Часть двадцать седьмая. Два дня и две недели.

Во время обеденного перерыва Ланда сидела на промëрзлой земле недалеко от колючей проволоки. Рядом несколько ССовцев вели группу заключённых с чёрными треугольниками на груди. Криками и угрозами немцы подгоняли цыган к выходу из лагеря, где уже их ждали грузовые машины. – И куда их увезут? – Спросила девушка, обернувшись к Юле. – Не знаю, может на расстрел или в другой концлагерь. Русская в последнее время вела себя странно. Со вчерашнего дня она окончательно впала в апатию, редко разговаривала с кем-либо и перестала улыбаться. Ланда изначально не желала вмешиваться. Вряд ли Юля станет посвящать её в свои личные переживания. Она всегда выглядела слишком неприступной и независимой, казалось, что никто в случае чего не сможет ей помочь. – Как думаешь, я умру здесь? – Внезапно спросила русская. – Нет конечно, что-то случилось? – Недоумевая, с чего вдруг это началось, Ланда подошла и подсела к девушке. – Ты же такая сильная, у тебя много знакомых, котрые могут помочь. И я всегда готова сделать всё, на что способна. – Мой друг умер вчера. У него тоже рядом были близкие люди. Мне страшно, Ланда, я не смогу перенести ещё больше потерь. Юля не плакала. Пустым взглядом уставилась в одну точку, не отводя глаз, будто боялась, что снова пустит слезу, если посмотрит в другую сторону. Немка понимала, что никакими словами она не поможет. Ланда сильнее прижалась к подруге, обняв её одной рукой. И ей хотелось бы утешить, рассказать о Дорис, котрая достанет любые лекарства и обеспечит уход в случае чего, но этим она лишь отпугнёт Юлию. Она наверное никогда не примет помощь от такой, как Нахтнебель. Прошло две недели со смерти Жени. Это всё ещё не было похоже на реальность, Винсент до сих пор не мог смириться. Внутри него не бушевали чувства, сердце не было заполнено состраданием и жалостью, но до конца он так и не принял то, что Жени больше нет. Ни с Сашей, ни с Андреем Нахтнебель почти не разговаривал. Оба будто бы потеряли всякий смысл существования в этом месте. Опечаленные и беспомощные они кое-как выполняли работу, в любой момент готовые упасть без сил, скатиться в бездну. В их взгляде больше не читалась слабая, по-детски наивная надежда на счастливое будущее. Лагерь уничтожил их окончательно. Впервые после смерти Жени Винсент пришёл к месту, где они обычно собирались во время перерывов. Саша стоял рядом, задумавшись, он не отводил взгляд от стены, где ещё совсем недавно были видны их имена. – Я хочу поговорить с тобой, это очень важно. – Наконец начал русский. – Я думаю сбежать из лагеря. – Чего? – Недоуменно воскликнул Нахтнебель. – Как это вообще тебе в голову пришло? – Андрей предложил. – И тебе не кажется это глупым? Видел, как охраняют это место? К тому же мы в другой стране, повсюду нацисты. – Не кажется. Я не могу больше оставаться в лагере. – Из-за Жени? Слушай, всё это ужасно, но нельзя вот так просто решаться на подобное. Вы оба на нервах, поэтому и мыслите слишком резко. – Дело не только в Жене. Раньше думал, что мы втроём выберемся, что нас спасут. Но теперь не могу просто ждать и надеяться. Не знаю, сколько времени ещё пройдёт, может год или два, в любом случае это слишком много. Я хочу защитить всех. Юлю, Андрея, тех, кто остался на Родине. Ну и тебя теперь тоже. Сидя без дела ничего не добьюсь. – Ну даже если сбежите, то куда пойдёте? Винсент смотрел на Сашу, будто строгая мать на непослушного ребёнка. Всё сказанное казалось ему полнейшей чушью. Русский видел реакцию Нахтнебеля, но не стремился успокаивать его. – Хочу обратно в Союз. Может благодаря нам люди узнают, что здесь творится. – Пожалуйста, Саша, прекрати думать об этом. В одиночку вы не доберётесь, это звучит даже бредово. – Не ждал от тебя другой реакции. Ты не понимаешь, насколько мне это важно. Но дело вообще не в этом, я рассказал всё это не для того, чтобы послушать твою критику. – А что тогда? – Хотел узнать, согласишься ли пойти с нами. На некоторое время повисло молчание. Винсент не мог поверить в то, что сказал русский. Думал, что тот неправильно выразился на иностранном языке, но нет, Саша имел ввиду именно это. – Ты чего? Зачем я в этом? – Ну, ты наш товарищ в конце концов. Да и разве у тебя нет людей, котрых хотелось бы защитить? Помню, сразу после приезда ты говорил про сестру. – Это другое и вообще не имеет отношения к делу. Про меня она давно уже не вспоминает, мне нет смысла сбегать ради кого-то. – Значит, ты не пойдёшь? – Конечно нет! И вы не уходите, это закончится только вашей смертью. Если сбежать было бы так легко, то каждый второй бы это делал. Нельзя принимать такие решения! – Думаешь, что я не понимаю, как это тяжело? Винсент, не выставляй меня дураком, ты не знаешь обо мне ничего, чтобы раздавать банальные советы. – А как мне ещё реагировать? Да, я не в курсе твоей мотивации, поддержать в решении не могу, ведь мне это кажется глупым. И если вы думали, что я пойду на это, то нет. Можете считать это слабостью, но я хочу сохранить жизнь в первую очередь, а не гнаться за мнимой надеждой на успех. Винсент ушёл, так и не дав ответить Саше. Впервые чувствовал себя настолько небезопасно, предложение русского на самом деле внушало страх. Он знал, что умрёт, если согласится. Лагерь представлялся нацистским раем, в котором нет места помехам. Как только узнаёт, что завелись паразиты, незамедлительно уничтожит. Нахтнебель знаком со слухами, боялся, что его подвергнут пыткам за такое преступление, как и других заключённых, которые пытались сбежать. Ланда сидела за рабочим столом, уткнувшись носом в бумаги. Сосредоточиться было тяжело, мысли были забиты Юлей. Больше всего она боялась, что та как-либо навредит себе. Немка замечала, насколько трепетно и нежно подруга относилась ко всем своим соотечественникам, особенно к близким знакомым. Она часто бегала к ним и надолго задерживалась, воровала ради них, несмотря на опасность. Немец в форме подошёл к столу и положил несколько незаполненных бланков. – Тебе надо доделать работу, пока есть время до отъезда. – Не глядя на неё произнёс нацист. – Какого отъезда? – Осторожно спросила Ланда. – Не знаешь? Через два дня тебя перевезут отсюда с остальной группой. Список в папке. Немец ушёл, а девушка в ту же секунду начала рыться в бумагах, пока и вправду не обнаружила свой номер на одной из них. Никакой чёткой информации не было, лишь название протокола, несколько цифр, пару пунктов по поводу условий и дата перевозки. Ланда тяжело дышала, руки затряслись. Она вспомнила цыган, которых с утра увозили на верную смерть. Неужели она станет одной из них? Или может её и других заключённых везут в другой лагерь? Немка слышала о концентрационных лагерях, где преимущественно нацисты занимались проведением опытов на пленных, где главной задачей ставится именно уничтожение людей, а не использование их в качестве практически бесплатной рабочей силы. Ланда как можно быстрее записала на руке номера других заключённых из списка. Нужно было увидеть их. Больные или здоровые, старые или молодые. Была всё ещё надежда на то, что её просто продали владельцу другого трудового лагеря. Весь день Ланда избегала Юлю. На обеденном перерыве пыталась найти заключённых, что оказались с ней в одном списке, но безуспешно. И наступил наконец вечер. Военный провёл девушку через ворота лагеря до коттеджа. Через подвальную комнату немка обошла заполненную людьми гостинную и поднялась наверх. Она всегда должна была для вида обойти несколько комнат, дабы забрать грязное постельное бельё, так что, даже будучи кем-нибудь замеченной, заключённая не вызвала бы особых подозрений. Она остановилась у двери Дорис. Ланде хотелось верить, что та в курсе ситуации и сможет помочь. Небольшая надежда на спасение поддерживала девушку, не давая ей сорваться. По телу пробежал холодок, она не могла так просто расстаться с жизнью. Услышав тихое «войдите», заключённая прошла внутрь комнаты, заперев дверь. Нахтнебель сидела у окна и даже не посмотрела на гостью. Она выглядела более скованной и печальной, чем обычно. Ланда не придала этому значения, мысли заполнены другим. Девушка мялась на пороге, не в силах произнести ни слова, к горлу подступил ком. – Ты что-то хотела? – Спросила Дорис, наконец взглянув на заключённую. Она не выдержала. В ответ Ланда расплакалась и бросилась к ногам Нахтнебель. Упав на колени перед ней, девушка уткнулась головой в платье немки, оставляя на нём мокрые следы. – Пожалуйста, прошу Вас... – Всхлипывая произнесла заключённая. – Через два дня меня увезут из лагеря. Я слышала, что после этого происходит, меня расстреляют или отдадут на опыты. Я веду себя ужасно, Вы и так многое делаете для меня, но прошу, пожалуйста, я не хочу умирать! Мне нет ещё даже четырнадцати, а последние годы только и делаю, что борюсь всеми силами за жизнь. Молю, я просто хочу иметь хоть какую-то надежду, без Вас не протяну и месяца в другом концлагере, если меня сразу же не убьют. Ланда сильнее заплакала. Всё её мысли смещались в кашу и выплеснулись наружу в бессвязном бреде. Она ревела от безысходности, от обиды и злости на всех. На нацистскую систему, из-за которой лишилась детства, на военных, что скорее всего убили родителей, на тех, кто придумал возвести мясорубку в виде лагеря. – Дорогая, успокойся. – Донёсся нежный, но дрожащий голос Дорис. – Встань, вытри слëзы и послушай меня. Ланда послушалась. Она поднялась с колен и затихла. – Знаю, тебя отправляют с остальной группой через два дня. Я через своих людей внесла твоё имя в список. – Но зачем? – Тихо спросила немка. – Ланда, никто тебя не убьёт, наоборот. Понимаешь, в основном те дети, что поедут с тобой в одной группе по определённым параметрам имеют схожести с арийской внешностью. Их развозят в немецкие детские дома или отдают на усыновление сразу же, чтобы правильно воспитать и переобучить. – Но я не разу ведь не похожа на арийца... – У тебя нет светлых волос или голубых глаз, но имеются приятные черты лица, овальное лицо и высокий лоб. Ещё моя помощь и поддержка. Эио опасно, но я договорилась с тем, чтобы тебя взяли и определили в детский дом в Германии. – Это получается...– Ланда на мгновение запнулась. Она не могла помнить в то, что только что объявила ей Дорис. – Я не попаду больше в концлагерь? Никогда? Мне дадут хорошее спальное место, больше еды, одежду, душ, не будут заставлять работать целыми днями? И отпадёт вероятность того, что меня могут убить без причины? – Да, всё так. Ты заслуживаешь свободной жизни, Ланда. Девушка встала со стула и тут же заключённая резко обняла обняла её, снова пустив слезу. – Я не знаю, как выразить ту благодарность, что я испытываю. Я никогда не забуду, что Вы сделали для меня. Вы спасли мне жизнь и подарили путь к нормальному будущему. Дорис молча обнялась в ответ, и заключённая почувствовала, как подрагивали её руки. Нахтнебель от чего-то выглядела поникшей. Ланда бы хотела спросить, как именно ей удалось договориться по поводу переезда, но сейчас видимо не до этого. Да и это неважно. В момент девушка поняла, какое же Дорис оказала влияние на её жизнь. Это не просто попытка загладить вину, а нечто большее. То, что Ланда никогда не забудет и не перестанет уважать. В глазах её Нахтнебель теперь представлялась чуть ли не богиней, всесильной женской фигурой, что по чистой случайности оказала внимание одной из многих заключённых. Но тут же пришло страшное осознание. Нужно было каким-то образом рассказать обо всём Юле. Весь оставшийся день Винсент не виделся ни с Сашей, ни с Андреем. Он не знал, правильно ли отреагировал на внезапное заявление о побеге, может быть нужно в более мягкой форме выражать своё недовольство? Особенно учитывая ситуацию с Женей. Парень предполагал, что все эти мысли у ребят появлялись исключительно из-за смерти друга. Однако предполагать даже такие безрассудные варианты всё равно было нельзя. Не исключено, что из лагеря действительно можно сбежать, но шансы на это невероятно низкие. Не спалось. Нахтнебель думал о русском товарище, всë-таки нужно было пойти и поговорить нормально. Тут среди ночи донёсся знакомый скрип, кто-то встал с койки и направлялся в сторону выхода. Когда свет от открытой двери проник в барак, Винсент разглядел Сашу и сам встал со спального места. Светло, яркий лунный свет освещал землю. Впервые за долгое время ночью не дул ветер, и не лил дождь. – Ты чего здесь? – Осторожно спросил немец, подойдя ближе. – Уснуть не могу. – Я тоже. Нахтнебель подсел к другу, надеясь, что тот не возразит. Казалось, Саша на самом деле не особо был рад видеть его. – Прости за сегодня. Я не хотел так реагировать, просто как-то резко навалилось всё. Просто боюсь, что из-за Жени вы с Андреем наделаете много ошибок. – Забей, всё нормально. – Может я чего-то не понимаю? У меня ведь нет больше человека, ради которого можно пожертвовать всем. – Да, не понимаешь. Только потеряв Женю я наконец осознал то, что тоже нахожусь в зоне риска, как и мои близкие. До этого казалось, что с тобой уж точно такого не случится, вокруг ведь много людей, шансы вроде малы, но нет. Поэтому я хочу попытаться спасти хотя бы ещё одну жизнь. – И кто это? – Моя мать. Она в Пскове одна осталась, отец в первые же дни войны ходил по военкомам, и вскоре его всë-таки отправили на фронт. А в июле, когда мы вдвоём только были, наш город начали обстреливать немцы. И когда в наш дом прилетел снаряд, мать задело взрывом. По итогу сломала ноги и позвоночник. – Саша ненадолго замолчал, покусывая губы. Он нервничал, путался в словах и постоянно тормозил, пока рассказывал. – У неё есть подруги и соседи, они готовы присматривать за матерью, пока меня нет, но я не доверяю им. Никто кроме меня не рискнёт ради неё, это я знаю. Поэтому и хочу наконец выбраться отсюда и попасть на Родину. Винсент чувствовал себя неловко. У Саши и вправду была веская причина, а он даже не мог подумать о том, что дело не только в Жене. – Извини, не знал. – Она так заботилась, так много времени тратила на меня. Помню, как сажала лет в семь перед собой и показывала яркие листы с большими немецкими буквами, как мы вместе повторяли простейшее «Ich bin, du bist, er, sie, es ist». Она преподавала немецкий в моей школе, и раньше мы постоянно после уроков сидели в парке у дома, а на выходных часто возила за город к озеру. После ранения она вообще не могла ходить. Мне хочется верить, что сейчас всё намного лучше. – Может я смогу чем-нибудь помочь? – Прервал его Винсент. – Ну, в побеге всмысле. Я тоже желаю вам лучшего. – Не знаю, вряд ли. Мы планируем сбежать во время вылазок. – Каких ещё вылазок? – А, точно, я не рассказывал тебе. За территорией лагеря есть несколько полей, ферм. В прошлой группе, которую отправляли из Аушвица на эти работы, почти не осталось людей. Скоро зима, немцам понадобится только уход за фермами. А Юля через какие-то связи смогла отыскать список людей, которых должны отправить туда. В нём Андрей, меня нет, но я тихонько пойду вместе с ним. В подходящий момент попытаемся сбежать в сторону леса, а там уже выйдем к деревням или городу. – Это довольно опасно...Вас могут подстрелить или... – Чего не спите? – Внезапно раздался голос у входной двери. В проходе стоял Андрей. – Ничего, уже закругляемся. Пошли, Винсент. Немец послушался и встал вместе с Сашей. Втроём они вернулись в барак и улеглись по койкам. Нахтнебель ещё долго не мог уснуть, всё думал о побеге. Звучало рискованно, вряд ли им получится убежать от военных. Но Винсент решил, что не будет больше лезть, всё равно ни Андрей, ни Саша его не послушают, только ругань разведут. Ланда протиснулась внутрь барака сквозь кучку заключённых девушек ближе к отбою. Всё это время она больше не виделась с Юлей, но сейчас как можно внимательней осматривала помещение, пока всё-таки не отыскала подругу. Та снова с грустным видом лежала на койке, свернувшись клубочком. Немка подошла ближе к ней и присела рядом. – Чего тебя не было весь день? – Поднявшись, спросила Юлия. Увидев Ланду, она, как казалось, стала более оживлённой. – Прости, дел много было... Девушка мялась. Она прекрасно понимала, насколько сейчас русская была опечалена своим горем. Ланда шла сюда с чёткими намерениями, ей нужно сказать правду о скором выезде из лагеря. Но видя, насколько хрупкой была сейчас Юля, как она обнимала тонкими, бледными ручками ноги, носом уткнувшись в колени, как глазки её блестели, но не от радости и надежды, как раньше, а от поступающих слëз, Ланда не была способна выдавить ни слова. Ей жаль подругу. – Я переживала. В последнее время очень волнуюсь за всех, кого знаю. Боялась, что что-то случилось. – Не волнуйся, со мной всё будет в порядке, обещаю. – Ты хорошая, Ланда. И ты наверное последнее, что у меня осталось здесь. Не бросай, останься до конца. Я знаю, чувствую, что меня спасут, и ты не пропадёшь, пока я буду рядом. Немка тяжело вздохнула и приобняла Юлю. До отъезда оставалось два дня, это нужно было сообщить. Ланде хотелось, чтобы подруга порадовалась, чтобы не волновалась больше о её безопасности, но понимала, как это будет выглядеть. Она предаст русскую, оставит её одну в трудный период. – Я думала, что знаю, зачем живу. – Продолжила Юля после небольшой паузы. – Не представляю теперь жизни вне лагеря. У меня почти никого не осталось. Мне хочется верить, что отец не погибнет на войне, а мать не умрёт от рук фашистов. Всё исчезло. Я не вижу больше пользы в своём существовании. По бледным щекам покатились слëзы. Юля осторожно положила голову на плечо немки. Ланда молчала, гладила подругу по голове. В момент она почувствовала себя виноватой во всём, что происходило и будет происходить с русской. Винсент стоял с утра на проверке в последнем ряду. За ночь он поспал не более полутра часов, всё остальное время пошло на обдумывание последних новостей. Нахтнебель до сих пор считал это абсурдом, хотя в глубине души прокладывались мысли о том, что он сам был бы не против сбежать, начать жить с чистого листа. Парень помнил, как в первый день боялся умереть в лагере. Неизвестно, как придёт освобождение. Винсент прожил здесь примерно пять месяцев и не думал, что сумеет не умереть в течение нескольких лет. Из-за Хелен и ситуации в больнице складывалось ощущение, будто что-то желает помочь и сохранить ему жизнь. Призрачная надежда, которая не имеет ничего общего с реальностью. Нахтнебель всегда был и будет в зоне риска, никто не спасёт его от газовой камеры, расстрела или пыток. Он всё ещё колебался. Не бросят ли немца Саша и Андрей? Могут ли они предоставить хоть какой-то гарант на безопасность? Нацист не спеша проходил по рядам, внимательно осматривая заключённых. Когда тот подошёл ближе, Винсент вновь обомлел, увидев знакомые черты лица. Тот самый немец, каким-то образом подкинувший в сумку нужное лекарство. Его не было пару недель на осмотрах, но Нахтнебель не мог так быстро забыть его внешность. И опять его волной накрыла тревога. Заключённый отвёл взгляд, дыхание участилось. Через пару минут немец осматривал Винсента. Лицо его не выражало никаких эмоций, будто бы в первый раз видел Нахтнебеля. «Притворяется» – подумал парень, с недоверием глядя на Курта. Мужчина оттянул рукав рубахи заключённого, несколько секунд пристально осматривал запястье, хотя Винсент точно знал, что на ней ничего не было, после чего что-то пометил в блокноте и подошёл к другому пленному. Парень почувствовал, как что-то быстро проскользнуло внутрь рукава. После осмотра Винсент пулей побежал от бараков в рабочему месту. Зайдя за угол медпункта он вытащил из рукава формы небольшой клочок бумаги, что подкинул проверяющий. Нахтнебель расскрыл лист, внутри корявым почерком написан текст: «Menschen ziehen es vor, auf Knien zu leben, anstatt im Stehen zu sterben». Парень сжал послание в кулаке, сердцебиение участилось. Откуда ему всё это известно?