Заметка 3. Птицы возвращаются домой.

Когда война закончилась, её следы уже навсегда отпечатались на каждом из нас. Многие солдаты позже рассказывали друг другу о ночных кошмарах и постоянной тревоге. Я от них отличаюсь: на поле боя пробыл от силы два года, не истекал кровью от осколка гранаты. Война была далеко, но каждый день продолжала жить во мне. Являлась во снах, отражалась в зеркале, скрывалась в тени. Даже когда мир вернулся в эти края, никто не забыл об ужасах. Но иногда я вижу не только кошмары. Иногда мне снится дом. Не то здание, в котором можно ночевать, обедать, ходить без обуви, говорить громко и приглашать гостей. Это не более, чем четыре стены, заключающие в себе другие такие же стены. Я вижу совсем другое. Мне снится дом. С незнакомой мне на тот момент свежестью холодный ветер скользит по одежде и растворяется в бескрайнем просторе. А я дышу: вдыхаю полной грудью и чувствую рыхлую землю, зелёную траву, бегущие облака, блестящую росу... Высоко пролетит голубь и скроется за деревьями. Не самолет, а самый простой голубь. Детский восторг пробирает до мурашек, что даже подкравшийся озноб быстро исчезает. Передо мной забытый Богом край: вниз по склону, на котором я так одиноко стою, раскидывается молодой луг. Ветер шелестит зелёным ковром, пуская волну по этому ворсу. За ним, накрывшись прозрачным туманом, утекает в неизвестность река. И россыпь уже совсем маленьких, почти неразличимых между собой домиков, зовущих себя деревней. Я стою от них так далеко, на этом утёсе, будто бы чужой. Будто бы не я тут когда-то давно жил, спускался к реке и долго стоял в траве, увлеченный ленивым шмелем. Вокруг все пропитано опоздавшей весной и апрельским каппелем. Но на моих плечах солдатская шинель, тяжёлые мои ботинки вросли в землю и запутались в корнях, грубые перчатки, подаренные когда-то старшим, кусают пальцы морозом. Всё же я все равно дома. Дом совсем близко, спустись я вниз по заросшей тропе, перейди я на другой берег по мелководью, пройдись мимо старых двориков... Однако я стою на месте и боюсь шелохнуться. Этот забытый миром край остался таким в моих снах. Вечно спящий, зеленеющий в тепле, в сизом тумане, с нежной тишиной над долиной. За спиной шумит роща. И среди деревьев мелькают два силуэта. Я помню тот день.

***

Впервые за долгое время мне довелось выходить в лес без чётких целей и указаний. Это была простая прогулка. Наверное, для Чижа это было что-то совершенно иное, наполненное смыслом и обязанностями. Огромная миссия. Но я шёл абсолютно свободный от таких мыслей, цеплялся носками обуви за корни, пинал шишки и ворошил прошлогодние листья на своём пути. На тот момент этот маленький мир зацветал апрелем... Хватило одного мгновения, чтобы не заметить, как суровая зима обернулась в оттепель и капель за окном. Вместе с весной отступили тревоги и накатила усталость. По ночам мы сидели за столом за своими делами, утром холод уже не пробирал до костей, дрова почти закончились, погода с каждый день менялась и была непредсказуема. Шел дождь, светило солнце, ночью наступал мороз, а утром все опять таяло. Март был странным, но никак не плохим. Я любил март. Развлечений мало было: старые газеты, используемые для розжига печи, коробочка с домино, частично утерянные игральные карты, граммофон с несколькими пластинками, потрепанные книги, вечера, наполненные рассказами с фронта, песней, по-своему уютной тишиной. Все устали от войны. Каждый просто жил. Жил в марте, а потом и в апреле. То был один из таких дней. Облака ползли по небу, солнце светило через них. А Чиж, натянув свои сапоги, уже стоял на крыльце и выжидающе смотрел, когда я наконец оденусь. Потом мы пошли по дороге к лесу. Он сказал: "Надо пользоваться возможностью, пока погода хорошая". И ведь был прав: на следующий день застучали капли по крыше. Тогда я еще не понимал, что особенного можно найти в погоде. По юной глупости не всегда мог оценить их. Но это было тогда… Мы шли, шли, шли... Впервые я видел своего соседа таким. Будто мальчишка, которого угостили яблоками с соседского сада, он всей душой светился и «летел» над землёй. Это был наш не первый день откровений. Хотя каждый раз я чувствовал себя как первоклассник на линейке, еще не знающий, что его ждет. Так и не знал, почему Чиж открывается мне. Ценил каждую минуту, но никак не мог понять. У старого дуба мы говорили ужасно долго. По большей части говорил именно Чиж. Говорил тихо, мелодично и спокойно. Я слово общался с самим дубом. Или с морем в штиль? Я даже моря не видел никогда, но уверен, что общался с тёмным морем. Потом мы стояли, смотрели на возвращающихся домой птиц. Обратно шли, не проронив ни слова. И до самого утра в моей душе повисло траурное молчание. В тот день я впервые увидел «крылья» Чижа. Но вместе с весенним цветением он отцветал с каждым днем.