Часть двадцать девятая. Спасение и грех.

Дорис десятый час подряд лежала на кровати, глядя в потолок. Она не могла уснуть уже вторые сутки. Что-то подобное уже происходило с ней. Давно, ещё в Мюнхене. Как только девушка закрывала глаза, в голове всплывал образ матери. Она будто снова переживала все те события. Словно по второму кругу отравляла Анну. Дорис очухивалась в поту, нервно восстанавливая дыхание. Это невозможно было терпеть. И Винсента стало больше. Немного больше. Девушка изо дня в день обвиняла себя во всём. Ещё и недавняя новость окончательно надломила Нахтнебель. Крона уедет. Это было произнесено ею так мимолетно, будто это совсем не было важно. В запасе оставалась неделя или около того. Дорис не понимала, что нужно делать. Она устала. И сложилось так, что Курт оказался единственным, кто мог подарить ей минуты отвлечения и свободы. После первого раза как Нахтнебель попробовала выпить с ним в административной комнате вдвоём, девушка нашла единственный способ бороться с бессонницей. И последующие дни уже не на территории лагеря, а в самом коттедже в подвальных помещениях для рабочих Дорис периодически выпивала. Ей не нужно было много, молодой девушке хватало двух пивных кружек. Она смеялась, хотя по большей части плакала. Один раз закатила настоящую истерику, на протяжении получаса Дорис рыдала, еле-еле выдавливая из себя подобие обрывистых фраз о том, насколько она гнилой и жалкий человек, пока Курт неумело пытался её успокоить. И это помогало. Нахтнебель возвращалась в постель опустошённая и с больной головой. Через несколько минут она спала, как убитая. Но на утро было хуже. На рассвете девушка чувствовала себя ещё большей дурой. В метрах двухста от коттеджа на безопасной и безлюдной территории Нахтнебель вместе с Куртом смогли уединиться примерно на час, а то и меньше. Девушка шла медленно, пока парень рядом разговаривал о работе. Та практически не слушала его, иногда лишь улавливая нотки негодования в голосе военного. – Ты меня поднимаешь? – Голос Курта раздался у уха Дорис, отвлекая её от раздумий. – А? Да, конечно.. Парень вздохнул, вскинув тёмные, густые брови, и всё-таки продолжил говорить: – Мне не нравится, что ты перекладываешь на меня свои обязанности. Моё дело - следить за теми двумя заключёнными, а не всячески помогать одному из них. Несколько дней назад, когда расказал о попытках русских убедить его украсть лекарства, я посодействовал ему. Но лишь из-за того, что ты в тот момент была не в состоянии нормально отреагировать. Ты весь вечер плакала и убивалась, и это сработало. Теперь же, если я правильно понял, о чём втайне разговаривали те русские с твоим заключённым, его склоняют к побегу из лагеря. – Чего? Какой ещё побег? – Дорис оживилась. – Ей Богу, я не знаю всего точно. Но, скорее всего, двое русских попробуют улизнуть из Аушвица, а заодно и твоего пленного прихватят с собой. – Нет, он не может...Это ужас, Курт! Я не могу позволить этому случится. Если я упущу его из виду в лагере, то больше никогда наверно не увижу... – Почему ты за него так беспокоишься? Сколько помогаю тебе с ним, но до сих пор не в курсе даже о том, кем он тебе приходится. Да и зачем лезть конкретно в это? Он выглядит на восемнадцать, по возрасту не отстаёт от русских. Значит достаточно взрослый, чтобы принимать решения. Если захочет, то перестанет вестись на поводу у них. Голос парня казался раздраженным. Курт понимал, что сейчас из-за его слов Дорис снова начнёт нервничать. Это не то чтобы бесило его, скорее иногда выматывало. Хотя с другой стороны, это не было похоже на типичные истерики у других женщин. Те в основном делали подобное ради собственной выгоды, ради того, чтобы за ними побегали, чтобы доказали верность и так далее. Дорис тряслась, плакала и нервничала из-за ненависти к себе, не подозревая, что её состояние может сподвигнуть кого-то на помощь. Он понимал, что в глубине души Дорис, как и все женщины, желала любви и заботы о ней, но то ли из-за гордости, то ли из-за воспитания никак не могла сказать об этом напрямую. И Курту от части нравились её всплески эмоций. Его привлекало то, с каким искренним непониманием это происходило. Да и это было небольшой платой за время с дочкой штандартенфюрера. – Это не так! – Отчаянно высказала Нахтнебель. Она была бы только рада сказать правду, но знала, что это сделает только хуже в дальнейшем. – Я не могу этого сказать, правда. Но послушай, ему на самом деле всего пару месяцев назад исполнилось четырнадцать. Он ещё ребёнок. Бедное дитя, которого используют в том ужасном месте. Это общение с русскими только спровоцирует его на необдуманные поступки, а я не могу этого допустить. Курт, пожалуйста, я очень тебя прошу, сделай хоть что-нибудь! Ты единственный, кто сейчас способен хоть как-то повлиять на него. Это очень важный для меня человек, я не выдержу, если с ним что-то произойдёт. Дорис смотрела на военного снизу вверх. И до такой степени этот взгляд казался ему потерянным, отчаянным и беззащитным, что хотелось сделать уже хоть что-то, лишь бы она больше не глядела так. – Ты понимаешь, что меня могут поймать, засудить? Кто-нибудь настукачит в Гестапо, и меня будут ежедневно избивать в одиночной камере. – Всё будет хорошо. Хочешь я денег тебе больше дам? Только помоги мне, прошу! – Я что-нибудь придумаю, сойдёт? Только это будет в первый и последний раз, когда я иду на подобное. Но если узнаю, что этот заключённый собирается сдать меня, то постараюсь сделать всё, чтобы его убили. – Он не такой. Спасибо. – Девушка улыбнулась, волнение стихло. – Спасибо тебе. Я обещаю, всё будет в порядке. И в это мгновение всё снова как будто бы стало чудесно. Через полчаса, когда Курт уйдёт, Дорис будет гнобить себя за то, что радовалась решению такой мелочной проблемы, когда по факту ничего не изменилось. И пока она наслаждалась свободной жизнью, брат продолжал мучиться в лагере. И она как всегда возненавидит себя за беспомощность, нерешительность. И за эгоизм. – И когда вы уедите? – Спросила Дорис у тёти вечером того же дня. Они с Кроной вышли после ужина во двор. Здесь, в отличие от наполненого ССовцами здания, было спокойно и просторно. Тишина. Лишь лёгкий ветер колыхал деревья и опавшие листья под ногами. Женщина курила Juno, стараясь выдыхать дым в противоположную от Дорис сторону. – Через дней пять наверное. Может получится и раньше, не знаю. Не могу уже здесь находиться. – Это из-за отца? Или из-за лагеря? – Всë вместе. Пауза. Девушка чувствовала себя неловко. В первую очередь из-за того, что не соответствовала надеждам и мечтам тёти. Она так и не выросла, не смогла спасти Винсента и отказаться от Франца. – Вы простите меня? – Прощаю. Хотя вины твоей здесь нет. Мне бы очень хотелось, чтобы ты тоже могла на что-то повлиять, но нет. Сейчас это попросту невозможно. Мне просто жаль. – А отца? Вы бы простили отца? Я искренне желаю, чтобы поняли и его тоже. – Если бы не Винсент, то да, простила бы. Да и за него наверное прощу, только чуть позднее. Мне жаль, что всё произошло именно так. Я с самого начала знала, что Винсент не родной, но это не мешало тогда ещё никому. И мне казалось, что он сам знает о своëм происхождении и дальнейшей судьбе. Настолько он всегда был тихим и невзрачным, умным не по годам и почти всегда разочарованным. Но только не с тобой. И самое ужасное, что ты пока не осознаёшь, насколько глубокую и чистую связь теряешь. У нас с Францем этого нет и никогда не было. – Я не хочу его терять. Но не знаю, что делать. Я могу следить за ним, оберегать через других людей, но не спасти. Мне не справиться со всем. – Лучше бы я не рассказывала ничего об Анне. Я чувствую, что это сильно мешает. Раньше ты была напористой, всегда ходила с гордо поднятой головой и добивалась своих целей. Тебя убийство матери так подкосило? Или болезнь? Четыре года вдали от дома? – Я всегда слаба. Но раньше всё было проще. Сейчас у меня нет брата, отцу не могу даже смотреть в глаза, нет глупых ровесниц, среди которых я была бы лучшей. Нет ничего. Крона потушила сигарету о каблук и убрала её в карман. – Тебе стоит поберечься, милая. Перестань так унизительно относиться к себе. Женщина развернулась и ушла обратно к дверям коттеджа. Дорис осталась на улице, вдыхая неприятный запах сигарет, что ещё витал вокруг. Она не могла прислушаться к советам тёти. Ей не за что было себя жалеть и ценить в тех условиях, когда девушка даже толком не понимала, где «она» в этом теле, а где остатки Анны. Нахтнебель смотрела вдаль. Туда, где дрожал от страха Винсент. Прошло два дня. Дорис с Куртом сидели с пяти утра на поваленном дереве вдали от коттежда. Притащив с собой потрёпанную колоду карт из общежития, парень учил её играть в «шестьдесят шесть», параллельно болтая обо всём. – И до сих пор в структуре всё больше несостыковок. А люди верят. Эти громкие лозунги и пламенные речи постепенно перекрывают им доступ к кислороду. – А что случилось? – Да у нас теперь практика германизации проходит. Раньше и в других лагерях подобное уже было. Гиммлер, какажется, ещё за пару лет до войны возглавил какую-то организацию...Вроде «Лебенсборн». И примерно тогда же говорил, что не все славяне подлежат истреблению. Что украинских детей можно вполне будет считать за приемлемых, если воспитать их правильно, увезти в глушь Германии и заложить в маленькие головы новые идеи и смыслы. И людей не смущают такие противоречия. –А что, отсюда тоже теперь будут вывозить детей? – Да, недавно пришло постановление. Уже понемногу отбирают. Вроде увезут в приют в Вайнсберге. – И тоже украинских? Это как-то проверяют? – Не знаю точно. Обычно просто выбирают самых здоровых и привлекательных внешне. Смотрят на череп, на волосы и глаза. Всё как обычно. – А какого возраста те дети? – Обычно им от четырёх до двенадцати. А тебе это зачем знать? Последние слова явно расстроили Дорис. У неё впервые за долгое время зародилась неплохая идея по спасении Винсента. Но Курт моментально сделал её невозможной. – А детей постарше точно не берут? – Если ты хочешь вывезти своего заключенного таким образом, то точно не получится. Ему на вид лет восемнадцать, да и внешность не подойдёт. Так что не надейся. Девушка замолчала. Она продолжила игру в карты, всё ещё думая о детях. – А другая? – Осторожно спросила Нахтнебель. – Она худенькая и выглядит на одиннадцать. Волосы русые, не кудрявые, глазки зелёные, черты лица не выделяющиеся. – Даже если она и подходит, то как мне по-твоему нужно зарекомендовать её? Отбор проводят люди другой категории, у меня знакомых оттуда практически нет. – Но ведь есть же! Дорис снова будто оживилась. Она подвинулась ближе к парню, положила обе руки на его плечо и продолжила говорить: – Ты же постоянно с кем-то связываешься. Сам говорил, что умение находить правильных людей помогло тебе в жизни. Прости меня, я постоянно заваливаю тебя новыми делами, но пожалуйста, попробуй хотя бы! Я заплачу, обязательно, сколько пожелаешь. У меня тётка в город уезжает, я могу написать ей, чтоб заехала домой, где заначка. Ты же хотел уехать из страны? Я помогу тебе в этом. – Естественно ты заплатишь. Просто я говорю сразу же о том, что это практически невозможно. –Я прошу, лишь их спасение может хоть как-то перекрыть мои грехи. Курт даже не думал спрашивать, что конкретно она имеет ввиду. Он знал, что та всё равно не ответит. – Это ещё и высокий риск. А если меня заподозрят в чём-то? Напишут донос? – Ты же знаешь, что отец мой из СС, у него есть много знакомых из Гестапо. Если такое и случится, я отмажу тебя. Правда, обещаю! – Так почему ты не попросишь его? Зачем лезть ко мне с такими запросами? – Не могу...Ты единственный, к кому можно обратиться. Это слишком личное, отец не поймёт меня. Парень вздохнул, несколько секунд молчал, чувствуя, как наростает напряжение. – Хорошо. Но ты заплатишь мне, как и говорила. На днях отдашь, что есть, остальное уже из Берлина отправишь, ну или твоя тётка передаст. Я не гарантирую ничего, но попробую. И это не всё. – А что ещё? – Дорис поежилась. Ей не нравилась настолько серьезная интонация Курта. – Ничего особенного. Отпроси меня сегодня вечером. Зайду к тебе как обычно, пивка возьму. Обговорим ещё кое-что на эту тему. – Спасибо. Как скажешь... И Дорис чётко почувствовала неладное. Ночь. Тёмная, глубокая. Но не такая. Не как обычно. Теперь всё по-другому. Вода холодная, капельки из шланга слегка постукивают по коленям. По ободранным коленкам. Зайдя в душ Дорис почувствовала мимолётное облегчение. Она плохо соображала. Минут пять стояла, не двигаясь, лишь смотрела, как загипнотизированная, на ноги, покрытые в нескольких местах маленькими красными пятнышками. Она пару раз упала, пока шла из подвала в ванную комнату. Облегчение испарилось, девушку вырвало прямо на плитку в душе. Теперь поняла, что всё ещё сильно пьяна, хотя минут двадцать назад ей так не казалось. Голова гудит. Остатки харкотины через минуту уже почти смылись. Дорис упала, специально не сделала это аккуратно. Больше не жалела себя. Направила струю на лицо. Холодные капельки помогали ненадолго забыть о головокружении. Хотелось сбросить кожу и забыть обо всём. Вода обмывала синяки на груди и животе. Ей хотелось верить, что они исчезнут сразу после этого. Впервые в жизни девушке настолько противно от своего же тела. На него не хочется смотреть, сразу становилось мерзко и жалко. Плитка окончательно очистилась от выплеснутой грязи. Вода смывала кровь, размазанную по внутренней стороне ляжек. Несколько капелек остались на месте возникновения. Дорис не могла прикоснуться и вытереть её там. Внизу ужасно болело. Нахтнебель не верила, что пошла на это. Не верила, что это её тело. Это - не она. Кто-то другой. Она ни за что не поступила бы так с собой. Прокручивала это снова и снова. Влажные губы на шрамах, красная отметина внизу шеи, тонкие пальцы, побывавшие везде. Клеймо на всю жизнь, от которого невозможно избавиться. Дорис выключила воду. Хотелось плакать и истерить, но она держалась. Люди в коттедже могли проснуться. Здесь наверху, в отличие от подвала, всё прекрасно слышно. Девушка укуталась в полотенце и снова легла на пол. Голова трещала от боли, нужно поспать. Хотя бы немного отдохнуть. Но Нахтнебель так и не закрыла надолго глаза. Не могла. Сразу же вместо привычной темноты виднелись картинки, резко меняющиеся с одной на вторую. Старый стол жёсткий, спина болит. Дорис перевернулась на живот, мокрые волосы лезли в лицо. Неприятные ощущения в животе, вроде протыкания насквозь. Словно мясо насаживают на шампур. Нахтнебель приподняла живот от пола, подкладывая под него руку. Мерзко. Неловко. Вспоминала, как от неё ждали каких-то действий. Выглядело так, будто Дорис была согласна. Будто она сама этого захотела. Будто был выбор. Нахтнебель сжалась. Среди смазанных и еле слышных звуков она отличила тогда просьбу не относиться к этому серьёзно. Отвратительно. Девушка поднялась с пола и села на край тумбочки. Она лежала уже около получаса. Волосы высохли, синяки не исчезли. Дорис оделась. Главное - добраться до комнаты. Там безопасно. Там мягкая кровать и вид из окна на лагерь, из которого она возможно в скором времени вытащит хотя бы одного человека. Ценой той части, которая и вовсе не была ею. Девушке хотелось, чтобы та составляющая, которая пошла на это, была вовсе не её. Чей-то другой. Но оказалось всё ещё хуже. Девушка открывает дверь. На столе горела свеча. Крона смотрела недоверчиво, подошла ближе. Она явно недовольна. Неприятного запаха алкоголя от Дорис практически не исходило, но по внешнему виду всё и так становилось понятно. – Что ты творишь с собой, девочка? Где ты была? Осталось несколько дней, как ты себя ведёшь? Девушка молчала. Сил на то, чтобы вникать в тëтины морали не хватало. Пока она надеялась на то, что племянница всё-таки придумает, как вызволить Винсента, дочка штандартенфюрера уподобалась уличной шалаве. – Подумай о брате. Что с тобой происходит? – Я не хочу. – Дорис ответила тихо, но настойчиво. Впервые к голос Кроны ей казался ядовитым, до ужаса раздражающим. – Вы уже сделали всё, чтобы со мной произошло именно это. Я не хочу больше думать о ком-то. Свет упал на девушку. Крона заметила тёмный след на её шее, но не успела ничего сказать. Дорис выбежала из комнаты в слезах. Позор. Женщина не должна была этого видеть. Она мчалась по тёмному коридору к кабинету отца. Как в детстве, когда мучали кошмары или нелепые размышления о смерти. Нахтнебель тихо плакала. Для всех них она лишь функция: для тёти продолжение Анны, для Винсента сестра, которую он наверняка никогда не простит, для матери всегда была соперницей, не дочерью. И только папа любил по-настоящему. Дорис нервно постучалась в комнату. Ей тут же открыли. Как можно было избегать его всё это время? Как можно было бояться смотреть в любящие глаза? Девушка бросилась в объятия отца, тихо ревела в его ночную рубашку. – Прости меня, прости за всё. Я не хочу бросать тебя. – Я люблю тебя. – Тихо отвечает мужчина. Горько и сладко одновременно. Она осквернена, но её любят. За эти слова Дорис была готова простить ему всё. И даже Винсента. Не полностью, но могла. Через минуту в комнату влетела Крона, закрывая за собой дверь. При виде её Франц почуял неладное, наконец-то задав вопрос: – Что происходит? Он крепче прижал дочь. – Её только что... – Начала объяснять женщина, но громкие крики девушки перебили речь. – Нет! Не верь тому, что она скажет. Это всё из-за неё! Глаза Дорис красные от слёз. Брови нахмурены, челюсть дрожит. – Это она виновата! Если бы не тот разговор, я бы никогда не поступила так. Я бы не ненавидела себя настолько сильно! Это она сказала, что всё из-за Анны, что эта женщина до сих пор живёт во мне. Что из-за неё я болею. – Дорис! Что ты творишь? – Замолчи. – Холодно ответил Франц. – До последнего надеялся, что ты не станешь окончательно добивать нашу семью. Женщина ещё раз взглянула на Дорис в поиске поддержки, но та не одумалась. Девушка отвернулась и снова спрятала лицо в рубахе отца. Крона молча ушла. Дорис упала на пол, ноги не выдерживали. Она всё сильнее истерила, задыхалась и кашляла, закрывала волосами метку на шее, обхватывала тело, уткнувшись подбородком в скрещенные руки. Отец сел рядом, молча приобнимая дочь. Ей хотелось верить, что он не догадался ни о чём. Якобы она устроила этот спектакль из-за того, что узнала всю правду об Анне. И всё. Никто не должен больше знать, какая девушка теперь. – Я позорище. – Нет. Ты самое дорогое, что у меня осталось. Они делают вид, что этого не было. Прошло два дня. Курт смог всё устроить. Не за дешево конечно, но Дорис покрыла почти все расходы. Она уже увиделась с Ландой, которую увезут через три дня. Лишь эта мысль помогала девушке не сойти с ума. Всё это время ей снились кошмары, как только та закрывала глаза. Внутри всё до сих пор болело. Единственным, кому можно было заходить в её комнату были Франц и Хелен. Вторая сейчас как раз находилась здесь. Стояла на небольшой табуретке и протирала пыль с труб. Прошло уже несколько дней с последнего раза, но Дорис до сих пор не посылала немую еврейку к Винсенту. Немка читала, сидя на кровати. А Хелен постоянно оглядывалась на неё, пару раз даже тянулась к блокноту, но почти сразу же отдергивала руку и продолжала оттирать грязные пятна у окна. Наконец минут через десять немая всё-таки оторвалась от дела и подошла ближе к Нахтнебель, во взгляде заключённой читалась то ли эгоистичная жалость, то ли банальное сочувствие. Достав карандаш, она уже через несколько секунд передала записку девушке. «С Вами всё в порядке?» – Тебя не касается это. – Раздражённая Дорис отдала бумажку обратно Хелен. – Уходи, если закончила. Когда надо будет, я позову. «Меня оставили тогда на всю ночь в прачечной за плохую работу. Я слышала вас через стены» Дорис пару секунд молча глядела на записку заключённой, пока не смяла её в кулаке. Она вскочила с кровати, выронив лист бумаги, и схватила Хелен за воротник формы. – Дура! Если ты кому-то это скажешь, я убью тебя! Немая резко затрясла головой, пытаясь вырваться. Потеряв равновесие, она упала на пол и тут же полезла к блокноту. «Я не хочу унизить Вас. Жаль, что это случилось. Я думала, мы можем поговорить об этом. Со мной вытворяли подобные вещи ещё до лагеря. Это ужасно, и видно, что Вам плохо. Я хотела объяснить, что Вы не виновны произошедшем» Нахтнебель прочитала и снова смяла бумагу. Хелен до сих пор сидела на полу, не отрывая жалостливого взгляда от Дорис. – Забудь это и не лезь в мою жизнь. Я не ты. И если тобой пользовались, то это не значит, что я такая же. Даже не смей учить меня жить и морализировать. Но Хелен осталась в комнате, продолжил настойчиво что-то писать. «Я вижу, что Вы не плохой человек. И ещё слишком юны для такого. Мне просто не хочется, чтобы что-то случилось с Вами из-за этого» – У тебя есть работа, дело, связанное со мной. Но это не значит, что тебе можно раздавать непрошенные советы. Она осторожно поднялась. Такая хрупкая, вся будто порезанная на части. Глаза-хрусталики поблескивали, тонкие брови были похожи на кривые дуги. Разочарованная Хелен вышла из комнаты, прикрыв за собой дверь. Дорис упала на кровать. В районе груди похолодело и что-то нервно постукивало. Она снова опозорилась. Снова закрылась и не подпустила к себе никого, кроме отца. Годы шли, а Дорис оставалась прежней. Дорис проводила Ланду. Случайно увязалась за тётей и двумя немцами, что-то объясняющими ей о выезде из зоны лагеря. Она так и не разговаривала с женщиной после той ночи. Рядом с двумя военными было не так неловко, но всё равно нахождение рядом с Кроной вызывало страх и беспокойство, хотя та ни разу даже не взглянула на неё. Нахтнебель в последний раз видела Ланду. Замученный, бедный и потерянный ребёнок в толпе таких же. Уже бывшая заключённая с восхищением смотрела на Дорис так, будто перед ней стоял Спаситель. Девушка чувствовала, как она желала выбежать, прикоснуться, но Нахтнебель лишь незаметно для других покачивала головой в знак отрицания. Маленькое дитя грубо толкнули в вагон. Скоро это закончится. Чуть больше суток и Ланда наконец сможет по-человечески поесть и поспать. И попытаться забыть этот ад, как страшный сон, оставив в воспоминаниях лишь образ златовласой немки, благодаря которой она жива. Девушка прощалась. В горле застрял ком. Дорис не отрывала взгляда от отдалявшегося поезда. И с каждой секундой чувствовала, как постепенно ей становилось лучше. Хотя бы здесь Нахтнебель смогла довести дело до конца. Она впервые ощущала себя по-настоящему ответственной за чью-то жизнь в деле, которое не одобрила семья. Прошёл день. Он делал вид, что ничего не произошло. А Дорис всё ещё дрожала. Шла недалеко от коттеджа с ним, теперь не рядом, а на расстоянии примерно в полметра. Она не понимала зачем продолжает эти разговоры, это издевательство над собой. И как бы девушка не пыталась переубедить себя в том, что это не было унижением, Нахтнебель всё ещё видела в произошедшем что-то подобное. Понимала, что он не хотел добиться этого, что для него и для многих это в порядке вещей. Но не для неё. И Дорис винила себя за то, что не возражала, не кричала и не билась в истерике. Неважно, что из-за страха получить отказ в помощи. Но в тот момент девушку будто отключило. Будто она не была в своём теле, а наблюдала со стороны, оставив оболочку под контролем другого человека, под воздействием женщины, с которой она по несчастью была связана кровными узами. – Новость неприятная. Голос Курта заставил Дорис отбросить мысли о себе и переключиться на него. Парень на самом деле вообще никак не поменялся в поведении. Даже вёл себя более раскрепощенно и изначально удивился тому, что Дорис шорохается от него. – Я видел вчера вечером копию документов о продаже и перевозке людей из лагеря. – И что там? – Дорис недоверчиво повернула голову в сторону военного. Ей не нравился его серьёзный тон, это никогда не приводило к хорошему. Особенно недавно. – Твоего заключённого и ещё около шесот пятидесяти таких же собираются через три дня перевозить в другой лагерь. Где-то в районе Баварии. Девушка остановилась, в глазах помрачнело. Поймала себя на мысли, что не может выдохнуть. Она опустила голову вниз, губы подрагивали. – Нет, это невозможно... – Тихо произнесла Нахтнебель. – Я мельком видел почти все бумаги. Это правда. Курт подошёл ближе к Дорис. Та будто не замечала ни его, ни всего окружающего вцелом. Девушка покосилась, чуть не упав, но парень положил руку на её плечо, поддерживая положение. Прикосновение лишь отпугнуло Нахтнебель. Курт наклонился, напрягся от вида её пустых, помрачневших глаз. – Да не волнуйся ты так. – В попытках успокоить продолжил парень. – Пойди к отцу. До меня дошли слухи о вашем положении, у тебя ж совсем недавно брат умер. Кажется мне, что папаша сейчас всё ради тебя сделает. Пускай выкупит какой-то Богом забытый стекольный завод и заодно вывезет нескольких заключённых из лагеря за относительно небольшую плату, среди который будет и твой пленный. Я не думаю, что это проблемно, учитывая ваше состояние. Если тот мальчик для тебя так важен, то попробуй уломать отца. В этот момент Дорис наконец более-менее пришла в себя. Она небрежно убрала руку Курта и отошла на полшага в сторону от него. – Не получится. – Голос у девушки тихий, заикается. – Там ситуация другая. Ничего не поможет... И тут в голову пришла идея. Будто это событие стало недостающим звеном, чтобы связать все прошлые варианты, которые вроде мельком проскалькивали, но исчезали так быстро, что запомнить их было просто невозможно. И это было глупо и абсурдно, Нахтнебель не знала даже, способна она на это или нет, но всё-таки спросила: – А у тебя есть номера всех, кого продали вместе с ним? – Да, я записал отдельно несколько заключённых для тебя. Тех, кого точно возьмут. И военный отдал ей скомканные листы бумаги. Карандашом в три ряда шли номера пленных. Минут пятнадцать Дорис анализировала каждый из них. И тут взгляд остановился на до боли знакомой комбинации цифр: «131188». Показалось, будто внутренности сжались, а корень языка словно придавили тяжёлым камнем. Это был номер Хелен. – Что с тобой? Курт выглядел по-настоящему обеспокоенным. Он снова придержал девушку за плечи и осторожно уложил её на поваленное дерево. Сам военный присел на корточки рядом. – У тебя лоб аж горячий. – Сказал парень, приложив ладонь к голове Дорис. – Всё настолько плохо? – Я не знаю...Я не могу отпустить. Если он уедет в другой лагерь, я больше никогда не увижу его. Я всё потеряю. Глаза отчаянно заслезились. – Мне жаль, но здесь я бесполезен. В этих вопросах я ни на что не могу повлиять. Недолгая пауза. Девушка тихонько всхлипывает. – Скажи, что произошло? – Курт видит, как Нахтнебель вдруг с непониманием выглянула на него. – Ты плачешь только из-за этого заключённого? Он важен тебе настолько, как и малолетняя девочка еврейка, ради которых ты рискуешь репутацией и положением? – Я не хочу говорить об этом. Ты ничего не понимаешь. – Ты ноешь из-за произошедшего? Винишь меня во всём? Вопросы Дорис расценила как попытку унизить её ещё больше. Она за пару секунд поднялась на ноги, отряхнула низ синего платья и бросила на парня взгляд полный обиды. – Хватит! Я не хочу слышать ничего об этом. И не позволю дальше издеваться над собой. – Ты портишь всё сама. И случившееся - лишь твоя вина. Ты ничего не говоришь о себе, никогда не бываешь искренней. Я уже несколько месяцев выполняю все твои хотелки, но не знаю даже банально того, кем приходятся тебе люди, ради спасения которых я должен лишний раз рисковать. Ты не желаешь открыться и довериться мне, но сейчас упрекаешь в том, что я причинил вред тебе. Как мне нужно это понять, если ты ничего не говоришь? Даже тогда вечером ты не сопротивлялась,была вроде как согласна. И как мне тогда нужно было понять,что ты недовольна? То, что твоя мать мать умерла пару лет назад, а совсем недавно и брат, я узнаю от третьих лиц буквально на днях. Я ничего не знаю о твоей жизни, чувствах и эмоциях. И ты же упрекаешь меня в этом незнании. Нахтнебель вздрогнула. Выслушивать критику было до боли невыносимо. Дорис не выдержала. Не знала, что сказать, возразить на этот счёт. И не нашла решения лучше, чем убежать. Молча, с позором. До коттеджа она добралась спустя минут десять, влетела в комнату, рухнула на кровать и зарыдала, уткнувшись лицом в матрас, дабы голос нельзя было услышать через стену. Было стыдно за всё. За нелепое поведение, за глупые обиды и обвинения. Осталось три дня. Снова бессонная ночь. Дорис не могла его потерять. Она лежала, глядя а потолок, вспоминая детство, и понимала, что понемногу в памяти стирались черты лица брата, котрого она видела последний раз лишь мельком несколько месяцев назад на чёрно-белой фотографии. Это пугало. Девушка больше всего боялась того, что навсегда потеряет Винсента. Винсент. Еле слышно Дорис произносила это имя. Нежное и тёплое. И в голове моментально всплывал не совсем точный образ десятилетнего мальчика. Он хрупкий, холодный со всеми кроме сестры. Нахтнебель вспоминала его редко мелькающую улыбку. Как при этом Винсент забавно щюрил глазки, а щеки слегка краснели. И она готова была сделать всё, чтобы увидеть подобное ещё хотя бы раз. Она сомневалась, была серьёзная проблема с Хелен. Но этот пункт ничем по сравнению с другим. Отец. Спасити Винсента означало предать и покинуть отца. Дорис не могла даже думать на тему того, кто ей дороже. Это ужасно. Франца жалко. Половину своей жизни он посвятил именно дочери. И девушка видела, что только она могла подарить ему настоящую радость и успокоение. Но тоже самое можно применить и к Винсенту. Только он к тому же ребёнок, страдающий в мясорубке. Думать об этом больно. Но выбор очевиден. Дорис должна была спасти брата. После окончания войны она снова сможет наладить связь с отцом, бросить всё и покинуть страну. Винсента же необходимо было вытаскивать при появившейся возможности. С трудом Нахтнебель признала, что на время Франца придётся оставить. На время. Не навсегда. На пару лет. Именно сейчас придётся повзрослеть. Это шаг, после которого уже нельзя вернуть всё назад. Дорис стояла в пустой комнате Кроны. Она уезжала завтра с утра обратно в Прагу. Женщина, облокотившись спиной о стену, смотрела на племянницу в ожидании услышать хоть что-то. «Вот дура!» – Думала девушка о себе. Уже минуты две она так толком и ничего не сказала. – Извините меня. – Наконец произнесла Дорис. – Я не хотела Вам грубить. Просто запуталась, мне было плохо. И я думала, что смогу справиться с этим сама. – Я не из тех, кто будет таить обиду на пустом месте или устраивать скандал. Но ты поступаешь некрасиво, и в первую очередь по отношению к себе. Я вижу и понимаю, что примерно произошло в тот вечер. Не думай, что путём издевательства над собой ты перестанешь не любить себя. Это работает не так. – Я не хочу говорить об этом. И со мной ничего не случилось. Просто недоразумение. А вообще, мне нужна была Ваша помощь. – В чём же? – Это касается Винсента. И я не брошу его. Комната Кроны опустела. Осталось два дня. Дорис на рассвете заранее приготовила всё то, что нужно было на послезавтра. Она хотела провести время с отцом, но тот уехал в город на день по срочному делу. Всё оставшееся время девушка провела в его кабинете. Вспоминала прошлое, немного поплакала. Здесь же написала прощальную записку, которую подсунет только за пару часов до расставания с ним на пару лет. За сутки ни разу не поела. Ночью поспала на удивление много - пять с половиной часов. Дорис впервые чувствовала себя настолько странно. Страх и тревожность вроде присутсвовали, но внешнее безразличие будто нейтрализовало любые отрицательные эмоции. Иногда по ни с того, ни с чего вдруг пробегали мурашки, а вместе с этим и необъяснимое тепло пронизывало тело с головы до ног. Вечером в коридоре столкнулась с Хелен. Та почему-то обрадовалась, увидев немку, тут же протянув ей лист бумаги. «Не могла найти Вас весь день. Я рада, что Вы в порядке» Нахтнебель слегка улыбнулась. – Ты что-то хотела от меня? «Я была у того заключённого около недели назад. Вы можете не любить меня за то, что я лезу не в своё дело, но считаю нужным рассказать обо всём Вам. Я вижу и чувствую, что он любит Вас больше всего на свете. Я слышала, как трепетно он рассказывает об эмоциях, как жить без Вас не может. Сегодня с утра я увидела, что его не оставили на утренней проверке, а сразу же отправили работать. Ещё пару дней назад его же осматривали врачи вместе с новоприбывшими. Для лагеря это странно. Мне кажется, что этого заключённого собираются перевозить в другой лагерь или на фабрику. Думаю, Вам нужно это знать. Вижу, как он важен Вам и надеюсь, что всё ещё обойдётся. Если что, я всегда готова помочь в чем-либо. Я смотрю на вас обоих и вспоминаю себя с сестрой. Такие люди заслуживают лучшей жизни» Дорис тяжело вздохнула. Стало стыдно. Она перечитала ещё раз строчки про Винсента. Он всё ещё любил её. Даже после того, как его бросили. – Спасибо. Спасибо тебе за всё. И прости, что вела себя ужасно раньше. Хелен улыбнулась и уже собралась уходить, как вдруг девушка снова её окликнула: – Погоди! Напиши мне адрес, где живёт твоя сестра. Заключённая нахмурила брови, недоверчиво взглянув на немку, но всё же через пару секунд передала бумагу с номером детдома и неизвестной Дорис улицей в Австрии. – Теперь иди. Остался один день. На удивление Франц сам с утра зашёл за дочерью и вместе они сидели в его кабинете. У мужчины на подоконнике стояли несколько горшков с мятой, от чего в комнате пахло приятной остротой. – Устала находиться здесь? Дорис лишь кивнула в ответ, не отводя взгляда с отца. – Не переживай. Через месяц возможно обратно вернёмся в Берлин. Тут я уже в скором времени не буду нужен. Франц улыбнулся девушке. Та готова была проволиться сквозь Землю. Она попыталась изобразить радость на лице, но вышло плоховато. Дорис не вернётся в Берлин. В ближайшее время точно. – С тобой что-то не так? Это всё из-за того вечера? Мужчина подошёл к дочери, встав совсем рядом с ней. – Нет, просто...Ну, наверное это всё же беспокоит меня. – Девушка подумала, что возможно сейчас вроде имеет право поговорить искренне с отцом. Без лжи и утаиваний. Хотя бы на тему Анны. – Мне просто жаль, что вышла такой. Ужасно стыдно за то, что имею что-то настолько ужасное общее вместе с этой женщиной. Я наслушалась о её поступках достаточно, дабы понять, что Анна ужасная. И если всё это происходило из-за болезни, то мне просто страшно за то, что могу быть такой же. – Вы не одинаковые. Эта болезнь сделалась её двигателем и оправданием плохих деяний. Тебя же этот недуг только разрушает. Не думай об этом. Ты самый прекрасный человек, которого я знаю. – Ты говоришь это только потому, что безусловно любишь меня, потому что я твоя родная дочь. Отец, на самом деле ты же презираешь меня? Вспоминаешь её, когда смотришь на меня? – Это неправда. Я люблю не только из-за родства. И вовсе не презираю тебя. Видишь, насколько ты чувственная, как боишься сделать что-то не так? Это опять-таки говорит о том, что ты лучше своей матери. – Ты лжёшь! – Обсохшие губы у Дорис слегка подрагивали. – Если говоришь правду, то почему ты не любил Винсента? Он тоже не виноват в том, что родился с нечистой кровью. Мы же воспитали его в примерной семье, внутренне он ничем не отличался от арийцев. Почему тогда ты унижал его? Почему позволил ему умереть? Девушка еле сдерживала себя. Хотелось высказать здесь всё до единого. Посмотреть, как среагирует Франц, услышав, что его дочь в курсе о настоящей судьбе Винсента. – Это другой случай, Дорис. Я правда хотел любить твоего брата. Не ненавидел и не унижал. Но он сам не нуждался в этом. Ему не стало бы проще жить от моей любви. – Может быть и стало. Может он бы не умер, если бы ты его любил так же, как и меня. – Ты ещё вырастешь и всё поймёшь. Я понимаю, тебе до сих пор тяжело, но давай не будем вспоминать его. Винсент давно умер. Винсент умер. Он произнёс это так легко, глядя дочери в глаза. Сказал так спокойно, без запинок, что Дорис готова была поверить в это. – Сегодня юбилей у обергруппенфюрера. – Я не спущусь на ужин. Всё ещё плохо себя чувствую. – Хорошо. Я не буду тебе мешать. Диалог окончен. Девушка подошла к выходу. – Я люблю тебя. Спасибо, что заботился обо мне всё время. – Произнесла напоследок Дорис. – И я тебя. И девушка поняла одно. Никакого барьера не было, только страх. Она изначально ослушалась отца, ещё когда подослала Хелен и Курта к Винсенту. Ещё тогда поставила брата выше Франца. Сейчас же полноценное действие требовалось от неё самой. Нельзя будет в случае чего отмазаться, либо обвинить кого-то другого в неудаче. Она смотрела в такие же как и у неё голубые глаза и не желала отрываться. Губы подрагивали. Бедный папа. Десять вечера. На улице лил сильный дождь. Дорис осторожно вынырнула из комнаты, заперев её на ключ. На пару минут заскочила в комнату к отцу, спрятала свёрнутый лист бумаги в карман висящего на крючке черного пальто со следующими содержанием: «Устала от твоего вранья. Прости, всё началось ещё со смерти матери. Мне было ужасно тяжело от осознания своей беспомощности. Но уже тогда видела, кто готов не отвернуться и понять любой мой поступок, несмотря на то, что я бросила его. Я любила тебя, но смерть Винсента всё изменила. В лагере окончательно осознала, что его больше нет со мной, как и тебя, отец. Все эти неудачи в нашей семье разделили нас. И по началу я была зла на тебя. По большей части за то, что ты против того человека, о котором писала выше. Ты не решился признать его, от того я покинула тебя на время. Мне нужна настоящая любовь. Только тот человек по-настоящему восхищается мной и ценит до сих пор. Я обязательно прощу тебя. Но не сейчас. Сейчас нам обоим нужно время, но я обещаю, что неприменно увижусь с тобой через года два-три. На данный момент не ты, а другой человек нуждается во мне больше всего на свете. Надеюсь, что ты не держишь на меня обиду. Твоя дочь Дорис» Послание девушка завуалировала специально, со стороны можно подумать, будто она по женской глупости бросает всë и уезжает из страны к любовнику. Так что в случае чего Франц сможет выпутаться, если возникнут проблемы. Хотелось остаться здесь немного на подольше, но времени было мало. Дорис тихонько спустилась вниз с небольшой сумкой через плечо. Далеко в гостинной полным ходом шло празднование. Девушку никто не заметил. Она незаметно проскочила в подвальные помещения. Там же располагалась и прачечная. По субботам, как это было сегодня, там до одиннадцати должна находиться только Хелен. Дорис на самом деле увидела внутри комнаты немую и тихонько подошла к ней сзади. – Иди на улицу через чёрный вход. Заключённая дернулась от неожиданности, развернулась к немке и почувствовала, как что-то твёрдое уперлось ей в живот. Опустив глаза, она увидела небольшой пистолет в руках Нахтнебель. Та без колебаний продолжила говорить: – По идее по дороге никого не должно быть. Ключ от выхода у меня. Ты должна идти медленно, в полшага от меня. Если попробуешь сбежать, я выстрелю. Хелен потянулась за блокнотом, но немка грубо ударила её по руке. – Это не доставай. Пока что слушай и делай то, что говорю я. Тихонько по подвалам они прошли до чёрного выхода. В обычный вечер Дорис бы побоялась военных, которых можно встретить за коттеджем, но погода была отвратительная. Ливень и гром сделали своё. Выйдя на улицу Нахтнебель достала небольшой зонт из сумки и протянула его Хелен. Та покорно раскрыла его. С немой они отошли ещё на несколько десятков метров, после чего только Дорис приказала остановиться. – Снимай одежду, клади её мне в сумку. Заключённая снова достала блокнот, но на этот раз немка не возразила. Одной рукой Хелен криво-косо что-то записала и отдала бумажку. «Что происходит? Зачем это? Что я сделала не так?» – Ты - ничего. Мне просто нужна твоя одежда. И по живее давай, иначе выстрелю. Пистолет у Дорис был не настоящим, но как и задумывалось, заключённая не смогла отличить муляж от реального оружия. Через ещё пару секунд сомнений Хелен всё же нехотя сняла форму и положила её в сумку. Зонт тоже убрала. Зажалась, скрестила руки и дрожала от холода и страха. – Прости. – Со вздохом начала Нахтнебель. – Мне нужно это сделать. Ты полностью была права, тот заключённый очень мне дорог. Он мой брат. И попал сюда случайно, не заслуженно. И как ты предположила, завтра его увезут в другой лагерь. Но не только его. Ты тоже есть в списках. Если я потеряю Винсента, то больше не смогу ему помогать, а уж тем более пытаться спасти. Мне жаль, но у меня не остаётся другого выбора. – Дорис убрала муляж пистолета, подошла к обнажённой Хелен и схватила её за руку, чтоб не сбежала. – Мне придётся убить тебя. Немая округлила глаза. Губы прикусила, глаза намокли, но не от дождя. Она качала головой, смотря на Дорис, как на Божество, отправляющее её в ад. Заметив, что немая хочет записать что-то ещё, Нахтнебель помогла ей, держа блокнот в свободной руке. «Я прошу Вас, пожалейте меня! У меня тоже сестра совсем одна. Сохраните мне жизнь, а я помогу Вам обязательно. Скажите, и я сделаю всё для спасения Вашего брата» – Нет. Я не могу так рисковать. Хелен беззвучно заплакала, опустив голову вниз. У Нахтнебель в груди всё сжалось. – Мне правда жаль. – Дорис достала из сумки заострённый кинжал с узким лезвием. – Я не хочу этого, правда! Я сочувствую тебе и всё понимаю. Но это единственный шанс. Я очень виновата перед ним. Ему всего четырнадцать! Он не заслуживает смерти. Я обязательно позабочусь о твоей сестре, ты ведь дала мне её адрес. Клянусь, что вытащу её из детдома. Хелен зарыдала ещё сильнее. Она попыталась вырвать руку, но Дорис пнула её ногой в живот, повалив на пол. Сама же села на неё сверху, удерживая массой тела. – Ты видишь, как дрожит моя рука? Я не убийца! И никогда не была ею. Я остановила мать, ради спасения семьи и Винсента, остановлю тебя и ещё стольких, сколько понадобится, чтобы выручить Винсента. Но я не делаю это из зла, пойми! Я не желаю, чтобы ты видела во мне чудовище. Посмотри, в какое время мы живём, нас и тебя в особенности окружает смерть. Если тебя не убью я, то это сделают военные через пару дней. Разве не так? Ведь глобально в твоей жизни не изменится ничего, а мой брат обретёт свободу. – Образ Хелен размылся. Допис смахнула набежавшие слёзы и продолжила. – Ты видишь, что я тоже несчастна? Я бы давно убила себя, если б не Винсент. Он - всё, что у меня есть. И он до сих пор любит меня. Разве имею право я его подвести? Ответь, имею право?! Дорис кричала и трясла Хелен за плечи. Та дергалась и издавала нелепые, хриплые звуки в попытке сказать хоть что-то. Нахтнебель чувствовала, как трещала голова, как всё расплывалось, как тело будто обмякло, а потом резко наполнилось неведомой силой, которую девушка не была способна контролировать. – Я не убийца! Кричала она, а дальше всё как в трансе. Руки взмыли вверх и сразу же вниз. Вверх, вниз, вверх, вниз. Это легче, чем Дорис представляла. Ведь она не была одна, в ней же была другая. Женщина, для которой это не являлось чем-то тяжким. Удар за ударом. Кровь стекала по худощавому голому телу прямо на землю. Капли дождя моментально смывали алую жидкость. Будто бы ничего и не было. Девушке стало плохо, её вырвало прямо на открытую рану. Дорис ревёт, но бьёт. Не хочет, но бьёт. Бьёт выше, намного выше. Проткнула лезвием глаза и рот. Нужно уродовать труп настолько, чтобы невозможно было распознать. Лицо превратилось в кусок мяса. Девушка начинает резать левую руку Хелен на месте, где набит номер. Кровь из вен довела её до очередного рвотного позыва. И снова прямо на труп. Голова кружилась, но она продолжала бить. Всё окончено. Девушка опустила ладони в изуродованный труп Хелен, зажмурив глаза. Просто нужно дотронуться, проверить, что всё реально. Мерзко. Нахтнебель отдернула руки, обнимая себя. Дорис поднялась. У неё осталось чуть больше получаса. Достала из сумки небольшой савок, начала копать ямку. Хочется лечь и плакать, но она сдерживала себя. Нужно успеть, сейчас уже поздно. Ничего не поменяется. Она сняла с себя платье и положила его в яму. Снова взяла в руку окровавленный кинжал и отрезала длинные локоны. Плакала. Волосы падали с головы, через пару минут девушка состригла практически всё. Остатки можно легко спрятать под шапку. Золотистые волосы она закопала вместе с платьем. Забрала сумку и направилась в сторону коттеджа, оставляя труп заключённой под дождём. – Винсент важнее. – Тихо произнесла она для себя в знак оправдания и ушла. Зайдя в подвал через чёрный ход она сразу же оделась в лагерную форму. Заранее Нахтнебель бинтом утянула живот, дабы казаться более худой, подложила в один из слоёв нож и болторез. В карман юбки спрятала приготовленный, сложенный лист бумаги. Из сумки достала иглу и чернила. Выглядело страшно. Хотя страшнее того, что она делала минут десять назад, ничего нет. Вдохнув, она начала неуклюже набивать номер Хелен на левой руке. Дикая боль пронзила тело. Дорис стиснула зубы. Втирать чернила в ранки от игл было невыносимо тяжело. Рука тряслась, от того номер по итогу вышел кривоватым, но это не было критичным. Девушка спрятала в груде мусора зонт и иглы, саму сумку отмыла от крови в прачечной и положила с другим бельём. На часах почти одиннадцать. Она понимала, что это только начало. Жутко. Через несколько минут в прачечную зашёл немец. Дорис обернулась. Он явно недоволен тем, что в такую погоду должен таскаться не просто за прислугой, а за недочеловеком от коттеджа и назад. Девушка нервничала настолько, что даже не услышала, что сказал военный. Замялась, а через секунду её грубо толкнули в сторону выхода. Сердце стучало. Немного придя в себя, Нахтнебель сама уже пошла за немцем. Из коттеджа вместе с ней вышло ещё пятеро заключённых. Через несколько минут они дошли до охраняемых ворот. Дорис была осторожно, боясь, что слои бинта не смогут удержать спрятанные под одеждой вещи. На территории лагеря поздно вечером в дождливую погоду находиться было страшнее, чем в первый раз. Особенно сейчас, когда девушка была в таком уязвимом положении. Отовсюду пахло кровью, прямо как от трупа Хелен. Здесь не чувствовалась жизнь. Тут были лишь страдания. Немка поежилась, сложив руки на груди. Всех заключённых по-очереди довели до их бараков. Дорис спровадили последней, её одну подтолкнули за порог, моментально заперев входную дверь. Темно и холодно. Промокшая Дорис осторожно осмотрелась. В углу умывальник, по центру небольшая печь (дров в ней практически не было), по обе стороны стояли трёхъярусные деревянные нары, на каждой лежало по два человека. Нахтнебель заметила одну свободную койку и улеглась на твердую поверхность. Страшно. Тело дрожало от холода. Внутренняя тревога так и не исчезла. Она боялась уснуть, боялась, что уличат во вранье, опозорят или убьют вообще. Дорис свернулась клубочком, уткнулась носом в колени, закрыла глаза и попыталась уснуть. За ночь форма по идее должна хоть немного, но обсохнуть. Нахтнебель лежала и успокаивала себя тем, что скоро всё закончится. Ещё ночь, пару часов с утра, а потом всё наладится. Обязательно наладится. За ночь форма на самом деле подсохла. Разбудил девушку голос вошедшего в барак военного. Голос, который казался ей на удивление знакомым. Выглянув, она увидела Курта. Сердце ёкнуло. – Так, сейчас все девушки, номера которых я называю, подходят ко мне. Только после этого остальные идут на проверку. Мужчина достал из кармана пальто смятые бумаги и громко озвучил первый номер. Заключённая с недоверием подошла к мужчине, тот аккуратно проверил цифру на её руке и отправил к выходу из барака. Подобное повторилось ещё с тремя. Дорис поежилась, тревога потихоньку нарастала. Как на зло ещё Нахтнебель заметила на себе несколько подозрительных, даже испуганных взглядов других заключённых. Это не удивительно. Они наверняка хорошо знали Хелен и прекрасно поняли, что произошла подмена. – 131188! – Донесся голос Курта. Девушка отреагировала не сразу, только через пару секунд поняла, что это номер Хелен. Сглотнула слюну и осторожно направилась к военному. – Давай руку. В этот момент Курт увидел подошедшую заключённую. Глаза расширились, брови скривились. Он не верил. Перед ним стояла Дорис в испачканной концлагерной форме. Волосы острижены, некогда ухоженное лицо было специально в некоторых местах поцарапано и испачканно. Всё это казалось слишком бредовым. Военный уже хотел было обратился к девушке вслух, но вовремя опомнился. Нахтнебель жалобно глядела на него, и Курт понял, что весь этот маскарад связан со спасением заключённого. Он взял её за руку и на самом деле увидел свеже нанесённый чернилами номер. Уже хотел было отпустить Дорис, но обратил внимание на перешептывания среди других пленных, потихоньку перерастающее в отдельные выкрикивания: – Извините, но это не её номер! Курт перезарядил пистолет при заключённых и поднял руку с ним. Голоса моментально утихли. – Повышаю тон и занимаюсь проверкой здесь только я. Ещё хоть одно слово, и позабочусь о том, чтобы у жидовок из этого барака не было больше возможности лепетать языком без повода. Курт отпустил Дорис, назвал номер ещё одной заключённой, после чего вышел из барака со всеми девушками. Идти он старался рядом с Нахтнебель, но поглядывал на неё лишь изредка. Обошли они ещё десять бараков (семь мужских и три женских), после чего направились в сторону второго выхода из лагеря. Через пару минут у ним подошли ещё групп тринадцать примерно с тем же количеством заключённых. Дорис пыталась высмотреть среди них Винсента, но ничего не выходило. Девушка всё время шла, одной рукой периодически дотрагиваясь до живота, проверяя, не выпали ли инструменты. Курт находился совсем рядом, а от того, несмотря на произошедшее между ними, было спокойнее. Наконец вышли за территорию лагеря. Снаружи их уже ждал поезд с небольшими грузовыми вагонами. Дыхание Нахтнебель участилось, людей понемногу начали запихивать внутрь. Дорис отчаянно вглядывалась в каждое лицо, но Винсента среди них не было. Голова закружилась, девушка почувствовала, как в глазах темнело. И тут же кто-то крепко сжал её руку. Она глянула вниз, это был Курт. Он не смотрел на неё, лишь поглаживал слегка шершавыми пальцами ладонь Нахтнебель. Стало немного полегче, Дорис пришла в себя. Вспомнила ещё об одном письме, на пару секунд отпустила руку и достала из кармана на юбке сложенный лист бумаги, тут же передав его военному. Людей оставалось мало. Наконец в момент, когда заключённых заталкивали в предпоследний вагон, Дорис увидела его. Худой, подстриженный, забитый, но всё такой же, как раньше. Нахтнебель еле сдерживала слез. Дыхание остановилось, но через секунд семь возобновилось с нереальной скоростью. Винсент. Повзрослевший, но всё ещё маленький Винсент. Рассмотреть детально брата не успела, его затолкнули в вагон. Девушка резко отдернула пальто Курта несколько раз. Парень намеки понял и, грубо взяв её за ворот платья, с силой толкнул к поезду и закинул внутрь нужного вагона. Через несколько минут поезд тронулся, а Дорис, прилипнув к небольшому окошку, через колючую проволоку пыталась не отводить взгляда от его силуэта, пока Курт не начал отдаляться, а затем почему-то и размываться. Опомнившись, Нахтнебель осмотрелась. Винсент и ещё шестеро заключённых. Брат сидел в углу отдельно ото всех, девушку даже не заметил, что играло на руку немке. До нужного для Дорис города ехать примерно восемь часов. Девушке надо было немного подождать. Подняли их относительно рано, да и пленные сами по себе мало спали в концлагерях. Часто проверки перед отбоем по рассказам Курта задерживались на несколько часов, от чего на отдых заключённым оставалось часа три. Очевидно, что в поезде в скором времени они должны все уснуть. И Винсент в том числе. Через три часа всё так и случилось. Дорис осторожно проверила каждого, все спали. Достала кинжал, больше десяти минут глубоко дышала, настраиваясь. Наклонилась к одному из заключённых, девушка дрожащей рукой поднесла остриё к его горлу, сморщилась, и тремя неаккуратными движениями перерезала ему горло так, что тот не успел опомниться. Осмотрелась, вроде никто не проснулся. Плакать не было сил. Всё, что можно было, она выплакала до сегодняшнего дня. В течение следующих сорока минут Нахтнебель поочерёдно тем же способом умертвила пятерых человек. Из живых остались только она и Винсент. После того, что она сделала с Хелен, подобное уже не казалось Дорис настолько страшным и невозможным. И от этого делалось ещё хуже. Она ужасный человек. А в метре от неё лежал тот, кто по её мнению был намного лучше. Она остановилась рядом с ним. Хотелось прикоснуться, обнять, извиниться в конце концов. Но пока рано. Часа через три Винсента можно будет будить, а сейчас это сделает только хуже. Нахтнебель села в противоположный от брата угол, продолжая смотреть на него. А внутри всё сжималось с каждой минутой. Даже во сне он казался таким бедным, зашуганным. Сможет он вообще когда-нибудь прийти в себя? Забыть прошлое? И чёрт с ним с антисимитизмом, с «преступниками Ноября», с теми, кто более двадцати лет назад ударили в спину. Здесь и сейчас страдал невинный человек, который был воспитан как настоящий немец. И никакая кровь не перебивала его патриотизма, желания верить в Германию. И именно в этот момент Дорис вдруг осознала, а внутри всё больше и больше нарастало негодование. Ведь это настолько просто и понятно...Убивать невиновных, ломать их судьбы, притеснять, запирать в гетто и концлагерях нечеловечно. Ни к этому стремились учёные, ни подробный новый мир восхваляли философы, даже те, которые не любили славян и евреев и восхваляли войны. Ни этого хотели люди. Не этого они желали, пока мечтали возродить величие Родины. И этого не желала она сама, но почему-то поняла всё именно сейчас. А в течение всей жизни просто следовала за отцом, за обществом, впитывала всё, что хотели в неё заложить другие. Подобно бедным её согражданам немцам, большую часть которых на протяжении пары столетий учили слепо верить властям, вышестоящим чиновникам, эксплуатировали и воспринимали за безвольных рабов, их патриотизм подавляли и внушали мысли о том, что демократия бесполезна и только диктатура способна предотвратить национальную раздробленность, что их страна, в конце девятнадцатого века являющаяся успешным продолжением Пруссии, не способна на выживание без войн и конфликтов. И всё это выглядело, как многолетняя подвязка к формированию Третьего рейха. И тогда новая власть ещё до обретения своего могущества подкупала единством, скреплением нации, восхваляла и при всём этом одобряла, хотя скорее даже обязывала не думать. Не делать того, что считаешь нужным. Просто следовать за той идеей, что в тебя вложили почти насильно. Отдать предпочтение инстинктам и опыту старших поколений безусловно доверять всему, что подолгу говорит на сцене, в пивных и на парадах. Просто идешь в шествии, ведь так делают все, ведь такое приветствуется. Просто родители записывают тебя вы молодёжные организации, где банальщина о том, что нужно любить Родину превращается в военные тренировки и навязывание ненависти к каким-то людям из-за их неправильного черепа. Ведь это не по-людски. И девушке стало плохо от понимания, что ею нагло пользовались. Её не хотели воспринимать как личность, а банально затолкнуть в массу, с которой нужно обращаться, как с женщиной, ибо она внушаема и легкомысленна. И масса эта должна видеть перед собой одного врага и знать одного Бога. И никто из той элиты на самом деле не восхвалял немецкий народ, а лишь подстраивал его под одного человека, под малолетнего ребёнка, слепо следующим за родителем. С чьим мнением не нужно считаться, и чьё мировоззрение не должно изменяться без присмотра взрослых. И это по-настоящему пугало. Это одна из причин почему убийство матери, Хелен и шестерых евреев в вагоне не уничтожило её изнутри. Все они либо были врагами и предателями Родины, либо просто неполноценными. Винсент проснулся. Дорис уловила его еле заметные движения, и через пару секунд он открыл глаза, что мгновенно расширились от ужасной картины, что предстала перед парнем. «Если у тебя в руках находится эта запись, значит судьба позволила мне оправдаться. Я хочу извиниться за слёзы, которые я проливала, и ругань три дня назад. Я боялась открыться, и это большая ошибка, которую я совершила здесь. Мне определённо было бы легче, если б ты знал обо всем. Тот заключённый - мой сводный брат, родившийся в результате порочного зачатия от любовника еврея матери. Несколько месяцев назад отец подстроил его смерть, а Винсента перевёз в концлагерь. Другая пленная, за которой ты следил, была его близкой знакомой. Мне страшно было за себя и отца, поэтому не говорила о брате никому. В том числе и тебе, о чём жалею. Ты был единственным, кто понял, кто большую часть времени не давил на меня и доверял. Я всё ещё не могу простить тебя за то, что произошло пару дней назад. И скорее всего не смогу это сделать никогда. Потому что отчасти я зла на себя за то, что не сказала ничего против, ибо боялась отказа в помощи. И это единственное, что принесло мне боль в этих взаимоотношениях. Но от чего-то мне хочется доверять. Хотя бы попробовать. Мой адрес: Люблин, улица Адама Мицкевича 42. Я не знаю, с какой целью ты захочешь или не пожелаешь прийти ко мне. Во всяком случае, я верю, что ты не сдашь меня. Если что, деньги готова отдать оттуда. И поговорить готова тоже. Дорис» Курт аккуратно сложил бумагу в несколько слоёв. Никто не должен был увидеть этого. Отпуск на две с половиной недели он за всё время работы в лагере брал только один раз. Через пару месяцев возможно снова получится отпроситься в город на какое-то время. В казарме у Курта был небольшой тайник со всеми накопленными деньгами, в том числе там находились и подачки от Дорис. Девять тысяч рейхсмарок он накопил в общей сложности за четыре года, из которых самым удачным был 1940, когда парня отправили воевать во Францию, где довольно легко было промышлять воровством дорогостоящих товаров. От Нахтнебель за последние несколько месяцев эта сумма пополнилась на тринадцать тысяч рейхсмарок. В идеале Курту нужно было шестьдесят тысяч. Тридцатьтысяч на домик в Буэнос-Айресе, пять на машину, четыре тысячи на взятку для получения аргентинской визы, пять на переезд и остальное на первое время. Это в идеале, если получится выбить из Дорис ещё примерно тридцать пять тысяч рейхсмарок. И Курт впервые задумался и по серьёзному волновался за девушку. Тревога не покидала ещё с момента её утренней выходки. Но, судя по всему, какой-то план у неё точно есть. Ибо в противном случае скорее всего не смогла бы продержаться в нормальном состоянии так долго. Однако все действия Дорис казались абсурдными. Каким образом она собирается вытащить брата из вагона с евреями и добраться до Люблина? Курт не знал ответа. Зато понимал, что наверное девушка бросила семью в тот момент, когда начала реализовывать спасение брата. И это заставило парня поникнуть. Как ни крути, но он от части привязался. Да и трудно было даже в теории избежать этого. Он твердо решил, что обязательно наведается к Дорис. Не только ради денег, а для того, чтобы каким-нибудь образом, но защитить её. Ведь вряд ли на побег двух заключённых закроют глаза. Тем более когда начнут копаться в этом деле и узнают, чья личность скрывалась под одним из них.