Часть двадцать восьмая. Конец.

За два дня записка смялась, чернила стёрлись и уже не было понятно, что точно там написано. Но Винсент помнил наизусть. И не мог забыть об этом ни на минуту. Неизвестный отправитель знал абсолютно всё. О Жене, о побеге, обо всех, казалось бы личных, разговорах. За это время парень так и не заговорил о полученном совете со своими товарищами. Хотя те походу заметили, что Нахтнебель постоянно подозрительно оглядывался, паниковал и говорил тише обычного. Он и забыл уже, что это за место на самом деле. Здесь нет ничего личного, нет свободы и тайн, отовсюду тебя готовы схватить и признать виновным, сжечь, расстрелять. В лагере нельзя скрыться. И теперь Винсент знал, что тот самый военный был в курсе о побеге. Не понимал Нахтнебель лишь одного: почему он ему помогает? Это выглядело слишком странно и подозрительно для нациста. Недавно парень спрашивал у Хелен о нём, но даже она ничего не знала. Сама немая конечно казалась Винсенту всегда беззащитной за счёт своего дефекта, да и она тоже была заключённой, но сейчас и её немец старался избегать. Он подозревал всех вокруг, выискивал, кто доносит информацию на него и окружающих, но ничего не добился. После получения записки Нахтнебпль стал более радикально относиться к побегу, несмотря на то, что недавно ещё был готов поддержать ребят и помочь. Пускай он и думал, что отправитель не станет их сдавать, ибо это не вязалось с его предыдущими действиями, но страх за Сашу и Андрея присутствовал. Винсент не мог напрямую им сказать о записке. Тогда пришлось бы посвящать их во всю историю целиком, возникнут подозрения и лишние вопросы, а зная ребят, они наверняка бы подумали, что немец предатель, что он как-то связан с нацистами или подставлял заключённых. Они и так сейчас всё ещё не пришли в себя после смерти Жени, а тут подобная новость. Обвинили б во всех смертных грехах и разорвали общение, а Винсент не хотел рисковать. Сегодня был день, когда Андрей с группкой других заключённых должен был отправиться на первый рабочий день в новом месте за лагерем. Ребята планировали сначала просто изучить местность, а после только бежать, примерно через дня три. – Ты сейчас уже должен решить, потом поздно будет. – Начал разговор Саша во время перерыва. – Времени на подумать нет. И сам посуди, больше таких удобных случаев уже не будет. – Я всё понимаю. – Винсент отвечал тихо, боясь, что кто-то может услышать. – И? – Мне кажется, что лучше всё-таки будет остаться в лагере. Извини конечно, но лично я не хочу так рисковать. – Ты серьёзно? По выражению его лица было понятно, что тот явно удивился. Саша искренне был убеждён, что после разговора той ночью немец поменял своё решение. – Да, вполне. Это мой осознанный выбор. – Ты же понимаешь, что останешься один? Если мы сбежим, то у тебя не будет опоры. – Ничего, переживу. Я всё обдумал, так будет лучше. – Но почему? Что тебя не устраивает? Боишься? – Нет, не боюсь. Просто я так чувствую, может меня убьют там быстрее, чем в лагере. – Да ну, мы ведь с тобой будем! Не бросим, если что случится. Винсент усмехнулся, он не верил, что Саша с Андреем будут рисковать собой ради человека, которого они знают несколько месяцев. Во всяком случае, Нахтнебель не хотел слепо верить в их преданность. – Не знаю. Сложно всё. – Что, сомневаешься? Может в вашей стране что-то по-другому и устроено, но мы, советские люди, товарищей не бросаем. – Не в этом дело. Можешь не любить меня после этого, но я не уйду. Чутьё внутреннее подсказывает, что плохо это закончится... Русский тяжело вздохнул и разочарованным взглядом осмотрел Винсента. – Ладно, оставайся. Ты не пропадёшь, я тебя знаю. В лагере проживешь до конца войны. – А если вы доберётесь до Союза, то есть шанс, что нас освободят? – Смотря как там сейчас всё идёт...Мы расспрашивали пленных русских, которые недавно прибыли в это место, ситуация на фронте печальная, хотя Москву мы отбили. Но пока гитлеровцы с наших земель не уйдут, наши ничем не помогут здесь в Польше. – Тоесть ещё не скоро всё закончится? – Скорее всего нет. – Ты ведь ничего не рассказывал Юле о побеге? – Нет, не хочу втягивать её в это вообще. – Голос Саши изменился, стал более твёрдым после неудобного вопроса. – Не думаешь, что ещё хуже таким образом сделаешь? – Не знаю...Но либо мы сбегаем и делаем хоть что-то, дабы спасти и её в том числе, либо пускай вообще не знает обо всём. Она и так на нервах после того, что с Женей случилось, а тут ещё и побег этот. – А если подумает, что вас обоих в лагере убили? Вы же долгое время не будете видеться. – Тогда ты ей сможешь объяснить, что нас к примеру перевели в другую часть лагеря? Главное периодически передавай ей, что со мной всё в порядке. – Мне надо обманывать её? – На некоторое время, пока мы снова не увидимся. Я уверен, что через годик с лишним мы отобьемся, тогда и вас освободят. – Хочется верить в это. Но это враньё всё равно хорошим не закончится. – Не нагнетай, нормально всё будет. Винсент промолчал. Сашу явно уже ни в чëм не переубедить. Андрей вернулся только под вечер за несколько минут до отбоя. Впервые за всё время Нахтнебель видел его таким воодушевлённым. Русский молниеносно оказался у сашиной койки и начал оживлённо рассказывать: – Ну вообщем, место конечно огорожено, по пути туда и обратно за всей группой следят пристально. Но после нескольких часов работы немцы расслабляются, если момент подловить, то шансы есть. Вцелом сбежать можно, там сначала местность открытая идёт, но в метрах ста пятидесяти какой-то лесок виднеется. – Тихо рассказывал Андрей. – Есть риски конечно, но это лучший вариант, могло бы быть и похуже всё. – Тогда через пару дней уже можно? – Думаю да. Андрей вдруг остановился и вопросительно взглянул на рядом стоящего Винсента, как бы спрашивая глазами, пойдёт тот с ним или нет. Нахтнебель ничего не сказал, лишь стыдливо отвернулся. Он отверг их окончательно, можно сказать, что даже предал. Оба русских одновременно вздохнули и разошлись по койкам. Осталось меньше суток. На улице ночь, через несколько часов Ланду вывезут из лагеря. Девушка сидела на койке, поджав колени под себя, и постоянно думала лишь об одном, прокручивая в голове вопрос, ответ на который решит всю её дальнейшую судьбу. «Она на самом деле выберется отсюда?» День назад её и ещё нескольких детей повели на медицинский осмотр. Сначала просто проверили на наличие телесных повреждений, потом долго выискивали по карточкам информацию о наличии или отсутствии инфекций. Затем странными приборами мерили ширину лба, расстояние между глазами и углами подбородка. Среди нескольких детей Ланда узнала пару белорусов, с которыми пару раз пересекалась Юля. Их спрашивали о Родине, проверяли, способны ли те выучить пару слов на немецком и так далее. Ланда помнила всё. Первое попадание в лагерь, когда огромную толпу из минимум шестидесяти женщин пинали ногами и дубинками несколько военных. Она помнила, как её грубо хватали за руки и вели вперёд, как отрывали матерей от их дочерей, отправляя их по разные стороны. Немка навсегда запечатлела в памяти запах мяса, крови и дыма от огня, страх, который испытывала в момент отбора рабочих от бесполезных для военных людей, даже первого человека, котрого застрелили на её глазах. Помнила, как тряслись её руки, как слезы лились наружу при виде трупа. Помнила, что лицо убитой до конца излучало надежду. Сейчас она уже не боится мёртвых и давно свыклась с мерзким запахом в лагере. И даже грузовые машины с накиданными внутри трупами не вызывали прежнего отвращения. Привыкла. Но бесконечное беспокойство и паранойя, ощущение, что нигде в этом мире ты не можешь чувствовать себя в безопасности, осталось. Это то, от чего не избавишься никогда, даже на свободе. Как минимум потому, что само понятие этой свободны для Ланды уже не существовало. А теперь появился шанс сбежать из лагеря. Попробовать начать новую, более светлую главу в жизни. Но сейчас она не могла в это поверить. А ещё не способна была просто бросить Юлю, которая тихо посапывала во сне рядом с ней. Ланда боялась, что подруга посчитает её предательницей и ещё больше впадет в апатию. Но днём рассказать точно не получится, а вечером её уже заберут. В конце концов немка осторожно дотронулась до плеча Юли, нежно раскачивая его, дабы разбудить. Больнее будет подруге, если та вовсе ничего не узнаёт. Хотя скорее всего после рассказа бросит Ланду. Через несколько секунд русская проснулась, по-немногу открывая глаза. – Ты чего не спишь? – Шопотом спросила она, присев на койку. – Давай выйдем? – А что случилось? – Потом расскажу, здесь слишком много людей. Ничего не понимающая Юля встала с места и послушно побрела за подругой в сторону выхода из барака. На улице не было сильного ветра, но всё равно поддувало. Спросони девушка по началу даже не почувствовала, насколько сильно похолодало со вчерашнего вечера. Постепенно приближалась зима, и несмотря на то, что в запасе было ещё больше месяца, мороз потихоньку подступал к лагерю. – Ты что-то хотела? – Снова поинтересовалась русская, присев на корточки у двери. – Да, знаешь... – Ланда почувствовала, как ком подступил к горлу, а пальцы рук слегка задрожали. Ещё недавняя, пускай и слабая, но решительность обернулась в поток страха и переживаний. – Мне надо сказать это тебе, даже если после этого наши взаимоотношения испортятся. Юль, меня увозят из лагеря. Навсегда. На некоторое время повисла тишина. Ошеломлённая Юля от неожиданности не могла связать и двух слов. – Чего? Что происходит? – Послушай меня, хорошо? Прости меня, я предала тебя и бросила. Меня на самом деле увозят из лагеря, но не на расстрел или в другую рабочую группу, а в детский дом в Германии. Не думай, что я навязывалась специально, сдавала кого-то из заключённых или ещё хуже, торговала собой. Я не хотела бросать тебя, но так получилось, мне искренне жаль, что так всё вышло. И хочу лишь, чтобы ты не держала на меня зла за всё это. Ланда не решалась взглянуть на подругу. Вроде она делала всё правильно, ничего ужасного не совершила, но всё же чувствовала вину за то, что так просто уйдёт именно сейчас. В груди неприятно защемило. – Ланда, ты что несёшь? – Грубым тоном спросила Юля. – Ты как могла в это ввязаться? Что ты сделала, чтобы тебя забрали из лагеря? – Я правда не виновата, просто получилось так... – Как могло так выйти? Господи, Ланда, как это мерзко! Кто он? Кто тебя покрывает? – Это девушка. Мы не были знакомы лично, но знали друг о друге до моего попадания в лагерь. Она ничего не просит у меня взамен. И я не предавала ни тебя, ни кого-либо ещё. Эта девушка даже не военная, просто дочь одного из ССовцев. И искренне хочет мне помочь. Ты можешь не верить, но она спасла мне жизнь и сумела вытащить из лагеря. Я знаю, что дорога этой девушке, которая жертвовала собой ради меня. Как бы ты не относилась к подобным людям, но она для меня тоже важна и даже горячо любима. Повисло молчание. Ланда наконец посмотрела в глаза подруги. Казалось, что та готова была заплакать прям здесь, но тут Юля резко развернулась в сторону барака. – Пошли. На улице холодно, а тебе пора спать. – Дрожащим голосом произнесла русская и направилась ко входу. – Погоди, нам нужно поговорить! Немка схватила Юлю за руку, но она не обратила на это внимание, спокойно скинув ладонь Ланды. – Нам пока не о чем. Я хочу спать, ты тоже, поэтому иди к себе и не тревожь меня. И побыстрее, скоро обход ночной будет. Быстрым шагом заключённая направилась к браку и через несколько секунд уже скрылась за дверью. Ланда так и осталась стоять на улице. Она подозревала, что всё сложится именно так. Наверное нужно знать Дорис, чтобы понять, насколько та чиста и добра. Только заключённая видела, с какой заботой и нежностью она ухаживала за ней, как беспокоилась. Ланда любила и восхищалась ей, как примером самой сильной и решительной девушки, которую она когда-либо встречала. И даже если Нахтнебель всё ещё не до конца отпустила и предала старые принципы, не преодолела воспитание, не отбросила навязанную идеологию, она всё ещё дорога для Ланды хотя бы за то, что та сделала для неё и чем пожертвовала. В нескольких метрах послышались голоса немцев. Заключённая тут же тихонько вбежала в здание барака и улеглась на койку, даже не посмотрев на Юлию. На улице моросило мелким дождиком, хотя солнце всё ещё светило после обеда. Винсент стоял у барака вместе с русскими. Саша нервно дышал, практически не вслушиваясь в то, что ему говорил Андрей. В глазах его впервые Нахтнебель видел что-то по-настоящему пугливое и уязвимое. Русский сложил руки на груди и неуверенно, еле заметно покачивался из стороны в сторону, с каждой секундой сжимаясь всё больше и больше. – Всё точно будет в порядке? – Спросил немец, присев на корточки рядом с Александром. Тот в ответ лишь покивал головой пару раз в знак согласия, даже не посмотрев на Винсента. – Да не переживай. Чувствую, через минут сорок дождь усилится, может ливень пойдёт, а у нас больше времени будет, да и гитлеровцы не проследят в такую погоду. – Сказал на русском Андрей. Он выглядел намного более раскрепощенным, нежели друг. Видя его переживания парень будто бы пытался взять на себя дополнительную ответственность и проявить хотя бы внешне часть тех лидерских признаков, которые принадлежали Саше. Александр слегка дрожащим голосом перевёл всё Нахтнебелю, несмотря на то, что тот и так понял основную суть сказанного. – Ну хорошо...Вы берегите себя главное. И будьте осторожны. – Конечно, всё в порядке будет. Ты верь в нас главное, остальное как-нибудь да сложится. Винсент подошёл ближе и Саша наконец улыбнулся немцу, протянув ему ладонь. Нахтнебель ответил на рукопожатие, повторил тоже самое с Андреем и обнял обоих напоследок. – Прости, если что-то не так было. – Промямлил Александр. – Ты тоже береги себя здесь. Я знаю, ты доживёшь до победы. Надеюсь, что ещё пересечемся где-нибудь. – Да, точно, на всякий случай фамилии скажу наши. Я Сафонов, Саша Орлов. – Я Нахтнебель. И лучше запомните имя моей сестры - Дорис. Мне главное, чтоб она была в порядке. Все трое неловко молчали. Сухие слова прощания казались слишком слабыми, но ни на что большее они не были способны в данный момент. – Может с нами? – В надежде на согласие напоследок ещё раз спросил Саша. – Нет. Я не вы. Не чувствую, что так найду успокоение. Мне что-то внутреннее говорит об этом, надо остаться здесь, иначе умру. – Ты хороший человек, Винсент. И душа у тебя добрая. Хочешь казаться старше и умнее, но внутри всë же ребёнок. – Ты первый немец, в котором мы не разочаровались. – Уверенно высказал Андрей. – Не подведи нас. Ещё свидимся обязательно. В этот момент послышались громкие возгласы военных. Русские обернулись в сторону, откуда доносился звук, потом снова взглянули на Винсента и улыбнулись. В последний раз на долгое время. – Bis bald! – Выкрикнули они одновременно и поспешили к остальной группке заключённых. – До встречи! – Ответил Винсент, помахав товарищам на прощание. Нахтнебель сам не заметил, как из глаз потекла слеза. Он брёл по холодной земле и чувствовал себя самым одиноким человеком на свете. Ото всюду пахло кровью и пеплом, и теперь рядом не было никого. Никто не поможет, никто не защитит. Хотя хуже всего было то, что сейчас ему абсолютно не с кем было поговорить. Саша был прав, он всё ещё ребёнок, брошенный ребёнок. Хотя Винсент и понимал, что ему ещё повезло. К примеру рядом всё ещё была Хелен со своей продовольственной помощью. И немец по-настоящему не хотел жаловаться, ибо могло быть ещё хуже. Но всё равно внутри оставалось болезненное чувство несправедливости, которое он пытался перекрывать другими мыслями. С другой стороны, Винсенту это в какой-то степени казалось честным. Почти четырнадцать лет он жил в богатой семье, ни в чëм не нуждаясь, пока в это время множество невинных людей погибало из-за власти, из-за таких, как его «отец». Винсент считал это местью, которую он заслужил за детство, проведённое в роскоши. И среди многих евреев Нахтнебель был тем, кому на самом деле крупно повезло. – И я не чувствую себя жертвой, точнее не хочу, чтобы так было, хотя и понимаю, что мне всего четырнадцать, и я не заслужил всего этого. И если начну жалеть себя, то неприменно погружусь в это целиком и никогда уже не выкарабкаюсь из этой ямы. В ней и умру, потому что потеряю возможность полностью управлять собой. Винсент лежал на холодной скамье в небольшой комнатке капо в бараке. Хелен сидела рядом и поглаживала мальчика по голове, второй рукой записывая что-то в блокнот. «Ты теперь один, будь осторожен. Мне запрещено сообщать некоторую информацию, но главное сейчас не это. Тебе нужно не выделяется, не пытайся повторить то, что сделали русские, иначе отмазать тебя уже не получится. В последнее время слишком беспокойно» – С чего вдруг такая паника? – С недоверием спросил Винсент и отдал записку, посмотрев на немую. «Не могу сказать» – Странно это всё. В последнее время вокруг меня творится что-то странное. «Это нормально для лагеря. Ты устал, вокруг ежедневно на глазах страдает множество людей. Это нельзя перенести спокойно» – Я и правда устал. Особенно сейчас, когда приходится выживать здесь практически одному. Я до сих пор не могу прекратить думать об одном очень важном мне человеке. Рядом с Сашей, Андреем и Женей удавалось хотя бы отвлекаться от навязчивых мыслей. Теперь они преследуют меня постоянно. Мне ужасно стыдно за себя. Кажется, будто этот человек сильно страдает, а я ни чем не могу помочь. Не могу даже увидеть, коснуться его. Меня не покидает желание быть рядом с ним. Это единственное, чего я на самом деле хочу. Я чувствую, редко испытываю что-то подобное, что-то, что исходит от сердца, от души. Мне просто нужно быть там. Это единственный во всём мире человек, чьë отсутствие заставляет меня рыдать, чувствовать себя неполноценным. Будто бы сейчас я - лишь оболочка, но наполняюсь чем-то только рядом с ним. Извини, что говорю об этом. Прости, просто задумался, само как-то вылетело. Хелен улыбнулась, показывая, что всё в порядке. «Я понимаю, о чём ты говоришь. Всё будет хорошо, обязательно будет. Главное держись и не отчаивайся сейчас» В этот момент в комнатку вошёл капо. Махнув рукой он приказал обоим покинуть помещение. Немая на последок обняла Винсента, похлопав его одной рукой по спине, и быстро удалилась, закрыв за собой дверь барака. Больше всего Ланду расстраивало то, что она не смогла увидеться сегодня в последний раз с Дорис. Время близилось к приблизительному часу отъезда. Девушка сидела на земле, облокотившись о стену здания. В паре метров перед ней на солнечном свету блестела колючая проволока под напряжением. Последние полчаса она неприрывно смотрела на проволоку, как уголовник на тюремную решётку, и до последнего не верила, что уже скоро пересечёт её. – Здравствуй. – Тихо произнесла Юля, незаметно подкравшись к Ланде. – Весь день тебя искала. – Прости, мне надо было отвлечься. Пару минут они сидели молча. Юлия неловко пыталась начать разговор, но обрывалась на полуслове. Немка слегка побаивалась того, что подруга сейчас окончательно отвергнет её. Хотя по русской было видно, что она всё-таки пришла с добрыми намерениями. В ней как-будто бы снова заиграл образ любящей и понимающей матери. – Это ты меня извини за вчерашнее. Не подумай ничего плохого, я на самом деле рада за тебя и понимаю, что ты не делала ничего ужасно ради этого. В последнее время мне тяжело, я боюсь потерять всех, кто пока находится рядом. Самое главное, чтоб ты была в порядке, выбралась отсюда и начала жить по-нормальному. Мне жаль, что мы расстанемся, но так будет лучше. Береги себя. Юля крепко обняла подругу. Ланда почувствовала, как по щеке русской скатилась слезинка. Она тихонько всхлипывала, шмыгая носом. – Спасибо. – Тихо ответила немка, поцеловав девушку в лоб. – Я ежедневно буду молиться за тебя. – Ты главное живи там. Ланда, мне просто хочется просыпаться и чувствовать, что ты жива. Сохрани себя, милая. Даже если мы никогда больше не встретимся, я буду помнить тебя всё время. – Я никогда тебя не забуду. И надеюсь, что ещё получится увидеться на свободе в мирное время. И Ланда на самом деле была благодарна подруге за всё. Вместе с другими детьми немку подозвали к общей группке. Совсем скоро она пересечёт ворота, оставив позади и Юлю, и колючую проволоку под напряжением, и голод, и страх, и трупы неизвестных людей. Она была благодарна. За искренность и заботу, за возможность почувствовать себя любимой и нужной. Впервые за три года Ланда будто бы снова увиделась с матерью, даже больше с идеальной её версией. С неким двигателем, источником постоянной поддержки и бескорыстной помощи. С самим определением слова «любовь». Любовь эта не романтичная, а базовая, установленная заранее, как чувства матери к собственному ребёнку. Крики военных постепенно стихали. Главные ворота распахнулись, и Ланда почувствовала, как свежий воздух ударил в лицо. Она понимала, что всё это иллюзия, но от чего-то казалось, что он был намного чище и свежее того, что дул на территории лагеря. В нескольких метрах виднелась железная дорога. Но больнее всего было бросать Дорис. Она так и не попращалась с ней достойно. Не поблагодарила ещё раз за оказанную помощь, без которой девушка бы наверное умерла. Дети толпились, загараживая практически весь обзор. Через пару минут они подошли уже к поезду. Резко ударил неприятный запах со стороны деревянных вагонов для перевозки скота и товаров. Всех заключённых старались построить в несколько рядов, пока двое немцев проверяли документы по переправке людей. Оглянувшись, Ладна заметила вдруг в десяти шагах от себя троих ССовцев в кожанных плащах, которые о чём-то беседовали с двумя женщинами. Немка не могла сфокусироваться на них, перед глазами постоянно мельтешили дети и подростки. Внезапно она признала в одной из девушек Дорис. Накатило волнение. Заключённая попыталась протиснуться между детьми, и вскоре уже точно поняла, что это действительно Нахтнебель. Та была совсем близко, в метрах семнадцати от неё. Дорис держалась вблизи женщины со светлыми короткими волосами, взгляд её бегал по группке с ребёнка на ребёнка. Ланда была убеждена, Нахтнебель здесь только ради неё. Она верила, чувствовала, что та желала увидеть заключённую в последний раз. Ей хотелось бросить всё и выбежать к Дорис. Упасть на колени, целовать её тонкие пальцы, обнимать и благодарить. Она неосознанно сделала пару небольших шагов вперёд, как вдруг Нахтнебель заметила Ланду. Глаза её остановись на девочке, и та поняла всё. Этот взгляд...Взгляд, наполненный печалью и усталостью, но одновременно с этим и радостью, облегчением. Уголки губ её потянулись вверх, но Дорис вовремя просекла себя и отвернула голову. Ланде хотелось плакать. В груди от чего-то болезненно щемило. Она чувствовала, что-то не так. Как и у Юли, так и у Нахтнебель определённо произошло какое-то горе. И именно в этот момент немка бросает их всех. В тот, когда она наконец-то могла бы отплатить за помощь, сделать хоть что-нибудь для них. Дорис снова взглянула на девушку, из глаз которой стекала слезинка. Всё резко прекратилось, когда один из военных грубо развернул Ланду и подтолкнул к ступеням. Чуть не упав прямо на рельсы, немка всë-таки залезла в вагон, где уже находилось около десяти детей. А через пятнадцать минут все двери заперлись. Девушка почувствовала толчок, после чего поезд тронулся. Она подошла к небольшому окошку, перекрытым железными прутиками, из которого в вагон проникали последние лучи солнца. Скоро стемнеет. И только сейчас Ланду окутал страх за жизнь. Вдруг это всё обман, и на самом деле её везут на верную смерть? Девушка присела, забившись в угол, и закрыла глаза. Она хотела верить, что это не конец. И это на самом деле не было её концом. Винсент проснулся с паршивым настроением. В прошлую ночь он не возвращался в барак, а остался на рабочем месте по приказу врача немца, которому нужно было помогать с поздней операцией и обслуживанием нескольких больных. Вышел из больничного крыла парень только к обеду, где тут же узнал странную новость: с самого утра заключённых именно из его барака нагрузили дополнительной работой. Невыспавшийся Нахтнебель плохо соображал и не воспринял известие в серьёз. Ему казалось, что в данных условиях подобное от нацистов и следовало ожидать. Хотя внутри уже присутствовало странное ощущение тревоги. Практически весь рабочий день Винсент провёл в больничном крыле. Сегодня ночью ему снова нужно было задержаться на пару часов. В связи с резким похолоданием минимум несколько десятков человек уже были замечены в болезненном состоянии, один барак успели закрыть на карантин. Скорее всего с наступлением зимы множество людей, которые еле как держались в лагере несколько месяцев, отправят в крематории. И Нахтнебель вполне мог быть одним из них. Оторвавшись от мыслей, Винсент вдруг услышал топот и крики в коридоре. Парень оставил рабочую сумку в палате и вышел на звук. Осторожно выглянув, он заметил нескольких ССовцев в окружении одного раненого в живот военного, которого несли в отдельную палату. – Что произошло? – Спросил Нахтнебель у одного из рядом стоящих рабочих заключённых. – Там неразбериха какая-то у них. Знаешь ведь, что недалеко отсюда дополнительные медицинские блоки? В одиннадцатом карцеры для нарушителей. Говорят, что кто-то из заключённых оттуда пырнул проверяющего. – Разве их не должны тщательно обыскивать перед размещением в подобные места? Странно это всё. – Видимо недавно только доставили человека, раз такие проблемы. Ничего, пускай понервничают мрази. Чтобы знали, как может всё против них обернуться. Разговор прервал появившейся в коридоре врач. Все рабочие моментально вернулись ко своим делам. Винсент вошёл в палату. Он знал о карцерах немного. Иногда Андрей рассказывал ужасные вещи про опыты, которые проводят над людьми в тех мед. блоках, но основная информация доходила из слухов. И парню тяжело верилось, что это могло быть реальностью. Что каким-то людям доставляет удовольствие смотреть на то, как заключённые умирают долгой и мучительной смертью в небольших комнатках, где невозможно даже сесть или лечь, куда не поступает кислород, чего уж говорить о воде или еде. Русские пленные в лагере часто упоминали о том, что больше всего удивляло Винсента, о постоянном фотоотчёте. Военные снимали кадры с убитыми гражданскими. И везде они улыбалась. Улыбались на фоне повешенных пленных, на фоне убитых детей и женщин. Они бесцеремонно входили на чужую территорию, топтали польские, советские, французские, норвежские земли. Грабили и насиловали, бомбили и убивали. Ежедневно, ежечасно. И это доставляло им удовольствие. Нахтнебель не мог поверить, что на такое способен человек. Он не знал какими методами, но гитлеровский режим сумел убедить людей в том, что им вовсе и не нужно быть людьми. Каждый из них не стоил ничего. Они не могли больше существовать по отдельности, не находясь в стае. В массе, которой управлял фюрер, где всё должно быть так, как приказывает вождь. А думать и не нужно, когда в приоритете стадный инстинкт. И они делали, шли и выполняли всё то, что хотелось фюреру. Винсенту стало противно. Он был готов возненавидеть собственный народ в момент осознания всего этого. Но больше всего парень по прежнему ненавидел себя. Он всё ещё думал о Дорис. Неужели она тоже масса? Хотя дело не в этом. Нахтнебель понимал, что виной всему её заботливый отец, общество и влияние со стороны. Он думал и оправдывал её тем, что Дорис попросту не видела ни трупов, ни газовых камер, ни зверств нацистов. Ничего из этого ей не было знакомо. И Винсент хотел верить в то, что его сестра не такая. Что она не готова променять свою человечность на кровавый и бездумный режим. И он верил, и готов был до последнего верить. Через полчаса Винсент закончил процедуру ухаживания за заключёнными в бессознательном состоянии. Парень тяжело вздохнул. Уже шёл второй день, как он находился в лагере без русских. Всё это время Нахтнебель не мог выкинуть их из головы, а на душе до сих пор чувствовалась пустота. Холодная и отчаянная пустота. Но при этом лживая. Винсент странно ощущал себя. До этого он никогда наблюдал такого. Единственный человеком, который раньше вызывал в нём глубокое волнение, была только Дорис. А сейчас он будто бы пытался неосознанно отобразить те же чувства и переживания на ребят, несмотря на то, что они в нём ничего такого не вызывали. Даже маленькая и беспомощная Ланда не могла стать причиной возникновения подобного. Парень не знал, с чем это связано. Наверное потому что только перед Сашей, Андреем и Женей он понимал, что должен чувствовать вину, особенно перед первыми двумя. Он не хотел, чтобы русские умерли. Он думал, что быть может им всë-таки нужно было сказать о предупреждении в записке. Ведь если кто-то и решил не из негативных побуждений оградить Нахтнебеля от побега, то только ради того, чтоб тот не умер. Либо ради того, чтобы не выпустить его из лагеря. Винсент поднял рабочую сумку и перед тем, как сложить внутрь использованные бинты, он заметил, что остальные вещи были неестественно раскиданы. После случая с подкинутым лекарством Нахтнебель стал запоминать, где, что и в каком положении располагалось. Заметив беспорядок, он тут же высыпал всё содержимое сумки на стол. Его догадки оказались верными, небольшой смодельный конвертик упал прямо на пол. Скорее всего его подкинули в тот момент, когда все столпились в коридоре. Пальцы неосознанно задрожали. «Двое русских находятся в карцере под наблюдением. После случившегося с утра их и ещё нескольких нарушителей в скором времени ожидает публичная казнь. У них изначально не было шансов. Территория Аушвица охраняется, почти везде установлены минные поля. Попасть в город и остаться незамеченным практически невозможно. Если не эта ситуация, то жизни их продлилась бы не более чем на несколько месяцев. Нет смысла жалеть тех, кто так или иначе умрёт в скором времени. Оставляй всё, как есть» Винсент сжал бумагу в кулаке. Внутри всё снова скревилось, в глазах ненадолго потемнело. Он не мог поверить. Смешалось всё. Страх, ненависть и полное непонимание. Парень хотел верить в то, что это обман, способ запугать, но нет. Он с самого начала говорил, что побег приведёт лишь к смерти, к проблемам. И так оно случилось. Сказали не жалеть, но Нахтнебель не мог. Он был человеком. Человеком, что виновен в смерти двух людей, которые искренне помогали ему. Двух светлых людей, чьи глаза были полны надежды на счастливое будущее, на скорую победу над нацизмом. И он убил их. Винсент не чувствовал больше ничего. Он подошёл к раковине, подставил бумагу к крану и смыл размокшие остатки письма. Парень смотрел на своё смазанное отражение через старое, поцарапанное зеркало. Он не понимал, кем стал. Десять-одиннадцать лет он наивно предполагал, что без Дорис не сможет жить дальше. Но прошло уже пару лет, и Нахтнебель существует, но не живёт. Но глядя на себя, на глаза и руки, Винсент так и не смог разглядеть личность. Он ничего из себя не представлял. Рядом с Дорис он мог хотя бы чувствовать. А то, что парень пытался из себя выдавать во взаимодействиях с русскими или Ландой было лишь притворством. Даже сейчас, когда он узнал, что Саша и Андрей скоро умрут, Нахтнебель лишь понимал, что должен испытывать боль, а не испытывал её. Винсент был человеком, потому что мог думать и размышлять. Но не являлся личностью, ибо не был способен на чувства без Дорис. Глаза намокли, но парень всё ещё держал лицо. Он по-настоящему устал от всего. Глядя на Юлю он понимал, что она устала ещё больше. Девушка рыдала, закрыта лицо руками. Винсент молча сидел рядом, чувствуя себя неуютно рядом с ней. Он должен был рассказать о Саше и Андрее и всë-таки сделал это. Вой ветра заглушал звуки истерики. А Нахтнебель молча смотрел на русскую, не смея даже дотронуться до неё. Он думал о Дорис. Прошла неделя. Парень всё ещё плохо себя чувствовал. Дни пролетали незаметно. Винсент не мог понять, что с ним происходит. Странное волнение нарастало, он практически не помнил ничего из того, что происходило за последние несколько суток. Оставалось в голове лишь постоянное ощущение, будто кто-то следил за ним. Это пугало. Всё это время он постоянно думал о Дорис, по вечерам беспрерывно всматриваясь в её потрёпанную фотографию. Винсенту было страшно. После того, как он заметил в себе бесчувственность по отношению к другим, Нахтнебель всё старался вызвать внутри хоть что-то. Он смотрел на сестру и думал, вспоминал детство, и на душе становилось тоскливо. И эта боль, вызванная воспоминаниями о Дорис, была для него самой приятной. Ему было страшно терять в себе личность. Его разбудили с раннего утра. Лучи солнца осветили тёмное, грязное помещение барака. Вошёл немец в форме со списком в руке, рядом с ним тёрся капо. Не объяснив толком ничего, военный быстро начал перечислять номера заключённых. Названные люди нехотя подходили, пока нацист проверял числа на их запястьях и отводил в сторону. Винсент сел на кровать, в руках со вчерашнего вечера осталась фотография Дорис. Он от чего-то чувствовал себя неуютно, понемногу начиная переживать. Прошло пару минут. Парень почти расслабился, как вдруг голос военного снова ошарашил: – Номер 16743! Винсент замер. Точно не ошибка, это его номер. Он запомнил его наизусть уже давно. В груди закололо, тело оцепенело. Парень глянул на запястье, на форму, везде цифры совпали. Нахтнебель подошёл. Военный что-то ещё кричали по-немецки, но Винсент не мог даже распознать его речь. Он будто был в трансе, не в сознании. Это что-то явно не хорошее. Парень знал, что обычно такие сборы приводят либо к тяжёлой работе, либо к смерти. Они вышли на улицу, приближаясь ко второму выходу из лагеря. А Нахтнебель всё ещё не мог поверить. Это невозможно, всё не могло закончится именно так. Винсент же понимал, что всеми предупреждениями, записками и помощью кто-то точно заинтересован в том, чтобы не выпустить заключённого из Аушвица, чтобы сохранить ему жизнь. Винсента трясло. Он пришёл в себя только когда группа подошла к поезду с небольшими грузовыми вагонами. Нет. Это не может быть. Парень нервно оглядывался по сторонам, будто ищу спасения в окружении. Он не верил, что сейчас его увезут Бог знает куда. Может на опыты в другой лагерь, на расстрел, на фабрики или заводы. В груди всё сжалось, дыхание участилось, предсказывая возможную истерику. В эти несколько минут Нахтнебель возненавидел весь мир. Он до последнего думал, что его это не коснётся. Что осталась в мире человечность, что судьба, в которую он не верил, будет мягка по отношению к юноше. Ему четырнадцать. Люди не должны умирать в четырнадцать. Винсент ощущал себя пятилетним ребёнком, который ночью впервые задумался о самой природе смерти, плакал в подушку, боялся мереть раньше времени, но больше всего пугался неизвестности, отсутствию второго шанса на жизнь. Нахтнебель не хотел умирать где-то в лесу от маузеровской винтовки со сжатой фотографией сестры в руке. Еле сдерживая слезы он обернулся. Повернул голову и увидел его. Военного, который подкидывал ему записки и лекарство. Винсент не успел даже задержать на нём взгляд, резким движением заключённого толкнули внутрь последнего вагона. Следом за ним закинули ещё двух пленных. А через минуту дверь вагона заперли. С Нахтнебелем было ещё шестеро человек. Парень забился в угол. Это конец. Для него это самый настоящий конец. Они мертвы. Винсент очнулся после долгого сна. А вокруг все были мертвы.