2. У нас так не принято

      Выходя из столовой, Гермиона встретилась взглядом с миссис Мейзел, бдящей за присутствующими словно коршун, и зря она это сделала, поскольку близко посаженные глаза просканировали ее с ног до головы, и суровое лицо исказилось от недовольства.       — Соберите волосы, мисс Грейнджер. Пожалуйста! — это ее «пожалуйста» было произнесено так, будто в противном случае она нашлет порчу. — У нас так не принято — ходить растрепой.       — Я здесь первый день, — огрызнулась Гермиона, — этого не было в памятке. А есть еще какие-нибудь дополнительные инструкции? — с фальшивой улыбочкой вежливости спросила она, откинув распушившуюся гриву назад.       — К вам приставлена мисс Миллер, она вам все объяснит.       В смысле приставлена? Как грубый надзиратель за спиной Малфоя?       Гермиона заметила, как миссис Мейзел хлопнула ладонью по карману мантии, отчего там звякнули ключи, скорее всего, целая связка.       Интересно, какие двери они открывают? Палаты всех пациентов?       Значит, в другом кармане она хранит палочку. Всем ли работникам разрешено использовать магию?       Так, эта карга очевидно правая рука доктора Славича.       Попав в свою палату, Гермиона наткнулась на ожидавшую ее, заметно волновавшуюся санитарку в серой форме, которая назвалась Сереной Миллер и сразу, без предисловий, протянула ей колбу с подозрительным содержимым:       — Выпейте, мисс Грейнджер.       — Что это?       — Стандартное тонизирующее зелье. Оно положено всем пациентам.       — Я не совсем пациент, если вы не в курсе. Кроме того, доктор Славич, который лично занимается мной, еще не назначал никакого лечения. — Почему связь между сотрудниками отделения работает из рук вон плохо? — Я поступила только что.       — Я знаю, мисс Грейнджер, простите, — побледнев, замялась санитарка, — но я действую по инструкции, согласно которой зелье предписано всем и каждому, в том числе вам. Других указаний не было. Вы должны выпить это, — Миллер протянула ей колбу с сероватой жидкостью, напоминавшей грязную воду из лужи.       Прекрасно, сколько еще мне будут указывать, что я должна делать?       Даже в детском саду, который она посещала перед начальной школой, ее меньше контролировали, поскольку уже тогда она была самостоятельной.       — Давайте так, я схожу к мистеру Славичу и поговорю с ним, а после будет ясно, нужно ли мне это, — Гермиона брезгливо посматривала на колбу.       — У нас так не принято, — заладила Серена песню миссис Мейзел, которая, очевидно, управляла санитарами в отделении. По крайней мере, уж точно натаскивала их. — Есть определенный график приема лекарств. Режим. И потом, доктор Славич сам вас вызовет, вы не сможете попасть к нему просто так.       Отлично, у вас тут и правда дурка, как говорил Рон.       Он долго отговаривал ее от этой «дурацкой идеи», но когда она хоть кого-то слушала, тем более, Рональда? Никогда. Гермиона привыкла решать сама, сверх того, брала ответственность и за других.       — Оставьте это, я выпью позже, — раздраженно отмахнулась Гермиона от протянутой колбы. — Проведите мне инструктаж, пожалуйста. Что там я обязана-должна и прочее?..       — Нужно выпить после еды, — заметно пасуя, все же выдавила Миллер, — и при мне. Некоторые пациенты, бывает, только притворяются, что принимают, но сами... Приходится следить за каждым. Извините, такие правила.       — Давайте сюда, — Гермиона проглотила горькую настойку полыни и чего-то еще тухлого залпом и поморщилась, ее передернуло от отвращения.— Ну и дрянь это ваше тонизирующее зелье.       — Простите, — поджав губы, Серена отступила на шаг и начала скороговоркой выдавать распорядок дня, в котором не было ничего примечательного, кроме приема обязательных лекарств после завтрака и сна после обеда. В блоке были спортивный мини-зал и бассейн, но туда допускали только с разрешения руководителя отделения. Имелись массажный и процедурный кабинеты, тоже по назначению. За «особых гостей» отвечали личные санитары, остальные находились под общим присмотром. Кроме Славича, работало двое целителей, которые делили между собой контроль над пациентами. Со стороны все звучало безобидно, но...       Гермионе стало не по себе от осознания, что она была на особом положении, как и Малфой. Только ему это пользы явно не принесло.       — Вы присматриваете еще за кем-то? — невзначай поинтересовалась Гермиона, переходя на тон светской беседы. — Не знаете, кому-то еще выделили отдельную палату? Или мне одной так повезло?       — Ну, отдельно у нас содержатся только буйные. Для них есть карцер.       Гермиона опешила.       Карцер в Мунго? Туда увели беднягу, что пытался на меня налететь? И сколько же его там продержат?       — То есть я одна на особом положении?       — У нас не принято обсуждать с пациентами лечение других пациентов. Это конфиденциальная информация, — выученная фраза вместо нормального диалога.       Гермиона присела на кровать, поскольку голова отяжелела и закружилась. Тело желало свалиться под собственным по ощущениям многотонным весом, приняв горизонтальное положение.       — В ногах правды нет. Так миссис Мейзел говорит, — Миллер зашторила единственное окно. — Можете поспать пару часов. Первый день полон впечатлений, верно, вы устали.       Ну конечно, только что я была бодрой, пока... не выпила эту дрянь...       Глаза закрылись, и темнота окутала сознание.

***

      Проспав почти полдня, поскольку после обеда опять полагался «тихий час», Гермиона вовсе не чувствовала себя бодрой и отдохнувшей, напротив, ей казалось, что она бодрствовала пару суток, как было перед итоговыми школьными экзаменами, которые пришлось сдавать экстерном специальной комиссии в самом Министерстве магии. Голова гудела, в глазах двоилось. Как же ей не хватало кофе. Однако пришлось отправиться на так называемое собрание, которое проводилось для всех пациентов. Она сразу заметила, что в небольшом зале, где стулья были расставлены в несколько рядов, а у стены располагались столы, не было Малфоя и Пинли, который пропадал с завтрака. Приунывшая Эльза сидела во втором ряду, теребя одну из своих косичек.       Гермиона заняла место по центру в первом полупустом ряду, как привыкла в школе, когда перед собравшимися появилась миссис Мейзел с папкой в руках. Она присела на стул и открыла собрание, поприветствовав всех и пересказав порядок мероприятия, видимо, повторявшийся для новеньких каждый раз. На подобных встречах проходила групповая терапия путем заявления проблемы одного из пациентов и ее коллективного обсуждения. Любой мог поделиться своими переживаниями в порядке очереди.       — Кто желает выступить сегодня?       Гермиона сидела буквально в двух-трех метрах от куратора — прямо напротив — и, прищурившись, разобрала надпись на бейдже, прикрепленном на груди: «Присцилла Мейзел. Заместитель руководителя отделения». Интересно, на чем она специализируется?       — Мистер Фицпатрик, может, вы? Давно вас не слышно.       Гермиона обернулась назад, туда, куда посмотрела миссис Мейзел, и увидела, как лысеющий мужчина в возрасте качает головой.       — Мистер Фицпатрик, мы бы с удовольствием вас послушали.       — Нет-нет-нет, — запричитал тот в ответ завывающим голосом, — они все смотрят. Все смотрят. Нет! — он закрыл глаза руками, раскачиваясь на стуле, повторяя одно и то же снова и снова.       — Хорошо, — Мейзел сохраняла полное спокойствие, ища глазами жертву, по крайней мере так показалось Гермионе. — Мисс Марчбэнкс, поделитесь с нами?       Что? Гризельда здесь? Глава Волшебной экзаменационной комиссии.       — Нет, дорогуша, я сегодня не в настроении, — проскрипела сморщенная сухая старушка с белесыми глазами с третьего ряда. Ее голова беспрестанно тряслась на тонкой шее. Сколько же ей лет?       — Мистер Перкинс?       — Я уже говорил! — лающим голосом ответил тот, и каждое слово вылетало, словно отбитое на барабане. — Моя жена запихнула меня сюда. Моя жена считает, что я тронулся на почве войны, но это не так. Моя жена просто хочет от меня избавиться. Моя жена…       — Мы поняли вас, мистер Перкинс, — холодно остановила его Мейзел, искусно управляя интонацией, не выходя за рамки вежливости и не повышая тона. — Ваша жена, как вы считаете, хочет от вас избавиться. Почему вы так думаете?       — Я уже говорил! Моя жена запихнула меня сюда. Моя жена считает, что я тронулся на почве войны, но это не так.       — Хорошо, но почему она могла бы захотеть избавиться от вас? Что вы такого сделали? Может, вы чем-то обидели ее?       — Я? Я ничего ей не делал! Ничего!       — Может, вы, скажем, не удовлетворяли ее в каком-то плане?       — В каком? — выпалил Перкинс, вскочив со стула, он был на грани истерики. — Я ей — все, она мне — ничего.       — То есть вы уверены, что дело не в вас? Так в чем же?       Гермиона то бледнела, то краснела и сжималась внутри, наблюдая за этим абсурдным представлением. Неужели так проходят все собрания?       — Моя жена… она никогда-никогда… — его голос стал выше и задрожал, а затем надломился и затих.       — Что «никогда», мистер Перкинс?       — Моя жена никогда не любила меня. Ей плевать на меня! — выкрикнул он и рухнул на стул без сил, завалившись на бок.       — Да, так и есть, и нам всем очень жаль! — Насквозь фальшивая реплика. — Кто-нибудь хочет высказаться по этому поводу?       Зачем обсуждать личную жизнь пациента прилюдно?       Двое человек справа закачали головами в знак отрицания. Кто-то слева робко поднял руку.       — Да, миссис Малкольм.       — Почему мы каждый раз слушаем одно и то же? — женщина лет пятидесяти с жидкими черными волосами и обвисшим лицом говорила тихо, но уверенно. — Жена Джима не любит его, все это знают. Он же не способен… — она прокашлялась, указывая назад. — Посмотрите на него. Я бы тоже от него избавилась.       — Нет! Замолчи, Кэтрин! — очнувшись, завопил на нее Перкинс, вскакивая со стула, его глаза готовы были вылететь из орбит. — Ты никому не нужна. Ясно? Никому…       Миссис Малкольм принялась отчаянно спорить, повышая голос, пока, не выдержав, не схватилась за сердце, сползая со стула, а все вокруг уже кричали, поддавшись всеобщему возбуждению.       Что за цирк? Почему Присцилла позволяет устраивать этот беспредел? Нет, она сама… манипуляторша!       Гермиона такого еще не видела, сложив руки на груди и понурив голову, она сидела, пребывая в полнейшем шоке. Голова раскалывалась от боли. Скандалы и крики всегда давили на ее психику, вызывая желание выключить реальность как телевизор.       — Тихо! — командным голосом гаркнула Мейзел, и все мгновенно успокоились. Тишина ласково обняла Гермиону, расправляя ей плечи и забирая боль. Лишь парень, сидящий прямо за ней, продолжал нервно качать ногой, пиная ее стул. — Так уж бывает, некоторые из вас не нужны своим семьям, а у кого-то, к сожалению, и вовсе нет родных. Но вы же знаете, что очень нужны «солнцу», и здесь вам обязательно помогут.       — Когда моя Сабрина заберет меня? Моя девочка обещала приехать и забрать меня, — послышался слабый голос миссис Малкольм, все еще державшейся за сердце, словно то могло вот-вот выскочить из груди.       — У вас нет дочери, — без тени сочувствия произнесла Присцилла, будто сообщая ей прогноз погоды. — Ваша дочь была убита еще до Битвы за Хогвартс.       Послышались всхлипывания безутешной матери, не способной осознать потерю, и повторяющийся шепот сзади «сколько можно плакать».       — Зачем вы так? — Гермиона услышала свой звенящий голос раньше, чем поняла, что произнесла это вслух. Все внутри клокотало от возмущения бесчеловечностью стервы, которая наслаждалась своей властью на насиженном месте.       — Кто еще желает высказаться? Может, мисс Грейнджер? — как ни в чем не бывало обратилась к ней Мейзел, проигнорировав вопрос, и в ее взгляде проскользнуло что-то недоброе, но только на миг. — Что вас беспокоит?       О, меня здесь многое беспокоит. Начиная с того, где сейчас Малфой, и заканчивая тем, чем вы меня накачали?       — Я, — Гермиона прочистила горло и посмотрела Мейзел прямо в глаза, — обеспокоена тем, что ваши методы неэффективны. Больше того, они очевидно вредят пациентам.       — Может, у вас есть соответствующая квалификация, чтобы оценивать нашу работу? — сладко протянула Присцилла, став приторно вежливой и учтивой. — Какое у вас образование, мисс Грейнджер?       — Я окончила Хогвартс, — гордо ответила она, — и прохожу стажировку в Министерстве, но это не имеет к повестке никакого отношения. А ваше непрофессиональное поведение имеет отношение к здоровью этих людей.       На мгновение глаза Мейзел, расширившись, полыхнули огнем ярости, а лицо вытянулось.       — Покиньте собрание, мисс Грейнджер, вы нарушили правила, — проворковала Присцилла. — И впредь посещение для вас запрещено.       — Какие правила? Что я нарушила? — она поднялась на ноги, которые затекли и подгибались, словно ей пришлось просидеть тут неподвижно три дня.       — Вы ведете себя неподобающе, бросаетесь обвинениями, устраиваете скандал на пустом месте, — с удовольствием перечислила Мейзел, загибая пальцы на поднятой вверх руке, чтобы все видели. — У нас так не принято.       — Это вы! — Гермиона задохнулась от негодования и начала глотать воздух мелкими порциями, чтобы успокоиться, но не смогла произнести больше ни слова. Рот открывался, но голос куда-то пропал.       Силенцио? Стерва даже не доставала палочку.       Мейзел опалила ее убийственным взглядом:       — Среди нас нарушитель порядка, — объявила она во всеуслышание. — Что мы делаем с нарушителями?       — Изгоняем! — вразнобой ответили пациенты. — Вон! Вон! Вон! — скандировали они следом, подчиняясь воле Мейзел, дирижировавшей изящной кистью.       — Правильно, — подытожила она с довольной ядовитой улыбкой.       Громом пораженная Гермиона не могла сдвинуться с места, тем более, что ноги ее не слушались.       Зачем я выигрывала войну и старалась ради этих людей, если теперь они изгоняют меня с гребаного собрания психов? Они и впрямь все больны. Включая персонал.       Ну ничего, Рите Скитер безусловно понравятся подробности моего пребывания в чертовом «солнце».       — Выведите ее, — велела Мейзел кому-то за рядами, и крепкая хватка уволокла Гермиону в коридор. В мгновение ока она оказалась в своей палате на койке. Тяжелые веки снова слипались, утягивая ее в сон. В лучшем случае это было снотворное зелье, о худшем думать вовсе не хотелось. Соображать вообще было чрезвычайно тяжело, поскольку вскоре мозг затянуло туманной пеленой.