыростью из-за недостатка солнечных лучей, что даже горные породы не прогревали до нужной температуры и девчонке приходилось мерзнуть.       На этом, впрочем, все изучения и закончились, так как не было возможности пошевелиться и хотя бы ползком исследовать стены в поисках выхода. Мирэ была обезвожена, истощена сначала физически, а с каждым днем и морально себя губила переживаниями за дальнейшую судьбу. Когда все же контроль над сознанием вернулся к ней, то получилось составить цепь событий, приведших ее в гиблую пещеру, которая медленно, но верно становилась ее могилой.       Последнее воспоминание, что еще не было затуманено мороком, — разговор с Сонми, поведавшей ей о смерти их общего друга. В тот момент внутри девушки что-то надломилось и, похоже, то была душа, решившая закрыться от жестокого мира и скорбеть в самом дальнем уголке сердца пострадавшей. Тогда было плевать на все, Мирэ чувствовала немыслимую боль даже в отстранении от чувств и оказалась поглощена океаном обиды на несправедливость мироздания.       Очередная потеря в ее жизни родного человека далась тяжко. Чонин был последним страховочным тросом, что неожиданно оборвался и Мирэ сорвалась со скалы в бездну страданий, где валялись безжизненные частички ее сердца после смерти отца и Джинена. Осколки светлой когда-то души, словно зловещие мертвецы, воспрянули из могил и черной дымкой растерзали страдающую беззащитную девочку.       В тот момент она потеряла самообладание, пошла на поводу у всего темного, что есть внутри нее, поддалась злобе и заразила этим всех, порождая раздор в лагере. После все было в тумане и как бы она не старалась пробраться сквозь завесу, всегда терялась от незнания направления.       Пара тройка дней прошла в забытье и Мирэ лишь обездвижено сидела перед могилой своего лучшего и единственного друга, понимая, что с этого момента и до конца жизни она осталась одна. В лагере ей не место, особенно, после учиненного бунта, после которого на нее смотрели косо. Ожидать прилета Эридиана ради матери, что самовольно отправила ее на безжизненную планету? Она не выдержала бы неизвестности и сошла с ума от ожидания.       С пустым сердцем и разумом Мирэ трусливо сбежала. Девушка знала, что ее не станут искать. Среди преступников она не стала своей и никогда бы не прижилась в этом месте, поэтому у нее за спиной ничего не оставалось. Быть может, лишь Сонми заметит пропажу бывшей подруги, но даже она не стала бы рисковать и отправляться на поиски чужого, с давних пор, человека.       Мирэ оставалось бежать вперед, уносить ноги как можно дальше от этого места, от воспоминаний, от себя. У нее не было цели и представления о конечной точке. В распоряжении оказалась вся планета и если она не наткнется на ядовитый туман или что похуже, то уже хоть в чем-то одержит победу. И хотя в те дни для нее потерялись все краски жизни и ничто не вызывало чувств в душе, проигрывать слабости не хотела. Она не могла уступить жалости и, тем более, смерти.       Дорога вымотала девчонку, что потеряла счет времени. Она совсем позабыла о себе, о своем состоянии и эта терзающая немощность одолела ее изможденное тело, что не видело отдыха несколько дней. Мирэ затуманенным взором плела ногами в неизвестном направлении и в таком пребывании даже маленькая кочка или ямка становились ужасными врагами ее жизни.       Одно неверное движение и Мирэ уже лежала на холодной траве, покрытой мелкой утренней росой, едва удерживая себя от закрытия тяжелых век. Последнее, что она помнила — огромное оранжевое солнце поднималось из-за высоких гор, согревая, будто в последний раз, перед падением в леденящую мглу. В тот миг Мирэ смирилась со своей участью и приготовилась к встрече с любимым всем ее ребяческим сердцем отцом и друзьями.       Мирэ каждый раз прокручивала в голове воспоминания, следуя от последних к более давним, увеличивая с каждым разом цепочку, пока сон вновь не одолевал ее. Так она приходила в чувства, вспоминала себя и с каждым разом находила все больше причин для поднятия не только физического тела, но и своего духа. Ей необходимо встать, нужно было сделать хоть что-то, но главное — не закрывать глаза.       Первые такие попытки заканчивались утяжеленными веками и беспробудным сном, длительность которого она даже не могла определить. С мысленными ругательствами, проклятиями на саму себя, с мучительной ломотой в каждой клеточке ее тела все же удалось принять сидячее положение. Влажные скалистые породы пещеры чуть дольше не давали девчонке уснуть благодаря своему холоду, но из-за вложенных сил Мирэ отключалась, и голова безвольно падала вниз, чтобы хоть во сне набраться сил.       Вновь и вновь просыпаясь, Мирэ по сантиметрам продвигалась вдоль стен в поисках выхода. Если она не попытается, то так и засохнет без воды, ведь тошнота и мелкая судорога уже начала одолевать конечности и сигнализировать о необходимости жидкости в организме. С того момента она просыпалась и засыпала с мыслями о питье, ставшей главной мотивацией к движению на поверхность.       Временами сознание подбрасывало видения о столь сладкой в тот момент влаге, что Мирэ сквозь дрему слышала речные переливы, звуки разбивающихся о камень капель дождя и рот мгновенно наполнялся вязкой слюной, которая никак не спасала от жажды. В один из дней наваждение оказалось сильнее прежнего и не было сил терпеть эти насмешки сознания даже во сне, поэтому приходилось открывать глаза.       В тот момент девчонка с трепетным неверием осознала, что навязчивый стук оказался вовсе не ее иссыхающей фантазией, а самым настоящим проливным дождем снаружи. Тело пробило током, словно сквозь горные породы молния ударила прямо в нее и зарядила энергией. Казалось, Мирэ никогда прежде не чувствовала такую радость, как в эту секунду.       И хотя она не видела ничего в беспросветной мгле, слух ее обострился и, наконец, пропал надоедливый звон. На ноги надеяться она не стала, потому что те с такой силы дрожали даже в сидячем положении, что она и подняться не успеет, как тут же свалится. Мирэ полагалась в этом случае только на свое упорство, а потому пластом ползла на звук второго шанса на жизнь, который она точно не упустит.       Этот путь оказался несравнимым ни с чем за ее короткое существование. Даже расстояние от Эридиана до Земли не было столь трудным и желанным, как гребаные десять метров вглубь пещеры. Одними руками Мирэ удавалось тянуть себя к выходу, где ее ждал свет, вода и свежий воздух, потому и не было даже мыслей о каком-то отдыхе или перерыве. Страшась, что ливень может в любой момент закончиться, девушка подключила и ноги, отталкиваясь ими от выпирающих камней.       Первые цвета воспринялись сетчаткой глаза очень болезненно и вынудили Мирэ сильно зажмуриться, чтобы не ослепнуть от такой резкой перемены. Белые пятна застилали зрение, но даже это не остановило движение, и девушка вновь наощупь продвигалась вперед. Медленно, с опаской, она в прищуре разглядывала смазанную картинку, пока глаза привыкали к контрасту.       Уже на поверхности, до которой добиралась мучительно долго, Мирэ без раздумий свалилась спиной на мокрую землю и, прикрыв глаза, с наслаждением ловила каждую капельку дождя пересохшими губами. Мирэ пролежала так немыслимо долго; вся одежда промокла до ниточки, тело увязло во влажной почве, а баланс воды в организме значительно повысился. Ей было плевать на все, когда чувство жажды ощутимо отступало назад, вдыхая порцию жизни в девчонку.       Прикрыв глаза от дождя измазанной грязью рукой, она огляделась по сторонам, чтобы понять где находится и как оказалась в этом месте, а самое главное — сколько прошло дней с ее падения в обморок. Судя по серому небу, отдававшему тьмой на западе, это было очень раннее утро. Обтерев руки о штаны, Мирэ в полумраке пыталась разглядеть свои ладони и спустя пару минут мысленно выдвигает догадку, что прошло не более трех-четырех суток ее пребывания без полного сознания.       Все оказалось не так страшно, как ощущалось в эти дни, которые тянулись, словно недели во тьме. Нервная система играла злые игры с сознанием девчонки, растягивая минуты в часы, а дни в недели, пробуждая ее каждый час для попыток подняться.       В то утро она так и пролежала на голой земле под медленно стихающим дождем, пока он не закончился и солнце вновь не вышло ближе к полудню. Благодаря такой порции воды появились силы встать на ноги и сдвинуться с места в поисках чего-то съестного. Нечеловеческие усилия приходилось вкладывать в каждый шаг, чтобы не шлепнуться на землю и не отключиться вновь, хоть Мирэ постепенно и обретала контроль над телом.       Тогда находка безымянных ягод оказалась благодатью свыше спустя каких-то два часа скитаний. В тот самый миг обнаружения она разом почувствовала весь накативший голод, который прежде не замечала из-за остальной боли, но это уже не имело смысла, когда лишь пара шагов отделяла ее от пропитания. Она поглощала плоды как не в себя, совсем позабыв о том, что желудок мог совсем нерадостно отозваться на такое быстрое пополнение. Все былые знания о выживании отодвинулись на задний план стоило ей остаться наедине с природой. Ей плевать.       Хотела бы она провалиться в сон прямо под этим кустарником, как внимание ее привлекли сторонние звуки. Все бы ничего, но надежда на стаю каких-нибудь куропаток разгорелась в ней небывалой мощью, а рот тут же наполнился обильной слюной, когда на языке призрачно ощущался вкус жареного мяса. И тогда она пошла на зов своего голода, даже не допуская мысли, что это мог быть большой и опасный хищник.       И лучше бы это оказался именно он, ведь последующее открытие вынудило девчонку статуей прирасти к земле в страхе пошевелиться. Люди. На мгновение она в глубине души подумала и даже захотела, чтобы это были соратники с Эридиана, выдвинувшиеся на ее поиски, но все оказалось более невероятно. Она наткнулась на самых настоящих землян, лица которых закрывали маски или же боевые раскрасы, наводящие еще больший ужас, вкупе с массивными орудиями.       Сердце никогда не стучало столь громко, отзываясь безумным рокотом в ушах. Она дрожала подобно листьям на деревьях, что в этот миг разлетались от порывов ветра и своим шелестом лишь добавляли драмы обстановке. Кровь отхлынула и лицо приобрело еще более болезненный вид, чем раньше, выдавая ее белизну на фоне темной коры дерева, в которое она вжалась, надеясь слиться с ним воедино. И вновь чувство, когда мир останавливается, и каждая секунда длится вечность, оттягивая самое страшное.       Мирэ ждала, когда дикари уйдут в любом из направлений, чтобы побежать в противоположное. Слушала их шаги, боясь обернуться и быть пойманной с поличным, но готовилась к безустанному бегству, беспокоясь за свою шкуру. Выждав несколько минут, она срывается с места, будто и не чувствовала усталости из-за лежачего несколько дней положения. Сломя голову несется и только успевает следить за различными выступами под ногами, вовремя огибая их.       В мгновение ее сердце пропускает удар, а телом завладевает паралич, когда до слуха доносится душераздирающий крик на расстоянии километра. Женский вопль эхом прошелся по округе и не оставил Мирэ безучастной. Стоило прибавить скорости, уносить ноги как можно дальше, но внутрь забиралось смятение, твердившее об обладателе голоса. Она понятия не имела насколько далеко убралась от лагеря, но точно была уверена, что вероятная жертва девчонка совсем юного возраста. Не хотелось думать о плохом, поэтому она продолжила свой небыстрый бег без остановки.       Превратность судьбы, не иначе, ведь не прошло и нескольких минут, как за спиной послышались сопутствующие крики и странный боевой клич, очевидно, от землян. Следом за ее одиночным бегством шла настоящая погоня, охота на людей, если можно так сказать, но ноги от усталости совсем путались, а не до конца восстановившееся состояние сбивало дыхание в кучу.       Разум временами мутился и Мирэ уже теряла очертания окружающего мира, а мешанина звуков вокруг усугубляла ситуацию до безвыходной. Она чаще запиналась, выискивая опору в каждом встречном дереве, уже не так сильно полагаясь на свои ноги. Готова была нырнуть в любую яму, лишь бы остаться незамеченной.       Вот только во всей обстановке незамеченной оказалась не она, а подлая, отвратительная ловушка земных обитателей, разорвавшаяся сразу, как только Мирэ сделала неосторожный шаг. Краем глаза, оставшейся концентрацией удалось уловить летящие стрелы прямо ей в грудь. И тогда она поняла выражение: «вся жизнь перед глазами пронеслась». От беззаботного детства на корабле в окружении друзей и полноценной семьи, до выживания в дикой природе, находясь всегда на волоске от смерти.       Ее утянуло в сторону, противореча всем законам физики и земной гравитации. Она не успела об этом подумать, как ногу пронзила немыслимая боль от одной попавшей стрелы и крик тут же начал подниматься от груди к глотке, пока на глаза упала плотная пелена. Это было ужасно, никогда ей не было так адски больно, но разрывающаяся плоть и упирающаяся в кость стрела оказалась совсем не тем, к чему ее готовила жизнь лекаря на корабле.       Ужасы ее на этом не окончились и даже не успев пискнуть от боли, ее заколотил животный страх изнутри, когда искаженное паникой лицо схватила большая — огромная — рука, не дающая и звука издать. Прямо над ней со злым черным взглядом нависал человек, что крепко закрывал рот одной ладонью, а второй удерживал плечи, чтобы и шанса на движения не было у безоружной девочки, что в разы меньше землянина.       Она обездвижено замерла, подобно зайцу на встрече с волком, оцепенела от макушки до кончиков пальцев, пока из панически раскрытых глаз стремительно хлынули слезы. Даже разглядеть человека не получалось из-за отчаянных рыданий. Ни о какой боли в ноге Мирэ уже не думала, потому что смерть теперь не в какой-то стреле, а в этом дикаре.       Отчаянно мотая головой сквозь жалостливый скулеж, девчонка надеялась отсрочить участь; хотя бы на минуту оттянуть страшный исход. Слезы заливались уже ей в уши, а землянин все бездействовал, словно наслаждаясь предсмертной агонией в этой игре со смертью. Она и пощады вымолить не могла, даже если бы ее отпустили, потому что задыхалась от страха и судорожных рыданий.       В отдалении вновь эти крики и гомон, на который Мирэ не реагировала, в отличие от ее держателя, что сразу вытянул шею из-за пригорка, вглядываясь вдаль, где полным ходом идет развитие событий. Осмелев на жалкое мгновение, Мирэ словно пулей прошибает сознание, и она возвращает сосредоточение на место. С силой кусает обидчика за руку и в эту же секунду выбирается из-под его тяжелого тела в немощной попытке сбежать.       Как и ожидалось, не успела и пяти шагов сделать с простреленной ногой, оказалась вновь схваченной. В этот раз она собиралась закричать уже для привлечения внимания, и пусть даже если ее услышат другие земляне, она хотя бы выкроит момент растерянности. Тяжелая рука опять накрыла ее рот и почти зажала нос, перекрывая все доступы к кислороду, отчего следом замедлилось и дыхание.       Дикарь рывком утянул девушку в сидячее положение, словно призывая к пристальному вниманию куда-то вперед. Несостоявшаяся беглянка, укрываемая широкими плечами казалась незаметной во всей этой суматохе, да и землянин не пытался ее прикончить. Пока что.       Внимание привлекло движение впереди и через секунду все внутренности сжались в один запутанный жуткий комок. В лесной чаще безудержным неосторожным бегом неслась девушка из лагеря. Из ее лагеря. Она не помнила имя девочки, не знала даже кто она, но сомнений не было — она с Эридиана. Даже с такого расстояния отчетливо виднелся ужас, поселившийся в детских глазах, в которых больше никогда не будет того задора, что еще мог плескаться в глубине зрачков до этого дня, потому что гигантское копье разом пробило хрупкую грудь и оставило мгновенно омертвевшее тело лежать в неестественной позе.       Растерянность окутала с новой силой и Мирэ так и замерла на одном месте не в силах шелохнуться. Вот так жестоко и бесславно оборвалась жизнь обычного ребенка, который только вкусил свободу после консервной банки. Последующие крики она не могла разобрать, но среди них, казалось, был голос, которого она не так давно страшилась. Чонгук. Во время бунта он так на нее сорвался, уничтожил своими словами и с обвинительными криками втоптал в землю, что она не забыла бы его голос даже на старости лет.       Раскатистый вой оглушил юную девушку прямо над ухом. Она даже не успела подумать о том, чтобы рвануть на встречу каким-никаким товарищам. Пораженно обернувшись, видит своего то ли мучителя, то ли спасителя, трубящим в рог. Какой-то особый сигнал был дан дикарям, и они сразу же прекратили окружение подростков, срываясь со своих мест, как по команде.       От пережитого стресса она вновь потеряла сознание слишком резко и неожиданно. Пробуждаться совсем не хотелось и Вселенная, казалось, услышала ее мольбы, забирая в темноту надолго. Мирэ пребывала в бреду. Весь организм пронизывало тысячами игл, не жалея юное изнеженное тело. Ее словно окунали в лаву, а после бросали в ледники и так по кругу бесчисленное количество раз. Она то задыхалась, то захлебывалась собственной кровью, гранича близко со смертью. Это был яд.       Ужасная пытка длилась непомерно долго и закончилась только спустя неделю мучительной агонии, когда что-то извне влияло на ее организм. По ощущениям же казалось, что каторга длилась вечность, когда она хоть и была без сознания, но все чувства передавались по нервным каналам прямо в голову, отчего она теряла рассудок и связь с реальностью. За эти дни Мирэ прошла все круги Ада несколько раз, подвергаясь истошным воплям исключительно в своей голове.       Под конец своего отравления она все же начала улавливать происходящее снаружи своей темницы в виде черепной коробки и вдруг поняла, что все это время находилась не одна. Временами на лбу чувствовалась тяжелая рука, что проверяла температуру, когда крупные испарины облепляли все лицо или же наоборот кожа сохла и лицевые мышцы подрагивали от накатившего озноба. Два раза в день, вероятно, утром и вечером, она чувствовала холодные компрессы из мокрых тряпок, что сбивали лихорадку и не давали ей свариться из-за собственного жара. С какие-то дни она из отдаления сознания понимала, что ее то пытаются пробудить от бреда судорожными толканиями, то насильно вливают воду, когда вместо дыхания она начинала хрипеть пересохшими губами. Она все чувствовала, но никак не могла очнуться.       Физические ощущения также не ускользнули от ее беспамятства. На фоне всех мышечных недомоганий особенно остро выделялась жгучая боль в бедре чуть выше колена. Как Мирэ помнила — именно в это место ее пронзила стрела. Однако, страдания не были такими болезненными, как она страшилась и, похоже, ее спаситель залатал ранение, чем спас ногу. А может и жизнь.       Второе пробуждение далось менее тяжело, но более болезненно. К счастью, глаза удалось раскрыть сразу и не пришлось терзать себя ужасными предположениями, тратя нервы на переживания. Она вновь в пещере. Разочарованный вдох разрубил тишину среди каменных стен, стоило ей узреть скалистое окружение вокруг себя. Теперь Мирэ все видела, потому как поблизости стоял большой факел, одновременно освещающий пространство и согревающей ее среди промерзлого камня.       Изучая глазами пространство, Мирэ не без труда приняла сидячее положение, исследуя каждый сантиметр заинтересованным взглядом. Разрисованные белой известью стены привлекли внимание, походя на свои палеотические прототипы с большей детализацией. Хотела бы она разглядеть все более подробно, но свет никак не доставал до окраин широкого ущелья и терялась целостность. Следом она заметила складирование какого-то мусора, на первый взгляд, но, внимательно разглядев, поняла, что это уцелевшие предметы из прошлой жизни человечества, так хорошо сохранившиеся спустя сотню лет. Оказывается, все легенды про бессмертный пластик все же правдивы, и он пережил ядерную катастрофу.       Мирэ была так поглощена изучением, что не успела вовремя заметить и среагировать на шум приближающихся шагов, эхом отбивающийся от стен. Незнакомец вошел в часть пещеры почти незаметно для девчонки и напугал своей внезапностью. И хотя она осознавала, что только он мог позаботиться о ней, вытягивая из лап смерти, страх и осторожность по отношению к землянину все еще присутствовала.       Отползая назад, Мирэ уперлась спиной в скалу и безостановочно следила за каждым движением. Землянин совсем не удивился пробуждению небесной девчонки и такой скорой враждебной реакции на его появление. У нее не было ничего, чтобы как-то обезопасить себя. Даже жалкой палке в такой ситуации была бы рада, но и ее не находилось рядом. С Мирэ оставалась только вера в лучший для себя исход, при котором ее не подвергнут мучительным пыткам, иначе зачем еще ее спасать.       Заметив смятение пугливой девчонки, землянин сразу остановился и не смел сдвинуться ни на шаг. Он на расстоянии протянул руку, показывая, что безоружен и при нем находится только железная кружка, так необходимая пробудившейся. При виде сосуда с жидкостью горло разом зажгло, словно Мирэ пришлось выпить раскаленное стекло, и рука сразу же сдавила гортань, чтобы не было так больно.       Без резких движений, человек присаживается и ставит стакан с глухим стуком на землю. Смотрит с интересом, ожидая действий теперь с другой стороны. Мирэ также не смеет отводить взгляда, наконец, разглядев лицо парня, что ненамного старше. Юноша имел довольную яркую внешность, с запоминающимися чертами лица, но в груди Мирэ ощутила опасное предчувствие, стоило взглядам пересечься.       Глаза парня были пустыми. Это было красивое, но мертвое ночное небо, где нет ни тепла, ни холода; ни света, ни тьмы. Такую бездонность она не могла даже сравнить с чернотой глаз Чонгука, хотя раньше всегда казалось, что у того преступника нет ничего человеческого. Оказывается, она ошибалась и именно сейчас она смотрит в бездушную пустоту, через которую невозможно ничего разглядеть за оболочкой.       Несмотря на внутренние предупреждения, она рьяно тянется за водой и за секунду опустошает ёмкость. Блаженно прикрыв глаза, смакует сладкую жидкость, запоминая все драгоценные капли. Мирэ с детства знала, что вода — кладезь жизни, но даже и подумать не могла, что уже какой раз та становится ее последним спасением, когда, казалось бы, падаешь в объятия костлявой.       — Спасибо. — с ужасным хрипением молвит искреннюю благодарность и пугается этого загробного скрипения, вырвавшегося из ее рта.       Мирэ уже и не помнит, когда последний раз использовала свои голосовые связки, ослабшие за столько дней, если не недель. После смерти Чонина ей не с кем было говорить и последняя беседа была в тот злополучный день, когда она прощалась с безымянной могилой своего лучшего друга и покидала лагерь. Во время скитаний ей не с кем было вести разговоры, да и опустошение никак не заполнялось чем-то хорошим, а потому она в безмолвном настроении пересекала леса. Все остальное время она находилась без сознания или обезвожена.       Человек напротив хмуро свел брови к переносице, словно пытаясь уловить смысл сказанного. Он все продолжал разглядывать незнакомку, пока та оставалась в сознании и не впадала в конвульсии, как все прошедшие дни. Землянин никак не отвечал и Мирэ предположила, что он, похоже, даже не понимает ее и им не суждено выйти на вербальный контакт. Она захотела удостовериться в этом, а потому отпрянула от стены и мелкими поползновениями немного сократила расстояние под пристальным взором.       — Спасибо, что спас меня и помог оправиться. — едва слышно произносит каждое слово, но не теряет отчетливость, чтобы собеседник расслышал ее. — Мое имя — Мирэ. — губы трогает незаметная осторожная улыбка, которой она хотела расположить землянина на разговор. Тот слушал ее, словно понимал сказанное, но даже так не рвался вступать в беседу и тугое молчание продолжалось. Склонив голову, Мирэ попыталась заглянуть в темные глаза под длинными волосами, что в некоторых участках спадали аж до плеч. — А как тебя зовут? Ты понимаешь меня? Ты можешь говорить?       Слишком не вовремя Мирэ включила свою любознательную напористость и как только ворох вопросов полился наружу, землянина как на мине подорвали, и он резко поднялся на ноги, заставляя девчонку отползти обратно. Из-под тяжелых век на нее смотрели бездонные зрачки, не сулящие ничего хорошего и в голове тут же пронеслись тысячи проклятий за свою несдержанность. Снова.       К ее счастью, дикарь не причинил вреда. Хотя по его виду казалось, что он одной рукой размажет девичье тело по стене и лужи не останется. Незнакомец ушел. Ушел, оставив ее одну в каменных стенах на растерзание собственным кошмарам.       Мирэ готова была взвыть от этой неизвестной и страшной участи затворничества, как какой-то зверек в темной клетке. Ей боязно, но и сидеть на месте, жалея себя, она не станет, а потому поднимается на неокрепших ногах и осторожно идет к единственному выходу. Не сделав и пары шагов, чувствует на своей ноге тяжесть, что до этого не была обнаружена из-за вереницы происходящего после пробуждения.       Оковы прочно закреплялись на больной ноге, вызывая высшую степень удивления, перерастающую в страх, а затем в злость. Из нее вздумали сделать псину на привязи из какого-то любопытства. Это породило раздор в сознании, на которое мгновенно накатила истерика и Мирэ ничего не оставалось, кроме как скатиться по неровной стене в слезах.       Девушка столько всего натерпелась, испытала предсмертную агонию несколько раз, выбралась с того света и, вроде как, заслужила шанс на какое-то благоговение от судьбы, но та лишь насмехалась над ней, подкидывая более изощренные издевательства как над душой, так и над телом, пока разум уже перестал реагировать на все испытания.       В таком растерзанном состоянии она и отключилась, полагая, что лучше переживать боль во снах, нежели терзать себя наяву и ненавидеть жизнь снова и снова. В такие моменты легче не становилось и даже в непрекращающихся кошмарах она страдала, проживая самые темные моменты как в первый раз.       Больше землянина она не видела, он так и оставил ее на цепи в беспросветной пещере. И все же, как заметила Мирэ за недельное пребывание в мрачном месте, житель не желал ей смерти. Факел всегда мирно горел, согревая в каменных стенах, а всякий раз после пробуждения у входа стояла еда и вода, что не позволяла помереть с голоду. Но это совсем не то, чего она хотела. Страшнее смерти — только затворничество и неизвестность.       Поначалу было сложно соображать, находясь в состоянии, граничащем на нервном срыве, но спустя несколько дней такого существования мозги вставали на место, а истерия уходила на задний план. У Мирэ и впрямь оказалось все время мира, чтобы осмыслить прошлую и нынешнюю жизнь, обдумать будущее, которое зачастую было омрачено этим самым заточением.       Когда силы пришли в норму и руки перестали болтаться вдоль тела, как веревки, то она поняла, что еще может побороться за свою свободу, сбегая от угнетателя в закат. Все продуманные планы упирались в риски, угрожающие ее здоровью и жизни, но лучше она попытает удачу, чем продолжит бездействовать, как это было всю жизнь, приводя ее в конечную точку.       Нарочито громкий кашель вырывается из груди сразу, как только девушка слышит отдаленное движение в другой части пещеры. Актриса из нее никудышная, но и незнакомец не знает о том, как она выглядит, когда играет нужную роль, а потому есть шанс привлечь внимание. Мирэ задыхается, специально сдавливает себе горло, перекрывая дыхание, но не теряя сознание. Все ее врачевательские навыки пригождаются для пущей уверенности на благо спасения.       — Воз-дух… — дикарь оказывается в проеме и Мирэ с земли тянет к нему руки, пытаясь ухватиться, словно утопающий за тростинку. — Прошу.       Выглядела она и впрямь жутковато: раскрасневшаяся кожа под огненными бликами проявляла под собой вздувшиеся венки на лбу и шее, крупные капли пота россыпью мелькали на всех видимых участках, глаза навыкате с бушующим страхом вперились в незнакомца, ведь только он может повлиять на ее состояние. Рука отчаянно тянулась к горлу, расцарапывая кожу до ярких красных линий, с проступающей местами кровью, указывая землянину на причину недомогания.       Самым тяжелым оказалось достоверно изобразить конвульсии и припадки, от которых у нормального человека волосы на дыбы встанут. Мирэ везло с самого детства оказаться подле матери-врача, что без угрызений совести позволяла девчонке наблюдать порой ужасающие картины человеческих страданий. Хотя на деле, она лишь копировала приступ астмы и добавила парочку жутких кадров.       Мирэ слепо надеялась на задуманный порядок действий по оказанию первой помощи от землянина, благодаря которому и сможет плавно провернуть свою авантюру. Что-то ей подсказывало, раз уж он смог спасти ее от смертельного яда и выхаживал бессознательное лихорадочное тело в течении недели, то и с удушьем справится так, как она привыкла видеть за недолгую медицинскую стажировку. Главное не спасовать в нужный момент, иначе на нее снизойдет кара в лице дикаря.       Парень мгновенно оказывается рядом и рывком тянет Мирэ в сидячее положение, прислоняя ту спиной к камню. Сквозь заплывшие веки Мирэ подмечает мечущийся взгляд, что отчаянно пытается выяснить причину резкого удушения, осматривая побагровевшую кожу. Когда дыхание сменяется кровавым хрипением, а глаза безостановочно закатываются, то он уже не тратит время на размышления и резким движением вырывает из камня металлическую петлю, к которой цеплялись оковы, словно речь шла о какой-то сухой ветке, а не цепях.       Мирэ не успевает среагировать и привести свой план в действие, как оказывается в руках дикаря, выносящего ее из затхлой пещеры на свежий прохладный воздух. В тот момент ей даже притворяться не пришлось, ведь дыхание в самом деле перехватило, стоило рукам нагло протиснуться за спиной и под коленями.       Цепь волочилась с противным звоном по неровному камню и эхом отбивалась от стен слишком быстро и громко. Но не прошло и нескольких секунд, как эта пытка прекратилась, и землянин стремительно покинул свою обитель и вышел на свежую природную местность. Порывы ветра почти сбивали с ног, однако он не имел права даже шелохнуться, пока в руках находилась умирающая.       Усадив девчонку на выступающий камень, он вынудил ее согнуться пополам настолько, что тело легло на колени и кашель тут же разошелся с новой силой, заменяя хрипение. Тут же по спине словно грудой камней прошлись размеренные удары больших ладоней, от которых Мирэ, скорее, на тот свет отправится, чем ей станет лучше.       Пока незнакомец проводил свои махинации, которые хоть и были верны, но оставались излишне абстрактными для первой помощи, Мирэ на ходу импровизировала, так как изначальная задумка сорвалась. В промежутке между ударами она тянулась к лежащей у ноги цепи и бесшумно тянула к себе, чтобы ее никто не заметил.       Последние потуги оказались отличительно громкими, как сигнал, оповещающий об окончании представления. Под ногами у девчонки оказались крупные капли собственной же крови, которую она вызвала сильным прикусом щеки для большей театральности, но это не пугало. Страшили последующие действия, ради которых все и задумывалось, поэтому сейчас она собиралась с мыслями и заранее просила прощения у самой себя.       Переводя тяжелое дыхание, Мирэ не меняла положения и продолжала сверлить ботинки взглядом, сжимая в исхудалых ручонках тяжелую цепь. Взгляд ее мерно восстанавливался, а дыхание успокаивалось, хотя сердце в прежнем бешеном ритме отбивало под ребрами отныне из-за волнения.       У нее нет выбора. Сейчас или никогда, но она должна пересилить свой страх и освободиться. Зажмурившись, она в последний раз глубоко выдохнула, а после глаза ее потеряли всякий жизненный свет. ***       Погода менялась стремительно. Еще утром солнце опаляло землю и вынуждало тело покрываться мелкой испариной, а спустя какую-то половину дня небо заволокло темными низкими тучами, что норовили обрушиться на светлые головы. Ветер поднимался, раскачивая верхушки тонких деревьев, которые оставались последним оплотом для группы подростков, что выбрались на вынужденную охоту ранним утром.       Как и планировалось ранее, до начала бури бывшие преступники выдвинулись из лагеря для пополнения запасов еды. Кто-то проложил свой путь к реке для добычи рыбы, хотя в последнее время там и водилась одна лишь мелочь. Другие же пошли вглубь леса близ чужой территории для поиска какого-нибудь мяса, но и от них удача спешно отворачивалась, так как животные заведомо почувствовали опасность не только от людей, но и перемены в погоде уже пару дней кричали инстинктам зверей.       Осторожные размеренные шаги коротко раздавались в лесном пространстве, но почти сразу терялись в шуме неутомимого ветра и шелеста опадающих листьев. Две пары ног упорно продвигались вперед, в каждом движении чувствовалась твердость и жесткая непоколебимость, сравнимая, разве что, с наэлектризованной сталью.       Чонгук шел слегка на взводе, порой не замечая под ногами сухих веток или же мелких камней, отлетающих от твердой подошвы высоких ботинок. С самого утра у него все шло не так, как он хотел и это отражалось на самообладании, которое в последнее время стало подводить извечно сосредоточенного юношу. Внутри него как никогда раскачивалась надломленная выдержка, подобно ухудшающейся погоде снаружи. Лицо же темнело, как тучи, чего не получалось скрыть от спутника.       Пару часов назад, перед самым началом вылазки, на Чонгука коршуном налетели почти с десяток подростков, перепугавшихся еще не начавшегося шторма, и отказались от охоты, что вынудило его, как лидера, прибегнуть к устрашающим методам и манипуляциям. Вновь на него смотрели глазами, наполненными страхом, с примесью враждебности, но спустя столько лет подобное хотя бы не вызывало колющего чувства, как было на первых порах.       Свезло парню в том, что мимо проходила Сонми и заметила перепалку, а после доходчиво разъяснила ребятам о важности «мероприятия». Она, конечно, не воспринималась так грозно преступниками, как ее товарищ, однако, жути нагнала своими словами даже на безучастный слух лидера, намекая на скорую смерть от рук голодных друзей, если никто не добудет пропитания. Далее все было слишком скомкано для понимания Чонгука, но задумчивый длительный взгляд, которым его одарили и многозначительное молчание не предвещали ничего хорошего.       С той ночи они так и не пересекались до сегодняшнего казуса и не представлялся шанс для оценивания ситуации, но поведение блондинки, ровным счетом, ни о чем не говорило. В привычной манере она бы начала панически тараторить, попутно сбрасывая все смертные грехи на виновника, или же, в лучшем из вариантов, поддалась иронии, и они просто забыли о произошедшем, но ничего не происходило. Сонми оказалась слишком отстраненной, а на карте осталось слишком многое и это Чонгука очень беспокоило. Ему плевать, что она себе наплетет, но главное, чтобы медленно укрепляющийся союз не развалился из-за одного нетрезвого порыва.       Внимание резко метнулось вперед, на причину урагана в душе дочки Советника и Чонгук невольно сжал рукоятки автомата, пока палец нервно подрагивал на спусковой скобе. Ситуация вымораживала до скрежета зубов. Он задавался вопросом вот уже не одну неделю: почему же именно его друг? На месте объекта воздыхания назойливой девчонки мог оказаться кто угодно и Чонгук не пожалел бы этого несчастного, изгоняя из лагеря под любым предлогом, но присутствие Чимина в истории усложняло ее стократ.       Чонгук не был безвольным идиотом, да и альтруистом не прослыл, но Чимин занимал далеко не самое последнее место в его жизни. Как прошлой, так и настоящей. Он во многом ему обязан, тот не раз спасал его шкуру из разных передряг, сражаясь в Колонии с ним на равных, а порой и превосходя. Чон просто не мог поступить настолько по-скотски с тем, кого считал своим близким другом. Но он уже поступил так и не раз. Оттого сейчас тяжелее идти с товарищем рука об руку. И в голову тут же вбивались мысли о том, когда же он стал настолько внимателен и привязан к другим людям.       — Ты скоро во мне дыру прожжешь. — несдержанно подрывается Чимин, когда очередной раз чувствует на себе вколачивающийся гвоздями взгляд, от которого не скрыться и не сбежать. Он терпел уже не один час прожигающее чувство, но в мгновение оно стало особенно палящим. — Если так не устраивает присутствие плебеев, я могу поменяться с Шону и пойти к Хосоку. — взвинчено бросает юноша, закатив глаза, пока ноги сами по себе ускоряются.       Чимина напрягала вся эта ситуация, где из всех возможных напарников ему достался друг, с которым они уже с месяц обоюдно нагло и по-детски игнорировали и теперь вынуждены оставаться в такой серьезной обстановке. Чимин в целом не знал, чего ожидать от первой масштабной вылазки, от охоты в кругу людей, которым он не стал бы доверять свою жизнь, но почему-то ввязался в эту неразумную авантюру.       Упреки Джисона по-прежнему звучали отголосками на корке сознания, отчего ему становилось тошно и противно от самого себя за такое потворство. Тот оказался прав и чеканные слова обрушились на Чимина грудой льда, приводя сознание на место, где нет глупых обид и гордыни, а в ход идет трезвый ум и рассудительность. Ему все еще совестно за преданный взгляд, полученный от Розэ прошлым вечером, когда он изъявил желание присоединиться к системе. Чимину оставалось надеяться, что в скором времени, и она поймет, что при такой прихлебательской позиции с ними перестанут церемониться рано или поздно.       — Не распаляйся, как девчонка. — Чонгук накинул на лицо маску легкомыслия и поравнялся с напарником, когда узкая тропинка меж камней закончилась и переросла в относительно ровную лужайку, с редкими деревьями. — Все группы давно распланированы и сработаны, а раз уж ты объявился так внезапно, то иного выбора нет и теперь мы в тандеме. Или уже отвык от этого? — он не задумывал конфликта, но и на примирение не рассчитывал, не зная, чем подобное сулит для его плана.       — Ну да, ты же Сам-Чон-Чонгук, всегда в одиночку шляешься на диких землях. — Чимин раздраженно фыркнул и дергано повел плечом, будто избавляясь от надоедливого чувства, звенящего над ухом. — Мне хоть не заливай. — резкость речей поразительно отличалась от манеры собеседника, который, несмотря ни на что, оставался спокойным в своих словах и это в данную минуту бесило даже привыкшего товарища.       Положение дел до физического тремора раздражало Чимина, который невесть сколько ходил на нервах и даже не было возможности ни на ком сорваться. Самым лучшим исходом для него могла быть встреча с Сонми, где они бы полаяли друг на друга, выпуская накопившийся гнев, а после снова разошлись до пришествия новой волны. Но он пока не мог так поступить, когда чувства плескались через край и одно лишнее слово или действие могли отбросить его не просто к начальной точке, а совсем стереть всю нить их странной связи и никогда больше не подпустить друг к другу.       Тренировки с Розэ, как он уже понял, совсем не приносили результатов для его успокоения. Хоть физически и получалось себя измотать, чтобы после нагрузки свалиться беспробудным сном, но во время бодрствования голова никогда не пустела. В последние дни это так сильно заводило юношу, что он мог терять над собой контроль и останавливаться за мгновение до, казалось бы, неизбежного удара по противнице в спаррингах. К его счастью Розэ обучалась и впрямь быстро, иначе пара сломанных ребер ей было бы обеспечено после их занятий.       Очевидно, он мог поругаться с Чонгуком, но это означало, что придется ступить в беспросветный туман, играющий против него и только удача спасет из безвыходного положения. Прежде они не ссорились, недопонимания между друзьями не возникало, ведь сходились во множестве мнений и поддерживали друг друга с самого начала. Теперь же они не рвались разбираться в насущных проблемах, отбрасывая те в ненужный ящик, в котором никак не получалось навести порядок, но первым пойти на это никто не решался.       — В целом, так и есть. — Чонгук крепче сжал автомат в обеих руках и перевел взгляд вперед, вглядываясь в бескрайний лес, хотя теперь целью их вылазки уже явно была не охота. — Только вот… я должен был идти с дочкой Советника, как с опытным стрелком, но раз ты пошел, то незачем подвергать ее риску.       Чонгук нарочно приплетал Сонми в разговор, действуя на вспыльчивого друга. Если уж он не мог расправиться с ним физически из-за человеческого фактора привязанности, а также разругаться в пух и прах, то будет действовать именно через девчонку. Выбор уже сделан и от своих слов Чон никогда не отказывался, даже если таким способом он потеряет верного соратника и близкого человека.       — Давно такой заботливый стал? Даже о друзьях так не печешься, как о «привилегированной» курице. Вроде так ты ее постоянно называл? — Чимин так и брюзжал в ответ на спокойные речи собранного лидера. Внутри затаилась обида и злость на друга, на Сонми, на себя, ведь застрял в абсурдной ситуации и не мог отыскать выход. — Скажи-ка честно, Чон, ты уже во всех аспектах ваших отношений подмял ее?       Чимин останавливается и гневно смотрит на собеседника, чувствуя кроме прочих эмоций жгучую ревность, что отравляла трезвый ум и стирала связь между языком и мозгом. Мысленно он себя уже всячески корил за такой вопрос, потому что, откровенно говоря, не хотел бы знать всех подробностей, даже если бы они были. От чувств это его не избавит, но противоречий добавит, а их и без того хватало, разрывая его голову на разные части. Ко всему прочему, еще и себя возненавидит за потерю всякого самоуважения.       — Забавно… — останавливаясь следом, Чонгук окидывает товарища насмешливым взглядом, потому что ранее подобного не замечал. Чимин, конечно, отличается своей вспыльчивостью наравне с Сонми, но раньше он хотя бы думал во всех былых беседах. — Это на тебя так общение с Розэ влияет? Поймал синдром «главного героя» и теперь считаешь, что все происходит не ради, а вопреки твоему видению мира? — предвещая серьезность грядущей беседы, плечи машинально расправляются, а челюсть сильно сжимается, отчего желваки отчетливо бегают под кожей. Вся обстановка кричала о резко подскочившем давлении вокруг.       — Не переводи стрелки. Речь не обо мне, а о вашем цирковом тандеме, за которым непонятно что стоит. — Чимин кривит лицо, не желая разбираться в своих изъянах, на которые ему в лоб указывают и тут же идет в нападение. В смутном порыве он даже не заметил, как мастерски Чонгук ушел от вопроса, в глубине души отдавая благодарность за это.       — Этот «цирковой тандем», на минуточку, состоялся только из-за того, что ты, поджав хвост, побежал за доступной юбкой. — Чонгук стоит перед товарищем, заглядывая в лицо, чтобы разглядеть все доступные нити для выигрышного разговора. Не успевает Чимин и голоса подать, как брюнет врывается с новой порцией откровения. Зная о сострадательности собеседника, только так Чонгук сможет подействовать на его чувство вины и одолеть. Во всем остальном Чимин был почти непобедим. — Думаешь мне приятно было сотрудничать с Минхо, который стал настолько жалок, что половина его людей без сомнений переметнулись ко мне? Или считаешь, что Сонми может претендовать на роль человека, которому я смогу безоговорочно жизнь вверить? Они с самого начала лишь средства достижения цели и оба с этим безвольно и осознанно мирятся, а мне нужны сильные союзники и ты был в числе первых, но сбежал, когда речь коснулась твоей неоднозначной подружки. — Чонгук говорил размеренно, вдалбливая каждое свое слово другу в голову, давил на его честь и совесть, на их былую дружбу, где не было места глупым спорам и недовольствам.       — Все началось не из-за Розэ, а из-за твоего мания величия. — Чимин поравнялся и настойчиво противостоял лидеру, которого никогда не боялся, за что тот его и уважал больше остальных. Откровение могло бы сгладить углы их беседы, если бы Чимин не знал оппонента, как свои пять пальцев, и его временами двуличную натуру. — Я был цепным псом подле тебя, поддерживал все решения, даже если они были дикими и жестокими. Теперь из твоих уст все слова про союзников и напарников лишь пустой треп. Тебе не нужны напарники, ты хочешь окружить себя слугами. В Колонии ты требовал только уважения к себе и взамен давал ребятам опору или защиту, шанс на что-то стоящее после амнистии, а на Земле тебя как подменили.       — Отчасти ты прав. — поджав губы в тонкую линию, признает Чонгук истину, чем удивляет собеседника и лишает дара речи на мгновение. Ему необходим глубокий вдох, чтобы дать полноценный ответ и не перейти на эмоциональный тон. С недавних пор подобное стало сложнее контролировать. — Я и правда хотел получить абсолютную власть и не вижу в этом ничего плохого. Все так. Однако, стоило мне увидеть, как этот контроль над всеми перерастает в контроль обстоятельств над тобой, и ты ломаешься… После такого мозги сразу встали на место. — голос оставался беспристрастен и холоден, хотя ребра уже сжимались чувством стыда за такую проявленную немощность, отчего Чонгук невольно стискивал зубы. — Я оставил гордость, чтобы не сломаться, как Минхо, а ты, дружище, в этот момент сбежал, как и все остальные, хотя был нужен, как никогда прежде.       Чимин не знал, как ответить на такой серьезный монолог от друга, который редко с кем откровенничает, в особенности о своих слабостях. Добавляло проблем и долгое отсутствие их общения, потому что сейчас ему тяжело определить: взаправду ли все сказанное или искусно подобранные слова, что точно должны запасть в сознание колючим комком сомнений.       Чонгук же заметил перемену в глазах, что уже не смотрели с таким явным вызовом и отдавали неким замешательством, совсем несвойственным для его верного товарища. Чон лукавил, приукрашивал, переворачивал истину в нужное для себя русло, привыкший к скользкому образу, но только так он сможет закопать друга заживо под самобичеванием, чтобы не маячил перед глазами или же, во втором случае, Чимин переметнется к нему, но будет лишь физической единицей.       С трудом сдерживая себя от грустной усмешки, Чонгук поджал губы и увел взгляд в сторону. Судьба откровенно над ним смеялась, иначе как объяснить, что одного товарища ему пришлось недавно выгнать, а с самым близким другом приходится лицемерить и рушить крепкую братскую связь. В то время, как презираемая ранее девица удостоилась разглядеть его истинную личину и сейчас остается единственным человеком, с кем он мог бы без излишних предостережений взаимодействовать.       — Проблема лишь в том, что ты не оставил ни гордость, ни жажду власти. — все же восстановил цепочку диалога Чимин, после затяжного молчания. Юноша отошел на пару шагов назад и взглянул на друга одним из своих самых пронзительных и честных взглядов, какие давал лишь близким людям. — Ты говоришь складно и это могло бы подействовать на кого угодно, но я знаю тебя, как самого себя, Чонгук. Наша дружба закончилась в тот момент, когда тебе в голову взбрело командовать в открытую, не прикрываясь доверительным отношением. — глаза блондина сузились в опасном прищуре, стоило уловить напряженное дерганье лицевых мышц, когда зашла речь о дружбе. — Ты сам все просрал и теперь просто хочешь спихнуть вину на меня, на обстоятельства, на Розэ, но никак не принимаешь и своих косяков.       — Я только и делаю, что признаю свои ошибки каждый день. — голос заметно похолодел, очерствел, как и взгляд, ставший еще темнее. Слова Чимина определенно задевали Чона. Его близких людей можно по пальцам одной руки пересчитать, а тут, друг говорит настолько неприятные вещи. — Но я признаю их молча. Анализирую и исправляю, а не рыдаю девчонкам в грудь, сбегая от своих обязанностей. — и снова ложь. Иногда он позволял себе дать слабину и в легкомысленной форме вбрасывал какие-то фрагменты в разговорах с напарницей, которая беспристрастно давала свое суждение. — За мной множество косяков, например, в одиночном управлении сотней малолетних отморозков, в общении с людьми и в смертях детей. Джексон был в петле из-за меня, Кайли не спас, троих наших убили земляне, а я просто ничего не мог сделать, как и тогда при бунте. А после, да, я просрал друзей и теперь якшаюсь с неопытной девицей и сопляком. — с каждым предложением голос невольно повышался, выдавая истинное состояние брюнета. Он не полностью смирился со своими проколами и сейчас самое время выдать кому-то эти переживания, кто в самом деле знает его. Несмотря на внутренние скитания, взгляд его по-прежнему оставался тяжелым, но с новыми предложениями наполнялся обидой от несправедливости и хотелось выплюнуть эти слова в лицо, поэтому он медленно сокращал расстояние. — Или мне стоило забить на все и вести прежний образ жизни, чтобы быстро, но зато свободно сдохнуть? Поступить как ты и трусливо сбежать от реальности, кувыркаясь посреди леса с девчонкой? Ты же знаешь, мне это труда не составит, если отбросить все то, что я пытался сделать за месяц твоего отпуска. Знаешь… — мысленный предохранитель треснул и сейчас на лицо Чонгука не предвещало ничего хорошего. Опасная и давно забытая ухмылка с черным блеском в глазах были самым сильным оружием в руках юноши. ­– Сомневаюсь, что твоя принцесса мне откажет, когда все же примет правду, что вы с Колонийской шлюшкой во всю трахаетесь на лесной опушке. Эти слухи ведь давненько гуляют по лагерю, и она к каждому из них прислушивается, поэтому не сегодня завтра сама прибежит.       Чонгук и сам не понял, как обида за свою оставленную персону в веретенице происшествий переросла в ядовитый гнев в сторону Чимина. Он включил ту самую свою личность, которую ненавидел каждый, кто хоть однажды узрел и, тем более, стал ее целью. Именно таким приемом он и оттолкнул Розэ, почти сломав девушку и пустив трещину в ее дружбе с Сонми, а теперь и друг попал под горячую руку.       Страшная, по истине пугающая ухмылка отразилась на губах оскалом, сопутствующим всем последним словам. Это была прямая угроза, настоящее запугивание, но так и не ясно, что послужило причиной этого гнева. Даже сам Чонгук уже не понимал, за что атакует и шантажирует друга и для чего показывает свои возможности, потому что на деле это не принесет результата никому. Все станет только хуже.       Он является отличным психологическим тактиком, предвещая действия на несколько шагов вперед. Однако, сейчас к этому распознавательному компасу словно поднесли мощнейший магнит собственных эмоций и сломали к чертям весь механизм, раскручивая стрелку до скорости вертолетных лопастей. В моменте захотелось, чтобы Чимину стало также отвратно, как и ему, когда приходилось отдуваться за всех, пока тот разлеживался на лужайке. Ни о какой дружбе уже не могло идти и речи, поэтому единственным рычагом давления в его руках оставалась именно Сонми, которая уже больше чем на половину была под его властью, а не в болоте чувств к Чимину.       Негатив разрастался не только в Чонгуке, но и Чимин мгновенно вспыхнул яростным факелом. Проблема лишь таилась в том, что если Чонгук был идеально контролируемым огнеметом, что наповал сносил врага выстрелом, то Чимин представлял собой извержение вулкана, влекущее за собой пожары и землетрясения, которые никогда за всю историю человечества полностью не были подконтрольны людям. Настоящее природное бедствие и Чонгук стремительно навлекал на себя эту катастрофу.       Чимин словно в беспамятстве со всей дури проезжается по надменной роже бывшего друга и стирает грязную улыбку, за которой не таилось ничего доброго. Он знает, что нельзя позволять этому необузданному гневу вырваться наружу, ведь однажды такое уже повлекло за собой череду мрачных последствий. Но он не может.       Чонгук задел абсолютно все, что беспокоит неопределившуюся душу. От их напряженного общения, до оскорбления Розэ и осквернения их дружбы; от упрека за бездельное длительное существование, до упоминания Сонми своим поганым ртом — Чонгук затронул все. Он оступился, когда затеял спор с тем, кто также знает его как облупленного, а ведь мог просто молчать или бросать какие-нибудь язвительные комментарии.       От сильнейшего удара Чонгука разом сносит с ног и тот валится на землю, подобно огромному дереву, вырванному с корнем. Большой шкаф и впрямь упал слишком громко. Чимин едва сдерживает себя титановыми оковами, чтобы не забить лидера до смерти собственными руками и не тащить на сердце еще больший груз, чем был с ним последние годы. Но он очень хочет преподать урок тому, кого считал другом и почти авторитетом долгое время. Теперь же, Чонгук пал ниц перед ним со своей высоты правления и болезненно кряхтит, прижимая руку к лицу. Похоже, Чимин одним бесцельным размашистым ударом сразу же выбил челюсть.       — Поднимайся. — не успевая дышать от нахлынувшей ярости, цедит сквозь зубы Чимин и смотрит свысока убийственным взглядом. Он не позволял себе вновь сорваться на лежачем дезориентированном противнике, поэтому ждал. Терпение ускользало сквозь пальцы. — Вздумал вести свои скользкие игры против меня и не испачкать при этом рук?! — мгновенно срывается на крик блондин и приближается к Чонгуку, хватая за ворот куртки и гневно встряхивая, чтобы привести в сознание. Чимин замечает медленно фокусирующееся внимание на себе и рывком поднимает того на ноги, хотя и держится он только благодаря злобной хватке противника. — Ты, вероятно, забыл о том, друг мой, что тебе не тягаться со мной. Я сильнее тебя. Я злее. — настала очередь Чимина разносить по округе ужасающе темную ауру, что подавляла даже волю непоколебимого Чонгука. Он вновь стал тем, как о нем шептались за спиной. Убийца и садист. — Посмеешь ее тронуть или слово лишнее сказать, если хоть пискнешь в ее сторону, то я не посмотрю на годы, как оказалось, дешевой дружбы и сотру тебя в порошок. Тебя и всех прихвостней. Если посмеешь хоть на мгновение объявиться между нами, то готовь могилу.       — Забавно, — болезненная усмешка окровавленных зубов медленно перерастала в смех, схожий со срывом, потому что Чонгук разом осознал последние минуты, когда на него нахлынул морок. Сегодня точно не его день. Остервенело оттолкнув от себя Чимина, он качнулся на ногах, но все же устоял. Стоило немыслимых усилий вправить своими руками челюсть на место, а после взглянуть вперед чудовищно пустым взглядом, сплевывая кровь. Если он решил что-то сделать, то делает до конца и если терять, то потеряет все, а уж потом разберется. — Тогда добавь в этот список и Розэ, умник. Или что? Храбрости не хватит «стереть в порошок» эту лахудру? — Чонгук не зря так долго скрывал произошедшее неделями ранее и все для этого момента, разнося в щепки хлипкую дружбу или что-то большее, о чем те не распространяются. — Или ты настолько ослеплен ее примитивным обаянием, что не заметил ничего? — Чимин молчал, ожидая, когда этот отчаявшийся закончит, но все же насторожился и незаметно подался вперед, чтобы не упустить слов. По поведению, похоже, что Чон не собирается лгать. — Ох, понимаю, я тоже поддался ей, почти попался на крючок, оставляя ради нее свои принципы, но вовремя одумался. Из тебя вьют точно такие же веревки, какие и за мной плелись довольно приятным грузом.       — Ближе к делу. — Чимин старался пропускать мимо ушей, но все же удивился тому, что его бывший товарищ говорит о Розэ в подобном роде. Раньше любая связь, кроме физической не возникала у лидера, а тут он практически признавался в ином.       — Нет никакого дела, идиот. — Чонгук выпрямился, словно на построении, стоило отвлечь его от ворошения прошлого и тут же в голову потек ручей трезвых мыслей и здравых воспоминаний. — Эта лиса в овечьей шкуре знает, что Сонми как самая последняя дура втрескалась в такого же дурака, вроде тебя, но даже ни на миг не прислушалась к моим предостережениям. — он уловил перемену во взгляде и тут же лицо озарила его фирменная надменная усмешка. — Я не желаю Сонми зла уже довольно давно, если ты не заметил. Но ведь ты заметил, да? Это тебя так и бесит. — Чимин лишь поджал губы, удерживая себя, чтобы не отвести взгляд, когда Чонгук озвучил истину. — Но мне плевать, сейчас не об этом, потому что мы оказались полезны друг другу в достижении целей, на самом-то деле. И я с самого начала видел все эти взгляды, вздохи-охи в твою сторону, поэтому ничего удивительного, что и ревность из-за Розэ была в ней. Мне не нужна истеричная и влюбленная девка под боком, которая, ко всему прочему, мысли в порядок привести не может из-за вашей парочки, кружащей всюду вместе. Поэтому я, по доброте душевной, открыл Розэ глаза и сказал, насколько же ее подруге неприятно от этой зависти. — если бы Чимин не был сражен новостями и прямым подтверждением взаимности, то вероятно заметил бы подвох в словах Чона, но все его мысли занимались другим. А Чонгук перевирал. Не во всем, очевидно, но свои намерения точно приукрасил. — Знаешь, что на это сказала твоя обожаемая? — Чонгук опасно медленно склонил голову вбок и насмехающимся взглядом оценил обстановку. Чимин все понял, но парень просто не мог упустить возможности забить последний гвоздь в эту крышку гроба. — «Сонми пусть смирится с этим». Вот она, твоя благоговейная, которой наплевать на всех, кроме себя и своей шкуры. А рано или поздно, она также оставит и тебя, когда перестанешь приносить пользу. Это было со мной, с Сонми, а ты следующий.       — Вся эта сказка все равно никак тебя не оправдывает. Ты по-прежнему самый последний ублюдок и слова мои остаются в силе. — Чимин поднимает с земли автомат, отброшенный в порыве гнева и относительно спокойно смотрит на подбитого брюнета. Не хотелось верить в его слова, но они казались настолько убедительными, поэтому о них он подумает в лагере, проведя наблюдение или напрямую спросит подругу.       — Может, я и ублюдок, Чимин, но хоть не скрываю этого. Люди знают, что я не пример для подражания или образец благодетеля, они видят это и понимают, что я могу сотворить что-то неприемлемое, как и любой человек в нашем положении. — полное успокоение сошло на Чонгука и теперь он говорил привычно отстраненным и холодным голосом, не подпуская эмоций. — Опасаться стоит не меня, а тихонь, которые улыбаются всем подряд, а в голове уже продумывают как свалить и не оставить за собой следов, подставляя кого-то. Не забывай, за что все-таки сидит Розэ, какой путь она прошла, чтобы достичь этого и кем воспитывалась.       Чимин не хотел как-либо отвечать на предвзятое напутствие лидера, даже на агрессивный выпад в свою сторону не среагировал, когда тот нарочно толкнул его плечом и ушел вперед, расставляя все точки в разговоре и в их взаимоотношениях. Он не понимал, стоит ли верить в слова давнего друга и как реагировать, если те окажутся правдой, чего он всем сердцем не желает.       Очевидно, если у Сонми и впрямь есть чувства не на уровне простой привязанности, то и ревность у той окажется самым злейшим врагом. Чимин это знал по себе. У самого голову сносит всякий раз, стоит скользкому слушку проскочить мимо, а общество других парней сразу воспринималось во всех негативных сторонах. В частности, из-за этого он и был резок по отношению к Чонгуку ранее, а теперь и вовсе будет держать под прицелом в самом прямом смысле.       Больше всего беспокоила именно осведомленность Розэ, насколько она была сведуща в эмоциональном диапазоне своей подруги. Рубить с плеча он не хотел, да и Розэ уже прикипела к сердцу и становилась его другом, но если все окажется как описал Чонгук, то предстоит серьезный разговор. В случае, если девушка понимает все и осознает то, как неоднозначно их воспринимают сверстники, сознательно не реагирует, тем самым порождая новую порцию слухов, то для Чимина это станет гнусной подсечкой. Но пока он понаблюдает.       Казалось бы, все преступники с Эридиана прошли столько испытаний судьбы, преодолели немало жизненных трудностей и даже сталкивались со смертью лицом к лицу, а все еще не могут совладать только с одной проблемой — с чувствами. Хоть некоторым из них уже исполнилось девятнадцать-двадцать лет, они по-прежнему остаются детьми без опыта и знаний.       Жизнь на корабле нельзя назвать сказкой, но они всегда находились под присмотром старшего поколения, которое позволяло подольше оставаться детьми, довольствуясь юностью. Попав на Землю, ребята осознали, что росли в тепличных условиях и все трудности наверху не входили в разряд глобальных, которые переменили бы их жизненные ценности. Оттого, сейчас все воспринималось ново и более ярко, чем могло бы, останься они в космосе.       Все хорошее и плохое воспринималось настолько близко, что порой голова шла кругом. И вот они уже не самостоятельные юноши и девушки, а мелочный сброд в пубертатный период, где гормоны управляют мозгом. Даже эта идиотская ссора двух друзей вызвана тем самым всплеском эмоций, что не получается держать в узде. И самое глупое во всем их разговоре — частое упоминание девушек, что прочно обосновались в головах и даже в сердце.       Постоянный стресс, множество раздражителей и смерть, ступающая по пятам от разных причин, словно давали отрезвляющие пинки, не позволяя остановиться и здраво подумать. Если на корабле их существование было серым и скучным; рутинный быт только давил на голову, то на Земле все они катились на смертельном аттракционе без всякой страховки и каждого обуревало множество эмоций. Для каждого из них на пути был обрыв, но никто не знал, в какой момент они упадут и что явится после, а потому пытались в этой жестокой, но живой суматохе успеть все.       Последующие часы прошли в ужасающем гробовом молчании, от которого у нормальных людей кровь в жилах бы застыла, окажись они в радиусе десяти метров. Когда третий час подходил к концу, то уже и сами парни вновь начали терять самообладание и терзаться мыслями о голодающем периоде в металлическом корпусе челнока. Это не печалило бы так сильно, не будь в числе сотни несколько младших ребят, что едва на ногах стоят в дни уменьшенных порций. В отличие от подрастающих организмов, старшие хоть как-то могут продержаться, главное, чтобы в доступе оставалась вода.       Погода словно ощущала настрой подростков, разгоняя ветер пуще прежнего. Казалось, порывы наклоняли уже не только молодняк и верхушки сосен, но и более крепкие деревья стали поддаваться стихийному буйству. По прогнозам с Эридиана сам циклон должен дойти до них только на следующий день после обеда, но даже сейчас непогода разыгралась так, будто желала отомстить вновь прибывшим людям.       Несколько раз звучала идея развернуться и направиться обратно в лагерь с пустыми руками, но эта задумка сразу отпала, стоило им связаться с другими группами, что блуждали по лесам в поисках зверья. Оговоренные ранее часы созвона прежде не нарушались, однако противный треск все же неожиданно коснулся сосредоточенного слуха и заставил поморщиться. Прерываемый шипением голос из-за погодных условий тут же получил свой ответ в лице недовольного лидера, готового лично завершить всю вылазку с неудачным исходом.       Пока Чонгук пытался настроиться на связь с ребятами, мучаясь с помехами, Чимин размеренными шагами блуждал по округе. По следам ботинок на рыхлой земле, вероятно, кто-то из их людей уже проходил в этом месте, либо же это они и были, когда наворачивали второй или третий круг по одному и тому же месту. Собственные следы разглядеть под ногами не составляло проблем, однако какого-либо намека на присутствие животных по близости не находилось и это выводило из себя их всех.       — Идем. — не прошел Чимин и десяти метров, двигаясь в сторону густых зарослей, как из-за спины стремительно вылетел Чонгук и едва ли не переходил на бег, весь встревоженный после переговоров.       Более не растрачивая времени на объяснения, парни двинулись в быстром темпе в сторону известную одному Чонгуку. Сколько бы Чимин не пытался достучаться до него, все слова с немыслимой скоростью уносились ветром в противоположную сторону. То ли юноша и впрямь не слышал чужого голоса из-за бурлящих мыслей в голове и выстраивания траектории пути, то ли нарочно игнорировал спутника, показывая где его место, как пешки системы.       Сам же лидер судорожно прокручивал в голове беседу с группой Кая, попутно вспоминая маршрут к злосчастному мосту, за которым на многие мили на восток прокладывалась вражеская территория, куда им даже смотреть не следует, если хотят остаться в живых. Вскользь он даже пару раз проклинал беспечных подростков в их идиотизме, раз решили приблизиться к опасной зоне и сейчас просят какой-то помощи.       Что-то не позволяло ему оставить товарищей в беде. Это уже была не жажда абсолютной власти, где каждый находится у него в услужении и из-за этого хочется сохранить побольше подчиненных; теперь парень ощущал ответственность за других людей и не мог себе позволить потерять даже одного из неполной сотни. Очевидно, он не откажется так скоро от своих привычек и слова из недавнего спора с Чимином во многом характеризуют его личность, но с каждым днем на Земле он медленно принимал все человеческие аспекты, которые до этого презирал из-за неведомых внутренних убеждений.       Выбежав через несколько минут на галечный берег, который знаком не понаслышке, Чонгук в паре сотен метров все же заметил мост и воспользовался им, как ориентиром и рванул в противоположную сторону, превозмогая гудение в ногах от многочасовой ходьбы ранее. Взгляд то и дело метался на другую сторону реки, предупреждая появление чужаков, вооруженных невесть чем. Эта осторожность вынуждала еще крепче сжимать автомат в руках и мысленно готовиться к тому, чтобы в любом момент открыть огонь.       Несколько силуэтов виднелось вдали и ребятам не составило труда разглядеть в них своих товарищей, к которым также по зову рации подоспела другая пара — Хосок и Шону. Четверо охотников что-то спешно и довольно громко обсуждали, вглядываясь в лесные заросли на другом берегу, пока звуки шагов не остановили эту перепалку.       — Какого хрена?.. — казалось, Чонгук терял дар речи с каждым мгновением нахождения на границе, но вот его внимание в отличие от других направлено совсем на другой объект, подпирающий собой дерево.       — Мирэ?! — глаза и упавшая челюсть Чимина выражали удивление настолько ярко и естественно, словно перед ними объявился призрак. Это ощущали все собравшиеся. — Ты разве не померла? — либо же тактичность сразилась наповал от шокирующей новости, либо свойственная чернуха в неподходящий момент проявила себя, но напряженное молчание лопнуло подобно разогретому стеклу, и каждый едва сумел сдержать себя от усмешки.       — Как видишь. — без особого энтузиазма пожала она плечами, отводя взгляд себе под ноги, на которых с трудом удавалось устоять.       Мирэ готова была встретиться с кем угодно и даже радовалась последние десять минут находке в виде малознакомых, но хотя бы знакомых ей ребят, чего нельзя сказать о скорой встрече с лидером. Разошлись они в последний раз на самой негативной ноте, о которой хотелось бы забыть, как и в целом тот день. На зло те события прямо сейчас вырисовывались перед глазами, а щека вновь вспыхнула, как от того удара.       — Прошли недели. Где ты была все это время? — Чонгук также помнил события бунта, но даже не стал принимать их в расчёт, ведь в те дни каждый из них поддался самым темным мыслям и не контролировал себя. Сейчас его подозрительный прищур оценивал состояние девушки и, наконец, остановился на крепко сжимаемой исхудалыми руками цепи. — Почему появилась именно сейчас?       — Не поверишь, но совпадение. — поспешила она тут же ответить на последний вопрос, зная о предусмотрительности недавнего знакомого. — Может, мы лучше поговорим в лагере об этом? Не стоит здесь оставаться. — взгляд метнулся в сторону откуда Мирэ со всех ног бежала совсем недавно, а после вознесся к чернеющему небу, с которого совсем скоро должен хлынуть проливной дождь.       — Кай, Шону, идите вдоль течения. Чимин, вы с Хосоком идите против. Метров двести-триста. Проверьте, чтобы за ней хвост не увязался. — не отводя глаз от измотанной повторяющимися днями в плену девчонки, отдал приказ Чонгук и тут же грубые шаги размеренно начали удаляться в разные стороны. Тихий писк послышался за спиной, словно кто-то хотел что-то сказать, но разом осекся, чувствуя тяжелую ауру. — Я помню про тебя, Ёрым. Прогляди через прицел тот берег. Про деревья не забудь. — Чонгук закинул на плечо свой автомат и скрестил освободившиеся руки на груди, расправив плечи. — Говори все здесь и сейчас.       Пока Чонгук устраивал буквально допрос, вытягивая из Мирэ рассказ о каждой минуте за пределами лагеря, чтобы исключить все возможные угрозы, другие охотники ушли на, так называемую, разведку.       Хосок поглядывал на друга с опасением из-за возросшего вокруг него панциря колючих игл, чтобы никто не лез с расспросами. Однако, Хосок не был бы собой, если бы отказался от своего предназначения «якоря» лучшего друга, хоть в последнее время это особо и не требовалось.       — За что ты раскрасил лицо Чону? — без всяких прелюдий стреляет точно в цель парнишка и следит за реакциями на совершенно простой вопрос. Допытать друга о причинах перемен утром у него не получилось, так как тот мастерски отмахивался, но теперь Чимин загнан в угол обстоятельствами и фактами на лицо.       — За дело. — бурча себе под нос, резко отворачивается Чимин и примеряется с оптикой, всматриваясь во вражеские земли. Он знал, что так просто тот синяк на пол лица и его содранную руку не оставят без внимания, но предполагал, что это будет кто-то другой, а не общее звено их компании.       — Я, конечно, понимаю, брат, что твои приоритеты за последнее время слишком поменялись, но разве это стоит того, чтобы бить друзей в морду, когда вокруг такая чертовщина творится? — Хосок смотрит с нескрываемым осуждением, поджимая губы и вскидывая брови, совсем как родитель, отчитывающий ребенка за серьезный проступок.       — Какие еще приоритеты? — слова были пропитаны раздражительностью и пренебрежением, таким свойственным юношескому бунтарству, только вот Чимин был совсем не в том положении, чтобы показывать свой характер. Не с тем он сейчас человеком, чтобы напяливать маску в надежде скрыться.       — Друзья, девушки, каждодневные тренировки. — беспечно вкидывает шатен и замечает, как медленно шаги останавливаются позади, из-за чего сам разворачивается и видит вопрос в глазах. — Прошел всего месяц ваших ежедневных «занятий», а ты за это время лишь пару раз с нами заговорил. Ладно. Мы дружно скинули это на твою зацикленность и чувства. Никто не лез к тебе. Но этот случай как прикажешь оправдывать? — Хосок вливал свои слова не просто в голову, чтобы Чимин над ними задумался, он их забрасывал в самую душу, лишь бы их восприняли всерьез и прочувствовали каждой клеточкой.       — Порой лучше не лезть в то, чего не понимаешь, Хо. — Чимин был определенно задет и озадачен обвинениями друга. Того единственного человека, кто без труда может оказать такое влияние, что хочется все мировоззрение пересмотреть и зажить другой жизнью. — Наши разногласия с Чоном начались намного раньше и никого другого они не касаются. В том числе Розэ. — не желая спорить еще и с Хосоком, он продолжает путь, иначе друг точно докопается до истины и гнев вновь не получится сдержать.       — Если не я, то, кому тогда тебя на место ставить? — без угрызений совести, Хосок отвешивает смачный подзатыльник по светлой голове и смотрит с укоризненным, но самодовольным прищуром. От такого резкого наступления Чимин растерял весь запал и мог только глупо хлопать глазами, уставившись на друга. — Чего? Думаешь, что можешь так просто избавиться от меня? Не забывай, кто твою бедовую задницу из дерьма вытаскивал, а потом уже решай включать ли бычку. Если забыл, что такое настоящая дружба, то я твоей пустой башке с радостью напомню. — правильно подобранный настрой действовал именно так, как и задумывал Хосок изначально, а потому на его лихорадочную тираду Чимин невольно улыбнулся, сбавляя общее напряжение. — А теперь выкладывай, пока сам себя не закопал и никого другого за собой не потянул.       — Начнем с того, что Розэ мне не нравится. Не понимаю, как тебе такое могло взбрести в голову. — решив разобраться с самым очевидным, Чимин продолжил шаг и все же начал с щепетильной темы, предотвращая остальные домыслы. Тяжелый вздох не ускользнул от Хосока, но Чимин скидывал это на грядущую борьбу со слухами, которых, похоже, и впрямь много.       — Да ты бы хоть разок посмотрел на вас со стороны. Вы для всех уже сладкая парочка, гуляющая по лесам и обжимающаяся под каждым деревом. — не упустил шанса для подшучивания настоящий друг, обрисовывая ситуацию своими глазами. Легкий скепсис слышался между строк, но он привык доверять прямолинейным словам Чимина прежде и не изменит своего отношения теперь. — Поэтому я и удивляюсь. Ты же ведешь с ней себя так, как с девчонками, которых раньше обхаживал перед отношениями.       — Херня. Мы просто общаемся и тренируемся. Не более. — Чимин презрительно фыркнул и мотнул головой, потому как ни разу не нес подобного посыла в общении с подругой. Они, конечно, много времени проводят вместе, но никакой симпатией даже в зародыше и не пахнет. — Да и не в моем вкусе. Слишком уж она спокойная, а ты знаешь мой типаж лучше остальных.       — Тогда все еще проще, чем я предполагал. — не сдерживаясь от усмешки, Хосок прочерчивает в голове новый алгоритм действий друга и молча кивает собственным мыслям, пока тот вглядывается в прицел. — Ты никогда так рьяно не отстаивал отсутствие связи с девушкой, а значит дело в другой особе. В особе, которая очень уж близка с Чоном. Твоя ревнивая башка в такие моменты не просто подтекает, а прорывается и сносит все тормоза. — Чимин не мог ничего ответить, будто ему все тело парализовало от слов друга, которые он и так прокручивал последние несколько часов, ведь ударил-то он именно из-за Сонми, а не по другим причинам, хотя их было предостаточно. — Спасибо, что успокоил. Эта версия более логична и поведение свойственно такому дураку, как ты.       — Да катись ты. — дружелюбно толкнув крепкое плечо, Чимин напоследок оглядел оставшиеся метры, а после они синхронно развернулись, чтобы дойти обратно под более тяжелую тему для обсуждения. — Касаемо Чонгука и нашего общения, то можно на многое не надеяться. Каждый принял сторону, оценил ситуацию и о былой дружбе не может идти и речи.       — Ты это понял, сидя на отшибе? — повторно примеряясь с оптикой, нарочно безразлично отвечал Хосок, чтобы не спугнуть открывающийся ларец правды, который Чимин так не любит показывать другим.       — Во время бунта глаза открылись. Он изменился, корона стала больше и закрыла ему глаза, отчего он перестал различать друзей и прислужников. Считаться с чьим-то мнением? Нет. Возвышать себя над друзьями? Это он умеет. Я не хочу больше быть пешкой в чужих руках. На Эридиане этим насытился, теперь еще и от друга терпеть? — глубокий вопрос, не требующий ответа с тяжелым ощущением долетел до друга, который поначалу считал также, но после смог все оценить холодным разумом и принять правду и сторону того, за кем шел не первый год.       — А разве ты не изменился за это время? Или я? Другие ребята из всей сотни? Покажи мне хоть одного человека, который за эти недели остался прежним. — Хосок пристально глядел в сосредоточенные глаза, которым нужно прямо сейчас донести осознание, чтобы всем им жилось проще хотя бы друг с другом. — Ты говоришь об изменениях Чонгука, и это правда, он сильно изменился. Вот только меняется он в совершенно незнакомую нам сторону, и это уже не тот мародер, с которым мы летели в драки плечом к плечу в Колонии. Проводи ты чуть больше времени в стенах лагеря, то заметил бы, что он уже не так одержим идеей своего господства и отныне все его беспокойства только о нашем общем будущем и выживаемости людей. Да и произошедшее бунта лучше вообще забыть, потому что тогда все были не в себе, а Чонгуку фактически пришлось в одиночку со всеми справляться. Прояви к нему немного снисходительности и спокойно поговори. Быть может, еще не все потеряно.       Чимин размышлял над ответом всю обратную дорогу, но так и не смог подобрать что-то стоящее, потому как в голове творился настоящий хаос. Его своенравие и упертость не позволяли думать о примирении и уступках, гордыня слишком тверда, чтобы так быстро сдаться. Не хотелось допускать мысли о своем проколе из-за категоричности по отношению к Чонгуку, потому что и тот наломал немало дров в их общении за все время на Земле. Каждый в своей манере оступается, и никто не желает признавать вину первым.       Взгляд тут же приковывается к хмурому настороженному лидеру, который явно не обрадовался новостям, рассказанными бывшей пленницей. Сейчас Чимин точно не будет заводить беседу об их конфликте, слишком свежие раны доставляли немало проблем, а добавлять их к общей куче неприятностей он точно не рискнет так сразу. К тому же, помимо главного запутанного узла их взаимоотношений, Чонгук представлялся некой угрозой не только ему, но и Розэ, к которой оказалось слишком уж категоричное и даже негативное отношение. Про образовавшийся любовный треугольник он и думать не хотел, потому как и без лидера там черт ногу сломит.       — Слушайте, я не уверена, как много у нас времени. Лучше поскорее уйти отсюда. — беспокойство с большей силой росло в девчонке, которая не смогла пересилить себя и задушить насмерть своего пленителя и одновременно спасителя. — Он ведь может прийти не один.       — Так и нас немало. — подперев рукой подбородок, невзначай бросил Чонгук. Голова его разрывалась от порыва уйти в лагерь до стычки с землянами, и от желания наведаться к одиноко лежащему бессознательному дикарю для выведывания информации. — И оружие имеется. В случае чего, всех положим.       — Ты же не собираешься идти туда? — Кай, осведомленный историей чуть раньше остальных, понимал, о чем шла речь. Возмущение управляло его телом и наступательный шаг в сторону лидера нес в себе довольно ощутимое возражение. — Это самоубийство. Мы не знаем, что на той стороне.       — Она знает. — не уступал Чонгук, удивленный таким гонором юноши, который прежде не был столь разговорчивым. — Судя по всему, ловушки они убрали еще в прошлый раз. Либо же их было всего две.       — Или же Мирэ просто очень везучая. — подхватила нейтральную ноту Ёрым, которая еще помнила тот день и смерть близкой подруги. Ее бойкий характер мог бы встать на сторону Чонгука в этой ситуации из-за желания потягаться силами с местными, но вот руки никак не прекращали дрожать, стоило обернуться в ту сторону.       — В прошлый раз мы так же стояли и обсуждали пересечение реки. Это уже плохой знак и нам не стоит лезть на чужую территорию вновь. — осторожно добавил Шону, рассиживаясь на траве у края леса, пока велись дебаты. — Мы ведь никого из них еще не убили, а если перейдем с оружием, то выступим, как агрессоры.       — Выходит, они могут нас убивать, как дичь, и на цепь сажать, а если речь зашла о наших действиях, то это сразу война? — махнув в сторону Мирэ, чуть повысил голос Чимин, которого бесила подобная несправедливость. Вот кто-кто, а он только рад будет выпустить весь гнев на парочке землян, чтобы не задевать своих людей в порыве очередного приступа. — Может, увидь они наше оружие, то больше не рискнут лезть.       — И чем тогда мы отличаемся от этих дикарей? — Кай осуждающе смотрел на несостоявшегося коллегу, который должен лучше остальных помнить о всех историях войн до апокалипсиса. Уж им, как стражам правопорядка на Эридиане, с этой темой мозги сделали основательно и доступно объяснили о бессмысленных кровопролитиях. — Если сунемся туда, то это будет прямое объявление войны землянам. А их черт знает сколько. Это неразумно, Чонгук. — парень все же решил обернуться к лидеру, за которым стояло последнее слово, и воззвать к его осторожности. Смятение безустанно колыхалось в черных омутах, подобно свирепому ветру, заглушающему их голоса, но он все еще медлил с ответом.       — Нам нужны сведения, а землянин там один и без сознания. Это шанс. — все опасения от товарищей Чонгук осознавал и принимал, потому как они тоже беспокоили его голову, но с позиции лидера он искал выгоду, некий козырь в рукаве, если земляне будут угрожать.       — Это безрассудство. — Хосок молчал долго, выслушивая все мнения, пока в голове оценивал обстановку и их удачу. Теперь же, когда все собиралось в единую картинку, он решился подать голос. — Безумие и идиотизм, но если дело выгорит, то риск может оправдать себя в будущем.       — Херня все это. Если хотите — вперед. Я пас. — вскинув руки к небу, Кай раздосадовано мотнул головой, разбрасывая отросшую челку, а после подошел к Мирэ и протянул руку, чтобы помочь в дальнейшем преодолении расстояния. Но не успел он подойти, как очередное недовольство подобралось к горлу, и напоследок юноша обернулся со строгим взглядом. — За этот цирк Сон тебя бы за уши оттаскала, и ты бы пятками сверкал по пути в лагерь. Кретин. — выливая на Чонгука остатки своего негодования, Кай не скупился на выражения, заочно предсказывая действия подруги в их обстоятельствах. Он прекрасно видел их тандем и роль Сонми в этой парочке, поэтому спуска она не дала бы будь сейчас с ними.       — Больно много ты знаешь. — Чонгука не особо беспокоили слова какого-то проходимца, который для него не значит ровным счетом ничего, однако настрой значительно переменился на холодный после острой реплики. Ему и самому стоило думать так, как мыслит напарница, но когда на это указывает кто-то другой, еще и в подобном ключе, то это явно бьет по самолюбию.       — Уж побольше тебя и каждого из вас. — Кай оставил девчонку, которая едва на ногах стояла от усталости и даже не могла в спор влезть, а после подошел к остальным ребятам, что и с места не двинулись. — То, что ты хочешь сделать — неминуемая смерть. Неважно, сейчас вы помрете из-за ловушек и группы землян или позже, когда они решат пойти на нас войной несколькими сотнями, если не тысячами. Ладно, ты не понимаешь, но, Чимин?.. — шатен обернулся к товарищу и попытался достучаться, так как крупицы просветления все же блеснули в глазах на мгновение. — Ты ведь должен помнить все, чему нас учили. Неважно, на корабле или на Земле, сейчас или сто, тысячу, миллион лет назад. Людская психология неизменна, а история циклична. Если мы проявим агрессию, то получим в несколько раз сильнее и так по нарастающей начнем давить друг друга. Хотите вновь запустить механизм истребления человечества из-за своей глупой прихоти?       Вопрос повис в воздухе и заставил каждого из них задуматься над чем-то более серьезным, чем все, что было в их жизнях раньше. Отчаянная тирада Кая определенно должна возыметь эффект, он надеялся на это, чуть ли не молил всевышних, чтобы его послушали. Парень никогда не хотел войны, пытался искоренить любой негатив и препирательства в зародыше, потому и пошел в охрану на Эридиане, надеясь избавить их от жестокости. Сейчас его желание разрывало грудь. Настолько сильным и угнетающим оно было, что становилось физически тяжело.       Пока Чонгук взвешивал все положительные и отрицательные стороны идеи, все смотрели на него с ожиданием. В особенности Кай, что не отводил требовательного взгляда ни на секунду. Либо они вернутся все вместе, либо же новый раздор обеспечен и последствия его неизвестны никому.       — Эй. — полушепот Ёрым едва различался из-за сильного ветра и речного течения, а потому оказался услышан только близстоящими Чимином и Хосоком, которые обернулись на голос. Лицо девушки потеряло все краски и походило на точно такое же серое небо, которое повисло в эту секунду над их головами. — Я могу ошибаться, но, похоже, на том берегу кто-то стоит. — так же осторожно продолжала говорить свои опасения, замерев на месте, чтобы не спугнуть возможного зрителя.       — Где? — первым обработал информацию Чимин и сосредоточил все свои ощущения в надежде услышать шаги или заметить врага периферийным зрением. Он готов аплодировать предусмотрительности Ёрым, которая делала все, чтобы не выдать их осведомленности и Чимин поступил точно также, делая вид, что разговаривает с охотницей, чуть наклоняясь.       — На четыре часа от тебя. Тень мелькнула за двойным деревом. — девушка крепче сжала автомат, отчего металл скрипнул под вспотевшими ладонями, намекая на полную готовность.       Чимин на предоставленную информацию сдержанно прикрыл глаза, соглашаясь и готовясь к незапланированной атаке. Каждый вдох подобен медитации, ритуалу перед началом боя, когда необходимо собрать всю свою волю и силу и сжать в руках настолько крепко, чтобы не было даже мгновения для замешательства. Вес автомата, казалось, увеличился в несколько раз и теперь каждая пуля становилась непосильной ношей, но Чимин столько раз за свою жизнь стрелял, что это было практически незаметно, чего нельзя сказать об остальных новичках.       Движения юноши были настолько быстрыми и неприметными в сравнении с остановившимся в моменте окружающим миром, что никто сначала и не понял происходящего. Только лишь череда выстрелов опытного стрелка привлекла невнимательных ребят к действиям за их спинами. Чимину понадобилось меньше секунды, чтобы обнаружить за двуствольным деревом сливающийся кусочек темной ткани и прицельно выпускать патроны, учитывая и расстояние, и порывистый ветер.       — Попал! — чей-то голос выдернул из этого убийственного гипноза и вынудил прекратить растрачивать понапрасну припасы.       Первым сорвался и бросился в брод Чимин, надеясь застать свою цель не слишком далеко, чтобы вновь не использовать громкое оружие и расправиться исключительно своими двумя. Он не сомневался, что даже если этот землянин сейчас пришел один, то шум подействует мгновенно, и большая группа гостей им будет обеспечена.       Следом за ним бежали Хосок и Чонгук, быстро сообразившие в чем дело, и готовые вступить в драку без всяких раздумий, чтобы прикрыть спины друг друга. Остальные же ошарашенно хлопали глазами и только Ёрым просматривала через прицел окрестности. Она хотела бы рвануть с остальными и прикрывать с помощью оружия, но осеклась у самого края реки. Все же первобытный страх смерти притуплял бравадную натуру.       Бывшие заключенные в один момент ощутили давно забытый прилив адреналина, когда чувство безнаказанности и своеволия разливалось по венам. Это можно сравнить разве что с днем прилета на Землю, ведь тогда казалось, что жизнь и смерть целиком подвластны их воле. Дурман затягивал мысли эйфорией безграничной силы с оружием в руках, когда они с землянином поменялись местами и загоняли в тупик, как дичь на охоте.       Несмотря на подстреленное Чимином плечо или ключицу, за которое держался дикарь, скорость его все же отличалась от подростков и это вынудило идти на крайние меры. Каждый из ребят понимал, что такие догонялки они долго не выдержат по незнакомой местности, но и первыми стрелять на поражение не хотели. Хоть речь шла и о жизни вражеского землянина, но он также был человеком, а парни не были столь отпетыми убийцами.       Не выдержав такого давления собственных мыслей, Чонгук с затуманенным взором поднимает оружие на бегу, чтобы хоть куда-нибудь выстрелить. Юноша хоть и был привычен к жестоким дракам, но жизни никогда не отнимал. Даже в период бунта он не смог убить Джексона, как того желала толпа, впрочем, и сейчас этот грех на душу взять не получалось.       Звук выстрела слышится совсем с другой стороны и все взгляды тут же обращены на более собранного Чимина, уж он в беспощадности любому даст фору из-за своей подготовки на службе у Эридиана. Не останавливаясь, юноша нагоняет, повалившегося наземь, беглеца, которому прострелил ногу, и прицельно бьет прикладом в висок, отчего бессознательная голова тяжело падает на выступающие корни деревьев.       Трое друзей, бывалые в самых тяжелых передрягах на жизненном пути плечом к плечу, неверующим взглядом с крупицами осторожности глазели в одну точку. Плечи и грудь вздымались не то от усталости из-за быстрого бега, не то от клокочущего в каждой клеточке тела адреналина, но результат определенно их устраивал.       — Отличный выстрел. — отдышавшись, Хосок с широченной улыбкой похлопал лучшего друга по плечу, выводя того из транса.       — И что теперь, босс? — Чимин не мог так просто пуститься в ликование из-за серьезности ситуации, в которую они попали на вражеской территории. Нутро кричало о скорейших действиях, поэтому он тут же обернулся к лидеру, сидящему возле тела.       — Мы эту тушу даже втроем далеко не утащим. Больно широкий. — Чонгук с прищуром оглядывал землянина и прикидывал их шансы на легкий путь, коих было ничтожно мало. — В нем почти килограмм сотня с учетом этих шкур. До моста донесем вместе, а там и остальных подключим. Буря совсем близко, нужно возвращаться. — парень перекинул автомат через плечо и закатал рукава куртки, чтобы приготовиться к очередной силовой тренировке, которые им подкидывает судьба почти каждый день на планете.       На этот приказ двое друзей лишь пожали плечами и, переглянувшись, повторили действия товарища. Беспокойство не отпускало Чимина, хоть проблема и была обездвижена, а внутренности скручивались все с новой силой, будто где-то за ближайшим деревом их ждет смертельная засада. Говорить о своих ощущениях он не решался, чтобы не поднимать шум, а сам продолжал смотреть во все глаза. И это предчувствие в который раз за жизнь его не подвело.       — В сторону! — заметив движение с земли, Чимин действует быстрее, чем его мозг обрабатывает информацию, бросаясь вперед с обнаженным ножом.       Каким бы ловким и опытным не был Чимин, а землянин оказался на сотню голов выше и размашистым ударом порезал руку из-за чего нож бесшумно упал на рыхлую почву. Очевидно, для дикаря именно этот уголовник оказался самой опасной целью, поэтому он предпочел избавиться от наибольшего из зол и без промедлений вогнал острие в тело, куда-то в область ребер, где на протяжении всего дня так предупредительно сжимались органы юного паренька.       От рокового удара Чимин замер в оцепенении и казалось, что весь мир остановился вместе с ним. Рука с судорожными сокращениями поднималась наверх к рукояти, но с каждой секундой это действие становилось все более непосильным для угасающего на глазах паренька. Ноги подкосились и Чимин бы рухнул на землю подобно мешку с мукой, но дерево за спиной стало необходимым подспорьем в такой смертельной обстановке.       Дышать становилось до невозможности тяжело и при каждом даже маленьком движении адская боль разносилась по телу из-за скребущегося о ребра лезвия. Он старался всеми силами удерживать сознание на поверхности, глазами цеплялся за действия вокруг, где Чонгук безжалостно выпускает пару пуль в виновника его состояния, а после разбивает голову землянина собственными руками, пока Хосок с перепуганными глазами мечется вокруг и пытается хоть как-то зафиксировать рукоятку возле тела, чтобы кровь не хлынула фонтаном и был еще хоть какой-то шанс на спасение его лучшего друга. Слабость все же одолевает Чимина, и он больше не может ни за что зацепиться, чтобы поддерживать сознание в этом мире, а потому прикрывает глаза, чтобы хоть в забытье справиться с агонией.