Глава 3. Легенда о Семаргле

      — Бабушка Тайга, бабушка Тайга! А деревья — они какие?       Блестящие детские глазки с любопытством впились в женщину.       — Высокие-высокие, до самого неба. Их ветви похожи на узоры черного инея, украшенного изумрудной листвой.       — Такой же изумрудной, как сияние в небесах?       — Да, такой. А еще деревья вкусно пахнут.       Женщина дала ребятам срез молодого соснового ствола с застывшими каплями смолы на коре. Север поднес его к носу, понюхал и сморщился.       — Фу, какая гадость! — мальчик брезгливо высунул язык.       — И мне дай! — Сияние выхватила деревяшку и осторожно вдохнула древесный запах.— А мне нравится, приятный, — девочка не могла оторваться.       — Бабушка Тайга, а если забраться на вершину дерева, получится прокатиться на облаках? — Север нетерпеливо заерзал.       — Боюсь, что нет, — рассмеялась женщина. — наверху ветви такие тонкие, что едва могут выдержать птиц.       — Птиц? — мальчик непонимающе склонил голову на бок.       — Птицы — это звери, у которых вместо шерсти перья, а еще они могут летать! — с видом знатока сообщила Сияние.       — Можно и так сказать, — улыбнулась Тайга, задумчиво глядя на красное закатное небо с обратного края уже разлившееся глубокой синевой.       Скоро взойдет луна.

***

       Посреди белой пустыни от мала до велика стояло волчье племя. В кромешной темноте, взяв друг друга за руки, они образовывали круг. Первой запела Тайга. Ее голос, сильный и глубокий, словно гул самой Земли, нарушил звенящую тишину. Его подхватили голоса другие, несгибаемые и свободные. Они тянули старую, как мир, волчью песнь. Холодный северный воздух обжигал нос и гортань, щеки горели от мороза.                               Фосфоресцирующий диск луны показался на горизонте. В безоблачной вышине побежали потоки сиреневого и изумрудного цвета. И чем громче и мощнее была песня, тем ярче разгоралось холодным огнем небо и, внимая зову, мерцали далекие звезды.       В мрачную полярную ночь лунный бог нуждался в силе родного племени, и первобытный обряд волколаков помогал Семарглу озарить мглу. Голос Тайги выше остальных летел над землей, он был полон невысказанной тоски, смешанной с любовью к самому храброму существу из волчьего племени.

***

      Надсадный кашель разрывал горло. Ноги Тайги подкосились, и она упала на колени, с бледных тонких губ на белый снег капала рубиновая кровь. Эхо хотел помочь, но женщина его отстранила.       — Не нужно, я сама, — жрица всегда была гордой.       Она с усилием поднялась на ноги.       — Недолго мне осталось, Эхо, к весне уже будешь вести стаю один.       — Зачем вы так? — нахмурился парень.       — Как?       — Зачем хороните себя раньше времени? Вы… — Эхо осекся.       Льдистые глаза Тайги безжизненно смотрели вдаль. Когда у волка коченеет даже взгляд, за него уже говорит вечная мерзлота. Парень уже несколько раз видел такую расплату за жизнь на просторах крайнего севера.       — А я и не дам себя похоронить. Пока стоит лед, я отправлюсь в свой последний путь к границе мира.       — Что вы задумали? Очнитесь, за вас говорит мерзлота.       Тайга рассмеялась.       — Зайдем в чум, прохладно становится, — Тайга пригласила преемника в свое жилище. — Я так долго ждала смерть, Эхо. Я должна дойти туда, где Семаргл касается земли.       Парень испугался.       — Вы замерзнете заживо, как тот одинокий медведь посреди белой пустыни.       — Знаешь, почему у меня всего пятеро детей? Когда я была совсем юной, бескрайние сверкающие просторы пленили сердце Чернобога, и он пригрезил создать в Яви свою обитель. То было кровопролитное время, Эхо. Наши предки храбро сражались, чтобы не позволить злу наложить лапы на человеческий мир. Но они пали. И настал наш черед оберегать племя. Мой и Семаргла, — женщина печально улыбнулась. — Он увидел детей всего раз, маленьких и плачущих, сразу после рождения. В ту ночь луна не поднялась в небо, и потухли даже самые яркие из звезд. За чумом звывало, свистело и шипело первородное зло. Оно подбиралось все ближе и ближе. Мы уже видели носы, и истекающие слюной смрадные пасти, мелькавшие у самого входа. Еще немного, и чудовища Нави прорвались бы внутрь, сломав последнюю защиту. Тогда я только стала жрицей. Из-за беременности силы были на исходе, я не могла защитить племя. Мы думали, что оплот не выстоит, но Семаргл не позволил мраку поглотить наш огонь. Он пожертвовал жизнью, чтобы луна осветила мир. Сема стал ее проводником, ее душой. И переливы его изумрудных глаз теперь потоками северного сияния тянутся над долиной, а я тоскую по самому родному мне волку.       — Разве, Семаргл не просто легенда? — Эхо чувствовал, будто коснулся тайны сродни той, что стоит за сотворением мира.       — Какой же ты еще щенок, Эхо, — вздохнула Тайга. — То, что для тебя уже легенда, для меня — живая плоть и кровь. Тепло родного тела, — женщина усмехнулась. — Надо же было моей дочери влюбиться в такого волчонка, тебе сколько сейчас, годков тридцать?       — Двадцать девять, — парень смущенно улыбнулся.       — В три раза моложе ее. Но что-то ведь Ольха в тебе нашла, — жрица замерла, чувствуя вновь подступающую к горлу боль от утраты дочери.       — Матушка Тайга, — нарушил Эхо ее оцепенение.       — М?       — А вы после Семаргла никого не любили?       — Никого, — она покачала головой. — Если волк по-настоящему любит, это навсегда. Ты наверняка и сам чувствуешь, если Ольха была для тебя тем же, чем ты был для нее.       Эхо задумчиво смотрел на тлеющие угли. В памяти всплывал только гроб на ножках, который все дальше и дальше виднелся в безмолвной пустыне, пока не превратился в крошечную черную точку. Парень напряженно вглядывался вдаль, даже когда она совсем растворилась в мерцании белого снега.       — Ничто и никто не исчезает бесследно, Эхо, — Тайга разрушила мерцающее воспоминание. — Есть в этом мире места, где можно встретить тех, кто ушел. Но для каждого они свои. Однако, пока ты жив, не стоит упиваться этой мечтой. Иначе можно упустить слишком многое. Но мне уже нечего терять, все прошло.       Век волколака дольше человеческого, старики племени не похожи на людских старцев. Они не скрючиваются и не приобретают с возрастом милого домашнего очарования. Их тела со временем сохнут, делая северный народ более угловатым, с костными валами и грядами, проступающими сквозь тонкую кожу, покрытую причудливыми узорами морщин. Стан пожилых оборотней все так же красив и изящен, как и прежде.       Шерсть молодых волков цвета топленого оленьего молока, а глаза, как хвойные побеги. Но к глубокой старости кажется, что их спины припорошены нетающим снегом, и волки, чей жизненный путь превысил сто лет, становятся белыми, как северные пустыни, а их некогда ясные очи затягивает лед. Тайга давно слилась с бескрайними просторами полюса, а на усах Эхо еще не обсохло молоко. Глядя на мудрую волчицу, парень думал, что, если бы Ольха выжила, в старости она была бы очень похожа на свою мать.