Часть тридцать вторая. (Не) родное.

Остаток для без Кроны прошёл далеко не гладко. Около двух часов Дорис пыталась приспособиться к кухне и научиться готовить с мешающими костылями под руками. Потом уже было обнаружено, что донести еду в тарелке и не вылить её часть просто невозможно. По итогу сама девушка кое-как ела на кухне, а Винсенту позже осторожно отнесла чашку с супом в спальню. Дорис удалось подложить пару подушек под голову брату. Немного приподнявшись, Винсент молча ел из кружки. Смотреть на уставшую и всё ещё обиженную сестру до сих пор было неловко. Но обьясняться и каяться он не собирался, само рассосётся. Ведь объективно он был прав и считал себя правым. Дорис четыре года не обьявлялась в его жизни, испортила себе судьбу, вынуждена была несколько раз решиться на убийство, но обвиняла во всём этом только мать. И все слова сестры о нечистой крови и болезни, оставшиеся без обьяснения, Винсент расценивал как продолжавшую жить в Дорис ненависть и неприязнь к евреем. А значит и к нему. Первая ложка вызвала невероятный всплекс эмоций. За несколько месяцев жизни в лагере Винсент уже успел забыть вкус нормальных овощей. За последующие две минуты быстрым темпом он жадно осушил почти всю кружку. Но, опустив ложку в стакан, резко почувствовал боль в животе, а затем и быстро подступившую рвоту ко рту. Прикрыв его руками, Винсент отчаянно замычал. Дорис спохватилась и быстро доталкала костылем до кровати заранее приготовленный пустой таз, однако пару капель успели упасть на пол. Парень скинул голову к полу, не заметив, как слегка потянул спину, и в ту же секунду его окончательно вырвало в посудину. – Винни, что с тобой? Я ведь пробовала, все хорошо должно быть. Винсент блевал и кашлял, удивился слишком мягкому и заботливому голосу сестры, которая ещё минуту назад сидела хмурая. Дорис гладила его по голове. – Бедный, это всё из-за лагеря...Тебе нельзя так резко возвращаться к обычному питанию, организм не привык. Я сейчас воды принесу, руки помоешь, горло прополоскаешь. Винсент молча кивал головой, вытягивая из себя последние капли. Голова кружилась. Он чувствовал себя ещё хуже, ведь теперь у сестры-инвалида прибавилась новая проблема. Дорис вернулась с таблеткой и кружкой воды. Винсент прополаскал рот, помыл руки и лицо, молча выпил таблетку, даже не спросив, от чего она. – Прости. – Наконец сказал он, оторвавшись от таза. – Это мерзко. – Ничего страшного. – А как ты уберёшь? – Придумаю что-нибудь. Займусь этим, когда ты спать ляжешь. Не волнуйся, отдыхай лучше. Конец дня выдался наиболее отвратным для Винсента. Только в тот момент, когда ему понадобилась уборная, он понял, что ни коем образом не понимает, как это можно реализовывать. Пришлось стыдливо звать сестру. Дорис вошла в комнату, взгляд был ещё более уставшим, чем в прошлый раз. – Есть корсет специальный. – Объясняла Дорис, осторожно надевая его на Винсента. – Я доведу тебя. Только поднимайся аккуратно, одно резкое движение и дополнительных два месяца в постели пролежишь. – Как скажешь. Несколько минут ушло на попытки Винсента подняться с кровати. Пару раз он чуть не упал на спину. Дорис стояла рядом с костылями, так что конкретно в этом от неё не было никакой помощи. А дальше они медленно вдвоем кое-как дошли до уборной. Дверь закрылась, Винсент дождался характерного звука костылей и расслабился. Ещё минимум месяц это продлится, а он уже чувствовал себя ужасно. – Это отвратительно, не думаешь? – Спросил он по пути в комнату. – Почему? – Ну так вообще нельзя. Если уж ты тоже с ногами влипла, так я сам тогда должен делать это все, а не с тобой под руку идти. Как-то неправильно получается. – Ерунды не говори, ты без меня упадёшь и сломаешь себе что-нибудь ещё. Тем более ты ограничен намного больше, чем я. И с животом проблемы. Уложила в постель, погладила по голове и ушла. И не разговаривали больше. А окончательно плохо стало под ночь, когда оказалось, что сестра будет спать ближайшие месяца три на жестком диване в кухне. Винсент никогда ещё не видел в себе настолько убогого существа. Прошло ещё две недели. Винсент всё ещё чувствовал себя плохо из-за своего беспомощного положения, но с каждым днём всё потихоньку налаживалось. Он сам научился вставать на пять-десять минут (именно столько рекомендовал врач в день) и ходить в уборную. Раз в неделю удавалось ненадолго принять душ. Дорис приносила два раза в сутки небольшие порции еды, которых хватало для Винсента, постепенно увеличивая норму. Они всё ещё не наладили отношения. Днём Дорис почти не проводила времени рядом с братом. Она кормила его, помогала встать с кровати, укладывала спать. В остальное время девушка читала что-то на кухне или спала. По ночам Дорис практически не могла уснуть. Она по долгу лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к каждому звуку. Иногда тихонько приходила к Винсенту и сидела на краю кровати рядом со спящим братом. Так было не сильно страшно оставаться запертой в маленькой квартирке среди врагов, готовых тебя сдать. По ночам она постоянно вспоминала отца и беззвучно плакала. Она не знала, что делать. С детства думала, что готова взять на себя ответственность, но с каждым днём разочаровывалась всё больше и больше. Хотелось бросить всё. И в первую очередь неблагодарного Винсента, вернуться к любимому отцу, котрый точно поддержит её. Который не будет оправдывать мать. Дорис вытерала слёзы и смотрела на брата как на своё самое большое разочарование и спасение одновременно. Она смотрела на него, измученного и забитого и понимала, что его слова ничего не значат. Но женская природа и гордость не позволяли просто закрыть глаза на это и молча простить. Дорис смотрела на него, на еврея, к которому никогда не испытывала презрения и отвращения. Девушка помнила, как в юношестве водила Винсента по церквям. Восьмилетнему брату тогда категорически не нравились католические церкви. И только в православной было то, ради чего он и хотел ходить. По мнению Винсента именно там были самые приникновенные статуи Спасителя на кресте. Он ставил свечку и подолгу глядел в лицо распятому Иисусу. Дорис никогда раньше не задумывалась над тем, что на самом деле Иисус был евреем. Несмотря на то, что в школе говорили другое, она точно помнила, что Дева Мария была еврейкой. Дорис смотрела на Винсента и вспоминала его детское лицо, с интересом глядящее на Бога. Брат напоминал ей Иисуса. Она сидела с ним спящим вся красная от слёз, но при этом чувствовала, как сердце было заполнено чем-то неопределенно прекрасным. Это что-то напоминало любовь. Чистую и не привязанную ни к чему очевидному, появляющуюся вместе с проживанием самого ужасного. Крона приехала через неделю с пакетами еды и лекарств. К тому времени почти всё, оставленное ею ранее, заканчивалось. – Как ты? Что с Винсентом? – Спрашивала она, разбирая продукты. – Мне плохо. – Что-то серьёзное? – Я не справляюсь. Я поспешила. Это было ошибкой, мне нужно вернуться к отцу. – Чего? Дорис, ты понимаешь, о чем говоришь? – Да! Мне плохо, я больна, а ты приезжаешь раз в две недели, пока всё остальное время я должна следить за инвалидом и домом. Мне страшно находиться здесь одной. Я хочу к отцу. Я не настолько выросла, чтобы ты спихивала на меня свои обязанности! – Дорис, тебе двадцать. Твои ровесницы уже второго рожают, сами воспитывают и на работу ходят, выживают в военное время. – Вам самим сорок! А я не могу так больше, я ведь его никогда больше не увижу. – Дорис оперлась дрожащими руками на диван, опустив в пол слезившиеся глаза. – Вы будете прятать нас, гонять по квартирам, по городам. И я никогда не увижу больше отца, буду вечно трястись в тени. Я не хочу такого будущего! Крона тяжело вздознула, но тут резко переменилась в лице и вытащила небольшую баночку из сумки. – Прости, я не подумала, что тебе тяжело в таком состоянии. – Она протянула племяннице банку. – Пей три раза в день. – Это для чего ещё? – С врачем посоветовалась. Это от твоих материнских нервов. Говорит, что должно помочь через время. Выпей сейчас. Дорис запила водой небольшую белую таблетку. Вытерла глаза рукавом. – Послушай, тебе может быть тяжело, но ты сама пошла на это. Если всё вскроется, то в первую очередь побегут переворачивать мой дом, а эта квартира на меня официально не оформлена. Да и если я буду часто тут ошиваться или пропаду на некоторое время, то что-то заподозрят, настучат. Ты обязана сейчас делать всё то, что я скажу. А с отцом увидишься ещё. Что с тобой? Дорис обхватила руками живот, скорчилась и тяжело дышала сквозь зубы. – Не знаю, мутит. От таблеток может быть. – Не может быть от них. Ты полежи, отдохни. Может тебе привести что-нибудь через две недели? Дорис оживилась, вспомнив про обещание. – У Вас есть ключи от дома в Берлине? – Да, а что? – Мне нужны деньги! У меня в комнате заначка на пять тысяч марок. Если обьясню, вы сможете привести их? – Да, но тебе они зачем? – Для дела. Я не хочу... – Дорис не успела договорить, она приложила руку ко рту, почувствовав приступ тошноты. – Что ж с тобой творится... Крона уложила племянницу на диван, подала воды и посидела пару минут рядом, пока тошнота не отошла. – Может правда таблетки...Тогда ладно, скоро должно пройти, это от непривычки так. Ты меня поняла? Не огорчайся раньше времени, через пару недель гипс снимем, получше будет всё. – И что это было? Винсент рассматривал подаренный тётей блокнот с новой шариковой ручкой, которых ещё не выпускали в Германии до прошлого года. – Ты и так знаешь. – Тихо отвечала Дорис, разбирая привезенные лекарства. После таблеток её до сих пор мутило. – Ничего не знаю. – Ты нормальный? Я тебе ещё полмесяца назад сказала, что больна. Благодаря Анне это естественно, что я могу срываться. В прошлый раз всё закончилось ещё хуже. – А что с тобой? Винсент отбросил ручку в сторону и повернулся к сестре. До этого момента она так и не объяснила ничего по поводу своей болезни. – Срываюсь иногда. Истерики, галлюцинации, приступы агрессии. – Извини, я не знал, о чём ты говоришь. – И почему я должна выуживать извинения? Как дура тебя неделями обхаживаю, а в ответ ни спасибо, ни пожалуйста, ни извини. Уже не надо мне ничего. Просто веди себя нормально. – Извини, ты ж знаешь, что мне тяжко даютя эти разборки. – С чего вдруг? – Ну помнишь, как дома было? В Берлине нашем...Ты со мной носилась всё детство, а я только спорил и не понимал никогда, где накосячил. –За четыре года ничего не изменилось. – Прости. Я на самом деле очень рад, что ты рядом снова. И всё равно вообще на мать. Просто снова ребёнком себя почувствовал, а не узником. Ты ведь одна такая, перед которой мне стыдно очень. В лагере тоже грубил, спорил пару раз, с другими тоже, но там по-другому всё. Я ничего не чувствую, понимаю, что надо что-то делать, но никогда не хочу этого искренне. Прости, я буду вести себя лучше и прислушиваться, потому что только тобой дорожу. И тебе лучше отдохнуть. Дорис пьёт таблетки. Поспав два часа она просыпается от ещё одного приступа тошноты. Голова горит и кружится, девушка впервые за все недели открыла окно на кухне. И долго-долго смотрела на звёзды, на полумесяц. То горячая, то холодная. То плачет, то смеётся. То отстраненная, то заботливая. И где-то в дали она пытается разглядеть родную страну, родной город, родной дом и родное, потерянное время.