14. Миона

      Его не было на завтраке, на который она еле успела, придя в конце назначенного по графику периода времени. Гермиона растерянно озиралась по сторонам в поисках Драко, пока не поймала себя на том, что наверняка выглядит подозрительно, тем более, что ее опухшие красные глаза и бледное лицо с залегшими под ними тенями могли привлечь ненужное внимание. Симус тоже отсутствовал, что неудивительно, и Эльза безжизненно поникла, сидя в одиночестве. Кроме того, пропала и Паркинсон, это было весьма ощутимо, поскольку печальный Нотт, похожий на призрак себя прежнего, сгорбился и, опустив голову, потупился в стол, почти не двигаясь. Гермиона с болью в сердце осознала, что разделяет его чувства, как никто другой.       Казалось, один лишь Забини не унывал, все еще пребывая в иллюзии безопасности. Он подсел за стол к Гермионе, будто не замечая ее подавленности, и в красках рассказал о том, как Пэнси забрали ночью из-под двери Драко, где она устроила скандал, как будто это были школьные сплетни. Пришлось сделать удивленный вид, но к горлу почему-то тошнотным привкусом подступил стыд, а чувство вины накрыло очередным приступом мигрени. Мысли о Малфое бередили ее сердце, заставляя тревожно строить планы по его поиску и вызволению.       — На Нотте лица нет, — ради поддержания беседы сказала Гермиона, держа ложку над кашей, к которой так и не притронулась, аппетита не было, только мигрень и сумасшедшая жажда, что не утолялась горьковатым чаем.       Все бы отдала сейчас за чашку кофе.       — Так он сох по ней с первого курса, — заговорщически поведал ей Блейз, — на пятом у них даже что-то было, но не так, чтобы серьезно. Пэнс хотела вызвать ревность у Драко, правда, бесполезно, а потом она сделала вид, что ничего не было. Тео тогда на полгода ушел в себя.       — Мерлин! — только и смогла выдавить Гермиона, испытав неподдельное сочувствие.       — Это Слизерин, детка, — театрально вздохнул Забини, закидывая в рот кусок диетического сыра и с кислым видом пережевывая. — Наша принцесса легко использует людей в своих целях, но Тео, знаешь, тоже не наивный дурак, все понимает. Просто в отличие от нашего белобрысого принца он готов жениться на ней хоть завтра.       Зачем только она слушала россказни о любовной драме слизеринцев, как будто бы ей мало было своих проблем? Своей личной драмы.       — И Драко прибрали, — Блейз посерьезнел, мрачно глянув в конец столовой. — Как думаешь, где он?       Я бы все отдала, чтобы узнать это.       Первую часть дня она провела, крадучись передвигаясь по этажам здания под мантией-невидимкой, чувствуя себя героиней шпионского боевика.

***

      Если бы она знала, что без магии будет как без рук, то ни за что не сдала бы свою волшебную палочку Славичу. Тревога от пассивного наблюдения постоянно усиливалась, а тело ломило от желания воспользоваться застоявшейся энергией, но Гермионе приходилось усмирять бурлящее внутри штормовое море, ежедневно принимая контрастный душ и делая в своей палате, вдали от любопытных глаз, комплекс простых упражнений для поддержания физической формы — не меньше часа. На короткое время помогал бассейн, но жгучее негодование, растущее с каждым днем, невозможно было погасить лишь физической нагрузкой. Гермиона была вполне здорова, и ее сильная натура требовала движения, развития, новых вызовов, которые были смыслом ее жизни. От вынужденного бездействия и бесполезного ожидания она рассыпалась, как обветренная вековыми ветрами горная порода. Однако война с самым темным магом современности ее кое-чему научила: невозможно победить, слепо бросаясь в бой, не изучив противника. Хотя Дамблдор и был, казалось бы, бездушным стратегом, бросившим детей на убой, в конечном счете он оказался прав.       Как остальные пациенты справлялись с этим не отступающим зудом под кожей от застоя магии? Скорее всего, их воля была подавлена специальными зельями или какими-то магловскими медикаментами? Их в основном умиротворенный, неоправданно спокойный вид и замедленные физические реакции, кажущиеся со стороны уравновешенностью, говорили о том, что естественные инстинкты и желания искусственно ограничены. Довольство своим нынешним положением или полное равнодушие не могли быть настоящими, здесь не обошлось без мощных чар и внушения. Безжизненные манекены сидели на обеде в столовой то тут, то там, а Гермиона взирала на них с ужасом, осознавая всю глубину безнадежности ситуации. Они двигались, говорили, что-то делали, но по сути были лишь марионетками на ниточках скрытого в тени кукловода.       Вернулся Симус, но лучше бы ей было не видеть его пустой взгляд, который вспыхнул оттенком презрения, пересекаясь с ее собственным. Стоило Гермионе моргнуть, как видение развеялось, и вот Финниган всего лишь мирно беседует с неотрывно смотрящей на него влюбленными глазами Уилсон. Идиллия. Так ей показалась вспышка гнева? В этом месте вполне могли начаться галлюцинации.       Следующим неприятным сюрпризом стала Паркинсон, замеченная за столом с приободрившимся, но ощутимо напряженным Ноттом. Внешний вид бывшей слизеринской принцессы, мягко говоря, пугал. Казалось, от ее былого лоска и врожденного высокомерия ничего не осталось: бледное не накрашенное лицо с синяками под глазами отталкивало безжизненностью, взгляд был безэмоциональным и блуждающим, словно она не понимала, где находится, волосы растрепались, будто выцвели, голова клонилась вбок. Столкнувшись со здешними порядками и опрометчиво нарушив их, Пэнси растеряла свое мнимое влияние и налет роскоши в два счета.       Гермиона могла бы позлорадствовать, но ее сердце болезненно сжалось от жалости. Она считала, что никто не заслуживает подобного. Никто.       Забини подсел к своим друзьям, и, нагнувшись над столом, что-то заговорщически зашептал Нотту, когда она проходила мимо. Правильно, пусть побудет с ними, им нужна поддержка. Однако вскоре он снова занял привычное место напротив Гермионы, отчего она протяжно вздохнула.       — Не думай, что я оставлю тебя, Грейнджер, — усмехнулся он без былого задора, скорее, мрачно. — Ты видела это? Чем накачали Пэнс? Она сама не своя, не может двух слов связать. Да и все в этом унылом заведении больше напоминают инферналов. Салазара ради, что за херня тут происходит, а? — Блейз предусмотрительно снизил тон, вовсе не обвиняя ее, но, наконец, красноречиво проявляя свое негодование. Понимание того, что шутки закончились, пришло к нему ударом под дых.       — Ты прав, — ответила она многозначительно, ничего сверх того не добавляя, поскольку не могла рисковать. — Вернись за слизеринский стол, будь так добр, — сказала, как отрезала.       — Что?! — его лоб прорезала глубокая морщина.       И вдруг воздух загустел, и время остановилось, когда периферическое зрение зарегистрировало знакомый образ раньше, чем пришло четкое понимание. Сердце екнуло, в груди сперло, Гермиона больше не дышала, не смела даже вдохнуть немного воздуха в легкие. Кровь продолжала курсировать по организму, но вокруг все застыло.       Он жив!       Мгновенно вспыхнувшая радость тут же сменилась отчаянием и растерянностью на фоне того, что она была лишь вынужденным зрителем, обреченным молча смотреть на разворачивающуюся на ее глазах несправедливость.       Драко, то ли прихрамывая, то ли будучи не в состоянии идти прямо и ровно, еле перебирал ногами, мучительно медленно продвигаясь к своему привычному месту. Его больной тщедушный облик разрывал ей сердце. Посеревшая мертвенно бескровная кожа придавала ему вид бледной моли, нарушенная из-за опущенных плеч и головы осанка не могла принадлежать примерному наследнику аристократического рода. Казалось, что внутри него что-то безвозвратно сломано и уже вряд ли когда-нибудь восстановится.       — Воистину инфернал, — замогильным голосом изрек Забини, отвлекая Гермиону от горьких мыслей, и по ее загривку побежали колкие мурашки. — Ты слышишь меня, Грейнджер?       Мертвец. Если в нем и теплится жизнь, то где-то очень глубоко...       И все из-за меня.       — Пэнс даже не заметила его, — констатировал Блейз, но Гермиона не могла справиться с собственным тремором в руках, спрятав их под стол, она заломила пальцы, приводя себя в чувство вызовом вспышки боли.       Грин, сопровождавший Малфоя, бросив «пошевеливайся, падаль», нетерпеливо пихнул его в спину, будто так и должно обращаться с пациентами уважаемого целительского заведения. Гермиона вздрогнула и замерла, словно пробитая вражеской стрелой.       — Драко! — невольно сорвалось с ее губ придушенным криком. Наружу прорвался лишь тихий шелест, но Забини воззрился на нее с ошарашенным видом. Смотря сквозь него, она продолжала неотрывно следить за Малфоем, который предстал перед ней сломленным пленником, передвигавшимся так, будто на нем были незримые кандалы. Возможно, магические путы сделали невидимыми. Он занял свое место спустя, казалось бы, целую вечность, перевернувшую ее душу верх дном.       — Грейнджер, посмотри на меня, — вкрадчивый голос Блейза вытащил ее из эмоционального провала, заставив вернуться в реальность происходящего, для пущего эффекта он мягко взял ее за руку, и от неожиданности ее передернуло. — Ты сама сейчас похожа на инфернала. Как ты связана с Драко? И что ты знаешь...       — Тише, — шикнула она, сфокусировав на нем взгляд и подавляя его невербально. — Не здесь. Не сейчас.       Он, учтиво кивнув, выпустил ее ладонь и с усиливающимся подозрением прищурился, что-то обдумывая и делая выводы про себя. Забини не был навязчивым и недалеким, вовсе нет, наоборот, среди представителей своего факультета он выделялся особо острым умом и сообразительностью, по нему было заметно, что многое он видел и понимал без слов, предпочитая держать свое отношение к этому при себе. Наряду с безалаберностью шута в нем присутствовала врожденная аристократическая тонкость, проявляющаяся в нужный момент. И посему, воспитанно извинившись, он покинул Гермиону, пересев за стол к потерянному Нотту и летающей в облаках Паркинсон.       Этот паршивый день был сплошной аномалией для рационального мышления Грейнджер.

***

      Она была рядом, но он явно находился где-то далеко от нее. Накрыв их обоих одеялом, Гермиона подоткнула его под ступни, и прислонилась к спинке кровати, не делая резких движений, словно боясь, что это испугает рядом сидящего Драко или вызовет в нем непредсказуемую реакцию. Он смотрел перед собой потухшим взглядом, никак не реагируя на ее приход. За окном призрачно сияла далекая луна, похожая на не до конца стертый светлый круг на фоне темного, залитого разбавленными чернилами неба.       Молчание, кажется, стало их новой религией.       Она пыталась деликатно разговорить его, но он, несмотря на то, что по ощущениям без сомнения слышал ее, не отвечал и продолжал гипнотизировать стену напротив в образе мраморной бездушной статуи. Мысли о дементорах, высасывающих душу, снова посетили ее, но Гермиона упрямо отбросила их, твердо решив верить в лучшее и сражаться до конца.       Драко не отпрянул от ее прикосновения, когда она нежно накрыла его руку, но и не подал виду, что почувствовал хоть что-то. Что с ним, Мерлин? Чары немоты? Его лишили возможности воспринимать реальность тактильно? Блокировали органы чувств? Купировали мозговую деятельность?       Слезы невольно брызнули из ее глаз, но, приговаривая слова успокоения больше себе, чем ему, она, затаив дыхание, трепетно пригладила его растрепавшиеся волосы, мягко зачесав их назад пальцами. Она боялась сильно давить на него физически во избежание боли от ненароком задетых ран, хотя внешне он не выглядел избитым. Однако внутри могли прятаться глубинные травмы, в том числе и психологические, поэтому Гермиона старалась быть максимально осторожной и терпеливой с ним.       Она уговаривала его, как ребенка, что «все будет хорошо», аккуратно расстегивая его мятую пижаму, чтобы осмотреть туловище. Охнув от ужаса, отдернула руки, когда волшебный светоч, зависший над ними, осветил под левой ключицей Малфоя блеклую бордово-синюю гематому, представлявшую собой нечто, напоминавшее формой солнце с лучами в виде отходящих от него кроваво-черных нитей, просвечивающих сквозь тонкую бледную кожу.       — Что это за дрянь? — шокированно выдохнула она, прикрыв рот ладонью и всхлипнув.       Драко не шелохнулся. Лишь в глазах мелькнула призрачная тень.       Кровавое солнце.       Выглядит как символ боли. Мученичества.       Оно было похоже на знак, символ чего-то пугающе темного, возможно, порабощения, принадлежности чему или кому бы то ни было. Клеймо?       Не справляясь с потоком пугающих умозаключений, Гермиона беззвучно плакала, пообещав себе сделать все, чтобы вытащить Малфоя из лап смерти, Даже если эта погибель не была физической, то ментальной она была однозначно.

***

      На следующий день история повторилась, и на третий — тоже. Драко, словно замороженный Кай из сказки, оттаивал крайне медленно, но Гермиона подобно Герде не теряла надежды. Она видела, что он постепенно отходит, и верила, что Малфой, который открылся ей в стенах проклятого «солнца», скоро вернется к ней.       Как в замкнутом круге, Гермиона бесполезно пыталась выудить из заколдованных медкарт хоть какую-то информацию, но здесь явно нужна была магия. Дни проходили в неотступной слежке за персоналом отделения, и однажды ей повезло подслушать обрывок любопытного разговора.       Болтая с подругой за чашкой кофе, за которую Гермиона продала бы душу дьяволу, светловолосая ничем не примечательная санитарка озвучила дозировку некоего зелья под обывательским названием «вышибала», что давала своему подопечному. Прокравшись в пустую столовую, где две коллеги засиделись после обеда, что подавали персоналу позже, чем пациентам, Гермионе приходилось держаться на расстоянии, чтобы не выдать себя, и она навострила уши.       — А ты уверена, что эта доза не превышает нормы? — спросила миловидная санитарка с идеально уложенными темными волосами и ярко-красной помадой на губах. Кажется, по фамилии Бронсон.       — Мейзел сказала, что в самый раз, — снизив тон, сообщила ей подруга, многозначительно хмыкнув, и, изменив голос, передразнила собственную начальницу. — Мы делаем их счастливыми. Жизнь без тревог и несбыточных мечтаний — истинное счастье.       Опасения Гермионы подтвердились, и некоторое время она, безвольно присев на стул и обмякнув, приходила в себя. Сознание будто помутилось. Может, она все же спала все это время, и солнечная дурка ей снится? Но как тогда проснуться?

***

      Встречи в палате Малфоя день за днем проходили безмолвно, если можно было их так назвать. Гермиона, скорее, чувствовала себя сиделкой у ложа смертельно больного человека, но ее внутреннее упрямство отказывалось разводить для него погребальный костер.       На пятый день он подал признаки жизни, вернее, признаки осознанности. Гермиону не покидало ощущение, что он игнорировал ее, и не только потому что ему было плохо, а, вероятнее, потому что старался оттолкнуть ее. Хотел, чтобы она потеряла надежду и забросила свои попытки спасти его. Эта версия больше удовлетворяла ее гриффиндорскую натуру.       — Ты никогда не сдаешься? — осипший от долгого молчания малфоевский голос был настолько тихим, что Гермионе подумалось, что это галлюцинация.       Она оторвалась от чтения вслух и отложила книгу на колени, повернувшись к Драко, лежащему на кровати рядом с ней в какой-то смиренной позе мученика.       — Угадал, — слабо улыбнулась она, отбросив жалость, которая, как известно, не помогала в подобных случаях.       Он попытался привстать, облокотившись на матрас, и сдавленно замычал от какого-то внутреннего дискомфорта, после чего откинулся на подушку.       — Я помогу, — подавляя тревогу и пряча сострадательное выражение лица, она нагнулась к нему, протянув руки.       — Нет, я сам, — отрезал он хрипло и, преодолевая мучившую его боль, сжав зубы, с усилием сел, тяжело привалившись к спинке кровати.       — Тебе нужно принять это, — вкрадчиво сказала она, доставая из кармана таблетку, которую специально принесла с собой для Драко.       — Что это? — он хмуро покосился на предложенное лекарство на ее раскрытой ладони.       — Обезболивающее.       — И где ты его достала? — его бровь изогнулась по-малфоевски — так умел только Драко и, наверно, еще его отец.       — Стянула из их хранилища, — не без гордости сообщила Гермиона с ноткой приободряющей игривости: она так устала от уныния и гнетущей однообразной обстановки. — А там чего только нет, между прочим.       — И как ты смогла?       — Опыт, — ее курносый нос сам собой вздернулся, иногда ей нравилось хвастаться не к месту, и это приятно напоминало о детстве, в котором она любила выступать на публику, демонстрируя свои обширные знания.       — Хм… — уголок его губ дернулся, а глаза будто потеплели, и это чувствовалось как маленькая, но важная победа.       Взяв с прикроватной тумбочки стакан, Гермиона сходила в ванную, набрала воды из-под крана и мягко вынудила Малфоя принять лекарство одним взглядом. Он посмотрел на нее исподлобья с какой-то обреченностью и нехотя проглотил таблетку, запив водой, а после согласился и на восстанавливающее зелье в маленькой колбе на одну порцию.       Гермионе не хотелось нарушать мирный момент призрачного единения, которого удалось достичь, но, чем дольше они пребывали в отделении, тем хуже становилось им обоим.       — Драко, — начала она, сглотнув и поморщившись, и невольно сжала кулаки, злясь на собственное бессилие, — если ты расскажешь мне подробнее, что они с тобой сделали, я смогу достать из хранилища...       — Грейнджер, — прозвучало резко и хрипло — как «хватит» или даже «заткнись», но без злого умысла, без ненависти, скорее, с горечью.       — Ты должен сказать мне! Они ведь пытали тебя, так? — ее уже трясло от негодования. — Это Славич и Грин, я права? Кто еще? Чего они добиваются?..       — Грейнджер, — снова пощечиной по ее синдрому спасателя.       — Малфой! — она старалась не заплакать, но голос надтреснул и задрожал. — Что это за клеймо?       Он скривился, и на его лице отразилась гримаса боли.       — Расскажи мне! Я передам письмо Гарри, и все закончится. Как ты не понимаешь?       Казалось, что каждый раз, когда она пыталась предложить ему помощь или пути выхода, ему становилось невыносимо больно, и он не мог стерпеть этой пытки.       — Если я буду знать подробности, то смогу дать показания, когда выйду…       — Прекрати, иначе… — это звучало слабой мольбой, по его телу прошлась еле заметная дрожь.       — Драко! Дело не только в тебе…       — Тогда доставай кого-нибудь другого, чтоб тебя! — выпалил он желчно и, рывком заткнув уши руками и зажмурив глаза, опустил голову к согнутым коленям, словно пытался спрятаться от нее и от окружающей реальности.       Укол чувства вины остудил ее пыл, и Гермиона, коря себя за непозволительную бестактность, отступила.       Она дала ему время побыть в себе, успокаивая внутреннюю бурю. Книга с заложенным между страницами сушеным вереском была откинута прочь, и хрупкий стебель с бурыми соцветиями выпал из нее.       Драко, пошевелившись, еле ощутимо задел Гермиону плечом, подавшись вперед, кажется, ему стало лучше. Он аккуратно поднял с покрывала начавший лысеть вереск и, бережно держа его двумя пальцами, приблизил к носу и принюхался. Это тронуло Гермиону настолько, что она прослезилась, непроизвольно прильнув к боку Малфоя. Неожиданно его рука поднырнула сзади и приобняла ее за талию. Не подавая вида, что прикоснулся к ней, и, трепетно оберегая растение от перспективы рассыпаться, он привалился обратно к спинке кровати и расслабился.       Они долго сидели, прильнув друг к другу, и, позволив себе осмелеть, Гермиона обняла его в ответ, будто долгий путь, пройденный ранее, обнулился, и теперь ей нужно было заново проходить весь маршрут, как в компьютерных играх.       — Я не хочу, чтобы ты пострадала из-за меня, — признание сорвалось с его губ в тишине, словно он разговаривал сам с собой. И эти слова были для нее ценнее любого обещания вечной любви.       — Драко, ты не заслужил этого, — убежденно увещевала его Гермиона. — Ты не должен.       — Поверь мне, я должен, — ответил он подобно висельнику, смирившемуся со своей участью. — Прими это, Грейнджер.       Она упрямо покачала головой. Он плохо ее знал — Гермиона не сдавалась, пока была жива.       Какое-то время они лежали на кровати молча, обнявшись, в неком подобии уюта, и она даже позволила себе осторожно закинуть ногу на его бедра. Не ощутив сопротивления, Гермиона обняла Драко чуть ниже живота и прижалась ближе. С потолка, медленно кружась, падали невесть откуда взявшиеся снежинки и, не успев опасть, тут же таяли на коже.       Со стороны эти двое могли показаться влюбленной парой, которая нежится в постели после бурного секса, но на деле Гермиона думала о том, как вытащить Драко на прогулку по ночному отделению, чтобы он, наконец, ощутил вкус свободы и захотел ее, а он тем временем постепенно засыпал, чувствуя безопасность рядом с ней.       — Ты ведь мог бы выйти из палаты, — прошептала она, особо не надеясь на ответ. — Почему я раньше не подумала об этом? Мы могли бы вместе…       — Грейнджер, не мешай мне спать, — ворчливо отмахнулся он с прикрытыми глазами. — На палате стоит барьер.       — Что? Но я…       — Ты можешь выйти, но не я… — проговорил Драко безразлично. — Он пропускает, только когда меня забирают… в общем, выкинь это из головы.       Она разочарованно прикусила губу и нахмурилась — безысходность вновь отразилась на ней приступом резкой головной боли.

***

      Дни шли, и, как и ожидалось, тучи сгущались над «солнцем», а просвета все не было, зато по прошествии недели, наконец, разрешили посещения, и к Гермионе наведался Рональд. После недолгой, но довольно ощутимой разлуки он казался ей особенно статным, здоровым и румяным. Даже по-своему красивым и таким до странности близким человеком и в то же время далеким незнакомцем. По сравнению с пластмассовыми пациентами, к которым она привыкла, и с дрессированным цепным персоналом отделения ее друг был настолько теплым и наполненным жизнью, что она искренне обняла его со всем присущим ей энтузиазмом, несмотря на то, что тот заметно смутился и промямлил что-то нечленораздельное. Кончики его ушей привычно покраснели и, прочистив горло, Рональд предложил ей присесть за стол, будто это она пришла к нему в гости.       — Как там Живоглот? — спросила Гермиона, стараясь принять более жизнерадостный вид и начать с чего-то легкого и беззаботного. Она хотела бы поведать ему о многом, но портрет Славича за спиной, внимательно следящего за ними, не давал расслабиться.       — О, хорошо. Ха, ты не поверишь... — его губы расплылись в мальчишеской улыбке, которой ей так не хватало, и высокий серьезный аврор, в которого он преобразился, вновь стал ее родным, дорогим сердцу Роном. — Живчик не только гоняет садовых гномов, защищая мамины посадки, но и охотится на ворон и крыс. Мама нарадоваться на него не может, тем более, что дома его совсем не бывает.       Вспомнив о ставшей домом Норе, ее домашнем уюте, простых деревенских пейзажах, прекраснее которых не сыскать на всем свете, и изумительной стряпне Молли, вкуснее которой Гермиона не пробовала, она чуть не прослезилась. Где-то за этими стенами был другой мир — полный красоты, любви и настоящего солнечного света. А также вкусной еды, по которой она неимоверно скучала.       — Я рада, что он не мешает Молли, вам... Я очень благодарна ей, — она запнулась, вдруг ощутив неудобство от того, что отказалась войти в дружную семью Уизли в качестве невестки. Мать Рональда строила большие планы и была крайне расстроена из-за их расставания, хоть и пыталась не показывать этого. Однако Гермиона знала, что Молли разочарована в ней, и пусть даже добрая женщина не откажет ей от дома и в будущем, скорее всего, станет встречать ее с распростертыми объятиями, прежних душевных отношений у них уже не будет.       — Брось, все в порядке, — более глухим голосом заверил ее Рональд, но на его лице промелькнул знакомый ей отпечаток страдания. Ее бывший все еще не смирился со своим поражением, однако старался сделать вид, что все забыто. — Кстати, мама передала тебе привет. А вот кусок мясного пирога, который она приготовила с утра, не пропустили на проходной.       — Эх, жаль. Передай ей от меня привет и обязательно благодарность. А как там твои братья? — этот аспект интересовал ее больше всего, и Рональд сразу понял, к чему она вела.        — С ними как раз все отлично, — он засунул руку в карман аврорского мундира и помедлил, незаметно скосив взгляд за ее спину. — Угораздило же меня родиться последним в ряду выдающихся сыновей. Один ликвидатор заклятий, второй укротитель драконов... ладно, чинушу я до сих пор за человека не считаю... — видимо, вспомнив близнецов, Рональд выдавил горькую улыбку, и его глаза погрустнели, — …еще один успешный бизнесмен. А кто я? Друг Избранного и несостоявшийся жених умнейшей ведьмы своего поколения.       — Герой войны, — подсказала Гермиона, сглотнув и ощутив укол перманентно возникающего чувства вины, — будущий выдающийся аврор, счастливый муж...       Только не мой.       — Я уже привык, — выдавил он неубедительно и медленно опустил взгляд на ее пальцы, нерешительно прикоснувшиеся к его собственным в порыве поддержать, и уже было открыл рот, чтобы что-то добавить, но, передумав, достал принесенные для нее обычные шариковые ручки и подсунул их ей под ладонь. Тактично приблизившись к ней, будто она могла в любой момент отскочить, как испуганная кошка, он прошептал ей на ухо: — На всякий случай принес две. Пароль написан на одной из них.       Чуть зардевшись, она кивнула и спрятала свой заказ в карман, радуясь тому, что Рональд не подкачал: его новая предусмотрительная версия сослужила ей хорошую службу.       Они еще немного поговорили на отвлеченные темы, скорее, для галочки, чем ради личного интереса, и Рон засобирался уходить. По нему было заметно, что он хотел бы одновременно и остаться рядом с ней и поскорее ретироваться, чтобы развеять напряжение, возникшее между ними.       Когда Рональд, наконец, поднялся и пошел к выходу, Гермиона увязалась за ним и, остановив его у самой двери, попросила его развернуться, почти притиснув его к деревянной створке. Приблизившись к бывшему парню вплотную и заставив его заметно занервничать, она начала расстегивать нижние пуговицы на своей пижамной рубашке, и он расширил глаза, непонимающе уставившись на нее.       — Что ты делаешь?       — Обними меня, пожалуйста, — привстав на носочки, прошептала Гермиона ему в самое ухо, и он без сопротивления непроизвольно повиновался ее просьбе, прижав ее тонкую фигурку к себе широким захватом. — Полегче, Рон, — выдавила она, немного отстраняясь и засовывая руки под свою пижаму, ощущая, как он напрягся и замер, когда ее губы практически коснулись его подбородка. — Сделай вид, что целуешь меня.       — Эм... Что? — его голос охрип, но обиженная нотка четко слышалась в сдавленном вопросе.       — О, Рон! — протянула она громче, и отчаянное восклицание, видимо, показалось ему сладострастным стоном, отчего он зарылся носом в волосы Гермионы, жадно вдыхая ее запах, а его руки все смелее сжимали ее талию, пока она расстегивала его мундир.       — Ми-она, — низко протянул Рональд, смакуя неприятное ей сокращение, которое нравилось ему до такой степени, что, возбуждаясь, он всегда называл ее именно так, заводясь еще сильнее.       Его стремительно меняющееся состояние пугало ее, но, зная, что сама виновата, она оперативно работала руками, чтобы скорее закончить эту пытку для них обоих. Достав из-под резинки пижамных штанов свою и малфоевскую медкарты с вложенным внутрь письмом, Гермиона прижала их к торсу Рональда, спрятав под аврорской формой, а затем быстро и аккуратно застегнула и поправила на нем одежду до того, как он совсем растаял перед ней.       — Готово, — проговорила она одними губами, чуть отодвинувшись, но Рональд не спешил выпускать ее из своих теплых объятий, как будто опьянев от них. — Отдай их Гарри. Вы все поймете.              — О... я... прости, — стушевавшись, он нехотя оторвался от нее, моргая, проясняя замутненный взгляд, и ей даже стало жаль его. — Хорошо, мэм, все будет сделано, — его вымученная улыбка получилась кривой.       Они снова прощались с болезненным чувством, будто теряют друг друга навсегда, как было в день разрыва, и Гермиона опять ощущала себя последней сволочью, но ничего не могла с этим поделать.       Вернувшись в палату, она осмотрела с таким трудом добытые ручки и всхлипнула от жалости к себе, обнаружив на одной из них нацарапанное безалаберным роновским почерком «Миона».

***

      Теперь будни проходили веселее, если можно было так выразиться, поскольку в распорядок дня включили зарядку для пациентов, а Гермиону, наконец-таки, допустили в общий зал отдыха, хотя это мало ее интересовало. Однако для отвода глаз нужно было участвовать в активностях. Собрав всех дееспособных обитателей отделения, миссис Мейзел проводила для них так называемую физкультуру, больше похожую на упражнения для детсадовских малышей. Блейз, занимавший место в последнем ряду рядом с Гермионой, давился смехом, когда чопорная дама с лицом адского цербера строго восклицала:       — А теперь представьте, что вы деревья. Поднимаем руки и раскачиваем их в такт музыке, как будто ветер колышет ваши ветви, — при этом сама она показывала упражнения наглядно, вытянув конечности и мотая ими из стороны в сторону, что действительно выглядело весьма комично. — Мистер Забини, что смешного вы нашли в данном упражнении?       Блейз обычно раздувал щеки, пытаясь сдержаться, и по-детски тряс головой, но смеющиеся глаза, как всегда, выдавали его, и все заканчивалось тем, что его выгоняли с занятий физкультурой.       Неожиданно для всех в один из дней в «солнце» объявили вечер танцев в общем зале, и это странное мероприятие запомнилось Гермионе тем, что она, несмотря на сопротивление и отказы, в конце концов отлично развеялась, танцуя с Забини, который оказался талантливым танцором, показавшим ей массу новых движений. Пока остальные пациенты, разбившись на пары, пассивно покачивались, еле прикасаясь друг к другу, Блейз с лучезарной улыбкой победителя уверенно вел ее в танце, подстраиваясь под любую музыку и показывая высший класс, что привлекало к ним слишком много внимания. Пока он не отпускал ее от себя, Гермиона была спокойна, но стоило ему отойти за водой, как ее перехватил санитар Грин с предложением потанцевать, отчего у нее начался приступ тошноты, и она, извинившись, сбежала из зала, сославшись на головную боль. Заставить себя беззаботно отплясывать с тем, кто покалечил Драко, было выше ее сил. Позже она призналась себе, что весь вечер тайно желала, чтобы на месте Забини был Малфой.       Тот самый Малфой, с которым она проводила уютные теплые ночи, забравшись к нему под одеяло, как под крылышко, пригревшись у его бока, закинув на него ногу, будто он принадлежал лишь ей одной. Они засыпали вместе, обнявшись, а под утро, проснувшись, как от пощечины, она тревожно вскакивала и, накинув на себя мантию-невидимку, пробиралась в свою палату, каждый раз рискуя и, не попавшись, радуясь как ребенок. Тот самый Малфой, из-за которого она оставалась в том месте, в котором меньше всего хотела находиться. Тот самый Малфой, который из врага превратился в близкого ей человека, что невозможно было больше отрицать.       Вернувшись в свою палату после больничной вечеринки, Гермиона обнаружила под дверью записку, написанную аккуратным витиеватым почерком, в которой было всего две строчки: «Помоги мне, пожалуйста. Мне больше не к кому обратиться. Я приду после отбоя». И подпись: «Слабое звено».       Несмотря на то, что почерк она не узнала, ей все же сразу стало ясно, кто такой этот таинственный отправитель, поскольку во времена их учебы в известной на всю школу слизеринской компании, возглавляемой Драко, лишь один участник был тихим и незаметным. Пока Паркинсон и Малфой с остервенением задирали гриффиндорцев, Забини развлекал окружающих, а Грэбб и Гойл шугали младшекурсников, Нотт делал вид, будто его и вовсе не существует. Никто не замечал его за перепалками, его имя редко трепали в сплетнях, и в Хогвартсе бытовало мнение, что он абсолютно лишний среди скандальных едких змей.             Именно поэтому после отбоя Гермиона не отправилась сразу к Драко, а дождалась, когда в дверь робко постучат, чтобы впустить визитера. Теодор смущенно поздоровался и, бросив настороженный взгляд за спину, бесшумно вошел в палату и осторожно прикрыл за собой дверь.       — Уверен, что тебя не видели? — с ходу спросила она, предчувствуя панику, которая надвигалась на нее от ожидания его просьбы, что обязательно прозвучит и неминуемо поставит ее перед выбором.       — Да, все чисто, — Нотт говорил приглушенно и, хоть и казался сдержанным, но выглядел максимально напряженным и испуганным, будто раскрытие их тайной встречи грозило ему смертью. Не теряя времени, он изложил ей суть дела: сегодня Паркинсон снова устроила скандал, но на этот раз вышла за все рамки, заявившись в кабинет доктора Славича и потребовав у него выпустить Драко, иначе она грозилась пожаловаться в Министерство магии. Теодор пытался отговорить ее от этого опрометчивого, да что уж там, откровенно глупого в сложившихся условиях поступка, но стоило Пэнси очухаться от снадобий, которыми ее усмирили в первый раз, как она вновь ринулась в бой подобно гриффиндорской львице. Нотт, притаившись, караулил неподалеку в коридоре, пока его зазноба пыталась добиться своей цели, когда, спустя некоторое время после гневных криков, раздавшихся из кабинета руководителя, к двери подбежало два крепких санитара. Теодор еле успел скрыться, как Паркинсон, облаченную в смирительную рубашку и заткнутую чарами немоты, левитировали прочь, а он так и не смог проследить, куда именно. Однако понял, что ее забрали вниз, на цокольный этаж.       Очевидно в подвал.       — И ты думаешь, я смогу как-то помочь тебе? — Гермиона злилась на саму себя по двум противоречащим друг другу причинам: она хотела тут же броситься спасать очередную жертву «кровавого солнца», и в то же время эгоистически желала выпроводить Нотта за дверь, не рискуя собой, и прямиком отправиться к Малфою, который наверняка уже заждался ее.       — Пэнси, конечно, не подарок, но она лучше, чем кажется, — проговорил Теодор почти жалобно, и было видно, что ему тяжело пресмыкаться перед ней, прося помощи, но ради Паркинсон он готов на все. — Прошу, спаси ее.       — Думаешь, у меня есть здесь полномочия? — горько воскликнула она, отвернувшись и пройдя вглубь палаты, так и не предложив гостю присесть, поскольку манеры здесь и сейчас не имели никакого значения. — Я на равных правах со всеми, то есть, без прав.       — Но... — его ослабленный волнением голос окреп, став громче и внушительнее. — Ты Гермиона Грейнджер — героиня войны, обладательница Ордена Мерлина. Ты явно пришла сюда не мозги лечить, я прав? У тебя всегда с головой было все в порядке — лучше, чем у многих. Ты непременно должна знать, что здесь происходит, — он говорил тихо и размеренно, делая паузы, если она захочет ответить, и оставаясь спокойным, но ей казалось, что он выкрикивал обвинения ей в спину, и те градом осыпали ее, причиняя внутреннюю боль. — Я заходил к Славичу после, и этот шарлатан сказал мне, что Пэнси в тяжелом состоянии, что у нее какое-то психическое расстройство, из-за чего ее пришлось изолировать от остальных, и ей нужно задержаться здесь, как и мне, но я понял его. Он из тех людей, что улыбаются в лицо, но в самый неожиданный момент поразят тебя Авадой в спину. Я знаю таких, ибо мой отец такой же. Слава Салазару, он в тюрьме под присмотром дементоров, и этому лживому доктору, я считаю, тоже нужно в Азкабан.       Гермиона никогда не слышала от Теодора столь пламенной и длинной речи, тем более, в свою сторону, и потому, сжав кулаки, невольно резко повернулась к нему, когда он замолк, переводя дыхание. Его большие выразительные глаза были влажными, и он потупил взгляд. Его кадык дернулся, стоило ей сделать шаг навстречу. Нотт будто ждал, что она ударит его и выгонит вон, выставив себя стервой почище Мейзел, но Гермиона молча рассматривала его поникшие плечи и упавшие на лицо черные завитки волос. Сочувствие боролось в ней с благоразумием. Альтруизм схлестнулся с эгоизмом.       — С нами будет то же, что и с Драко, ведь так? Если мы не уберемся отсюда? — еле слышно спросил он, подняв на нее взгляд сломленного человека, и она невольно кивнула. Теодор понимал намного больше, чем должен был, и это поразило Гермиону в самое сердце. — Я не смогу оставить ее. Я...       Она замерла, зная, что он скажет, слезы готовы были брызнуть из ее глаз, и приходилось сдерживаться изо всех сил.       — ...люблю ее.       Гермиона возвела взор к потолку и сдавленно всхлипнула, непрошеные слезы все же выкатились из уголков глаз, подтверждая озарение, пришедшее вместе с ними: Нотт — это она. Он в том же положении. Он так же не бросит Паркинсон на произвол судьбы (как Гермиона — Драко) и сделает для нее все, чего бы это ему не стоило.       — А она постоянно нарывается: отказывается есть и принимать лекарства, зля местных санитаров, устраивает сцены и грозится написать заявление в аврорат и взорвать к гоблинам Мунго, если они не отдадут ей Драко.       Теодора словно прорвало. Гермиона была уверена, что он точно не тот человек, что откровенничает с первым встречным, да даже с близкими друзьями, но с ней он почему-то говорил и говорил, будто спешил поделиться всем наболевшим, пока появилась такая возможность. Гермиона лишь молчала и смиренно слушала его исповедь. Он тихо рассказывал ей о том, что любил Пэнси, сколько себя помнил, а та, в свою очередь, к несчастью, вздыхала по Драко с самого детства. Самовлюбленный наследник Малфоев принимал ее внимание как должное, но ничего не обещал взамен, даже как-то просил Нотта отбить у него Паркинсон, но та была безнадежно зациклена на своем кумире. Теодор мог бы разжалобить и уговорить кого угодно, возможно, в этом и заключался его скрытый талант:       — Пэнси пропадет, добиваясь его. Добровольно она отсюда не уйдет.       — Ты любишь ее, несмотря на то, что она такая... — в какой-то степени Гермиона даже позавидовала Паркинсон.       — Ты не знаешь ее так, как я.       — Ну да, действительно, — слова вырывались раньше, чем она успевала остановить поток, запоздало сожалея об их жестокости. — Она вытирает об тебя ноги!       — Нет, она… просто очарована. И я могу понять ее, ибо сам...       — Теодор, мне жаль, что Паркинсон в упор тебя не замечает. Она многое упускает.       Гермиона обняла себя руками, встретив его печально-проникновенный взгляд. Они смотрели друг на друга понимающе-горько, пока он, так и не сдавшись, повторил свою просьбу, проявив гриффиндорскую несгибаемость:       — Пожалуйста, помоги мне вытащить ее отсюда, я буду обязан тебе по гроб жизни. Проси, чего хочешь. Обещаю...       — Я согласна, если ты будешь беспрекословно выполнять мои указания, не задавая лишних вопросов.       Он застыл с открытым ртом, не веря своим ушам, и робко улыбнулся, ожидая подвоха, но надеясь на лучшее.       — Обещай мне, что никому не расскажешь, как именно выбрался из Мунго и как я помогла тебе, если только это не пригодится мне в будущем, — отчеканила Гермиона, использовав свой любимый деловой тон старосты. — И главное: ты должен дать мне слово, что заберешь Паркинсон куда подальше, и я больше не увижу и не услышу ее до тех пор, пока Драко не выйдет отсюда.       — Обещаю.       И Нотт действительно ни о чем не спрашивал ее, когда, накрыв их обоих мантией-невидимкой, она повела его вниз, минуя полутемные коридоры и лестницы. Это ночное приключение не было запланировано, но ей пришлось пойти на поводу у чувства долга из соображений солидарности. У самой подвальной двери они остановились, и Гермиона достала припасенную на совершенно другой случай шариковую ручку, прошептав пароль, после чего та преобразилась в усовершенствованную одноразовую палочку от Джорджа Уизли с встроенной функцией: вдоль древка потянулись бегущей строкой светящиеся названия заклинаний, доступных в новой версии. Гермиона жадно начала читать, ища подходящие чары, испытав уважение и благодарность к находчивому близнецу.       Возможно, потому что операция не имела для нее особого значения или потому что во второй раз казалась довольно простой, Гермиона почти не переживала и была собрана и точна, как на экзамене, который сдавала повторно, и даже передающееся от Нотта волнение ее не беспокоило.       Отворив металлическую дверь магией, она впустила их обоих в коридор с мигающим призрачным светом. Теодор напрягся, а Гермиона уверенно повела их вперед, поочередно отпирая встречные двери и целясь палочкой в проем. В основном, помещения, уставленные больничными койками, пустовали, в одной из комнат был склад лекарств и колдомедицинских приспособлений, больше похожих на орудия пыток. Они заполняли стеллажи, и Гермиона многое бы отдала, чтобы как следует рассмотреть находки, но почти задевающий ее сбоку Нотт красноречиво напоминал о цели их вылазки.       Когда они проходили мимо карцера, полностью просматриваемого через стекло, заменившее стену, оказалось, что он пустовал, и Гермиона отогнала от себя не вовремя подкравшийся страх за судьбу Пинли. Она поежилась и ускорила шаг. В следующей палате, обставленной ширмами, между которыми располагались кушетки, послышалось прерывистое дыхание и сдавленное мычание. Нотт, выбравшись из-под мантии, бросился на звук, и Гермиона тихо окликнула его, предостерегая от опрометчивых поступков. Она заперла за ними дверь магией и прислушалась. Кажется, они были одни здесь, не считая пациентки, занимавшей единственное спальное место. Когда Гермиона приблизилась, Теодор уже пытался освободить дергавшуюся Паркинсон, прикованную к койке широкими кожаными ремнями, будто сумасшедшая. Ее вид и впрямь соответствовал обстановке: мутные глаза выпучены, землистое лицо искажено, из уголка раскрытого в немом крике рта стекает слюна, но звуки заглушены чарами.       — Пожалуйста, помоги освободить ее! — взмолился взволнованный Нотт, и Гермиона, сосредоточившись на заклинании, одним взмахом палочки освободила все четыре конечности пленницы от оков. Пэнси попыталась встать, но бессильно повалилась обратно на кушетку, выгнув спину, будто уж на обжигающей сковороде. Она с ужасом смотрела в сторону невидимой Гермионы и что-то вопила, но из ее горла доносилось лишь бульканье.       — Прошу, расколдуй ее, — Теодор осторожно приблизился к Паркинсон, собираясь помочь ей встать и нашептывая успокаивающие слова, но она лишь слабо отбивалась, словно не узнавала его.       Гермиона навела на помещение заглушающие чары и сняла с Пэнси Силенцио, после чего та сипло закричала, давясь собственной слюной, то бормоча, то кашляя, представ перед ними совершенно невменяемой. Ее бледная бумажная кожа почти сливалась с грязно-белой смирительной рубашкой, больше напоминавшей мешок из-под садовой земли.       — Нет, не трогайте меня, суки! Нет! — сбивчиво причитала она, запинаясь и блуждая дикими расширенными глазами по сторонам, беспомощно размахивая руками, даже не попадая по Теодору. — Я не уйду без Драко! Они обещали вернуть его, если только я сделаю… помогу им… я должна подписать бумаги…       — Ничего ты подписывать не будешь, — увещевал ее Нотт, успокаивая, как капризного ребенка. — Мы уйдем отсюда, и все будет хорошо. Поверь мне…       — Нет! — дернувшись, Паркинсон подскочила и укусила его ладонь, протянутую к ней, отчего он, ойкнув, отдернул руку. — Драко! Где Драко? Вы обещали…       — Сделай же что-нибудь, ради всех основателей! Пожалуйста, — Теодор впился в Гермиону молящим взглядом, кажется, он готов был упасть перед ней на колени ради благополучия своей возлюбленной. Еще ни разу ни один слизеринец не унижался перед ней подобным образом, никогда не говорил «пожалуйста» столько раз подряд, никогда не молил о чем бы то ни было. Другой на ее месте ощутил бы безграничную власть, мстительно продлил момент триумфа, потребовал компенсации за годы собственных унижений, но Гермиона ощущала лишь горечь и боль. Она не могла оглушить Паркинсон, поскольку палочка не была рассчитана на подобные заклинания, а время безжалостно утекало сквозь пальцы. И, вытащив из кармана таблетку, Гермиона скомандовала:       — Держи ее крепче!       Как только он прижал Пэнси к койке, а та распахнула рот в истерическом крике, Гермиона отпотчевала ее быстродействующим снотворным, которое, к счастью, подействовало довольно скоро.       Когда Паркинсон затихла, закатив глаза, Нотт бережно поднял ее на руки и под мастерски наведенным дезиллюминационным заклинанием вынес из подвала. Гермиона прикрывала их, идя впереди и разведывая обстановку. Она навела на охранника, караулившего вход в отделение, заклинание щекотки, и тот, хихикая и попискивая, как девчонка, убежал в боковой коридор, оставив пост.       Отворить ворота с помощью магии ей не составило труда, ведь это было лишь повторением ее сна. Все это она уже проделывала, но понарошку и в компании Драко.       Смотря вслед Нотту, уносящему бесчувственную Паркинсон на руках прочь отсюда, Гермиона отчаянно завидовала им обоим и даже не замечала выступивших на глаза слез. Спустя минуту, он растворился в ночи, а она так и осталась стоять в воротах, палясь в одну точку.       Вот бы и с Малфоем все было настолько просто. Возможно, стоило лишь вырубить его без предупреждения и, левитируя, выкрасть из отделения? Однако что-то подсказывало ей, что он никогда этого не простит.