Часть тридцать третья. Одним сердцебиением меньше.

Крона снова вернулась через две недели с большими сумками и пакетами. Еда тратилась не так быстро, как предполагалось, поэтому её привозили всё меньше. Винсент до сих пор питался небольшими порциями, хотя понемногу Дорис всё же их увеличивала. Сама она пила предназначенные таблетки и даже стала лучше себя чувствовать после них. Единственными побочными эффектами были головная боль и усталость. – Держи. – Крона протянула племяннице шкатулку. – Это из твоего дома. Не скажешь, зачем тебе здесь деньги? – Спасибо большое, но не могу. – Как самочувствие то хоть? Не тошнит больше? – Нет, всё в порядке. Вврала. За пять дней её тошнило три раза, но беспокоить лишний раз тетю не решалась. – Ну и хорошо. Через две недели можно будет гипс снимать, я тебе другой костыль принесу. – Как скажите. – За Винсентом следишь? Не ругаетесь? – Нет, все у нас нормально. – Но следишь видно плохо. Мне казалось, что ты запретишь ему заниматься этим. – Чем? Что с ним? – Я по поводу книжек, которые он попросил привезти. Мне это всё не сильно нравится, проконтролируй пожалуйста. А там сама решишь. – Я поняла. После уезда Кроны квартира снова выглядела более-менее прилично, ибо только она могла убираться. А так как две недели никто не занимался мытьем полов и уборкой пыли, всё это время внутри было особенно неуютно. И душно. Дорис отказывалась отпирать окна в дневное время. Делала она это только в промежутке между двумя часами ночи и четырёх утра. Слишком боялась, что соседи могут заметить. Днём Дорис тихонько зашла к Винсенту в комнату. Ему уже намного лучше, мелкие тренировки и ношение корсета понемногу исправляли ситуацию. Парень разбирал потёртые книги из пакета, но напрягся, как только увидел сестру, отложив вещи. – Крона уже ушла? – Его голос тихий, но уверенный. – Да. Что она привезла тебе? – Ничего особенного. Я хотел выучить русский. – Чего? – Дорис взяла одну из маленьких книг, на которой красовалась надпись "немецко-русский словарь". – Зачем оно тебе? – Ты же знаешь. У были знакомые в лагере. Хорошие. Они все из Союза. И все погибли. Они пытались научить меня их языку, я хочу продолжить. Это лучшая память, которую я могу сохранить о них. Это ты же посылала мне записки, предупреждала. Думал, ты знаешь. – Не я записками занималась. Просто человека попросила за тобой присмотреть. – Ты ж не против? – Нет. Мне жаль. Мне так обидно за то, что ты пережил это всё. И видел, как умирают близкие люди. Дети не должны так страдать. – Спасибо. – Можашь расскать мне о них. Станет легче. И Винсент рассказал. О том, как получал от Саши, как пытался красть лекарства для Жени, как он впервые в жизни сумел втянуться в компанию, как они бегали шептаться за неработающими зданиями. А потом потянуло поведать и о другом. О работе, об убийствах. О вечной мерзлоте и страхе, отчаянии. – Это через недели три началось. Когда уже понял, куда влип. Ты смотришь на эту проволоку и думаешь, что лучше на неё, чем задохнуться газом. Я был уверен, что умру. Но страшно было умиреть от их рук, экспериментов или в камере. А самому казалось достойнее и проще. Мне так плохо было. Пугало то, что я привыкал к виду трупов, учился не обращать внимания, когда рядом стреляют в человека, чтобы самому не влетело. Но ты мне помогала. – И чем же? – Я о тебе думал. – Винсент открыл блокнот, внутри которого лежала мятая и потертая фотография сестры. – Ты мне дала её перед тем, как в Мюнхен уехать. Я надеялся, что мы ещё увидимся, ради этого готов был терпеть всё. Дорис взяла фото. Было непривычно видеть себя молодой и наивной. С длинными волосами и в аккуратной одежде. Она почувствовала, как в горле закололо, глубоко вдохнула несколько раз, сдерживая слезы. – Ты Ланду помнишь? – Ланду? – Винсент смутно помнил её красивое детское лицо и худое тело. – Да, но откуда ты знаешь? – Она тоже была в лагере. А сейчас в приюте на окраине Германии. – Ты серьёзно? Но каким образом? – Мне помогли. – Взятки? Много залатила? – Тебе лучше не знать. – А адрес есть у тебя? – Да, но сейчас он не нужен нам точно. – А можешь записать? Мы ведь сможем увидеться после войны? – Нам бы пару месяцев здесь ещё продержаться. А ты так масштабно мыслишь. – Спасибо тебе! – На лице застыла теплая улыбка. – Я боялся, что она умерла после того, как сбежала. Что с тобой? Винсент переменился в лице. Дорис будто находилась в трансе, взгляд её был потухший, а лицо красное. – Не знаю. Это всё таблетки наверное. – Какие таблетки? – От галлюцинаций и повышенной агрессии. Крона дала, только после них я совсем обмякшая. Ещё и тошнит постоянно. – Может не надо так часто пить? – Я боюсь, что стану такой же, как Анна. Лучше лечиться и терпеть, чем потом натворить глупостей. – Но не может же быть всё настолько плохо? – Может. Я бы никогда не смогла. Когда она лежит. Когда глаза её жалобно блестят, а она даже сказать ничего не может, только хрипит. А бы никогда не смогла. Это просто невозможно. Когда заносишь лезвие и оно тупо упирается в живот, не в силах прорезать насквозь. – Дорис? – Я даже мать родную убила. Плевать, что мы вообще никогда не любили друг друга, я ведь могла хотя бы поговорить с ней. А по итогу так, просто стояла и смотрела, как таблетки растворяются в её стакане. Я не могу так больше жить, когда вся моя душа запятнана в крови. Если я не смогу излечиться от этого, то лучше пусть умру. – Но ты не делала это без причины! Ты хотела спасти меня. Ты готова была пойти на убийство только ради меня. Ведь нет больше той любви, как если кто положит душу свою за близкого своего. Ты не должна страдать и мучать себя. Ты ж сама говорила, что живём мы в жестокое время. Здесь по-другому никак. Я готов осознать и принять это. И ты должна. Винсент сжимает холодную руку сестры в своей. Ночью Дорис снова мутило. Пила таблетку, но ничего не помогало. Голова болела и тошнота не проходила. И всё время плакала. Рыдала, успокаивалась, а спустя минут пятнадцать снова давилась слезами. И так всю ночь. Спала около полутора часов, ближе к четырём утра проснулась от дикой боли. Взяв костыли, она медленно подошла к окну, открыла его, проветривая душное помещение. Снежинки с улицы залетели в дом. Через минут пятнадцать донёсся свист с улицы. По началу не обратив на него внимания, чуть позже, когда посвистывания продолжились, Дорис отсторожно подошла к окну. Выглянув, увидела внизу неопрятного молодого человека. Половину лица закрывала повязка, а по фигуре или одежде ничего разобрать было нельзя. Девушка резко отстранилась, когда человек поднял голову вверх прямо на неё. Сердце заколотилось. Не успела Дорис никак отреагировать, как в открытое окно залетел небольшой камень, обернутый в бумагу. Перед глазами поплыло. Дорис осторожно взяла камень, развернула бумагу. "Выходи. Курт" – было написано чернилами на записке. Девушка спокойно выдохнула. Курт всё-таки приехал к ней. Скорее всего ради денег. Дорис за пару минут сходила в комнату к брату, взяла у него ручку и быстро начиркала в ответ: "У меня сломаны ноги. Жди через две недели" Обмотав бумагу вокруг камня, девушка кинула его обратно в окно и выглянула, помахав рукой. Курт прочитал, махнул в ответ и быстро скрылся с переулка. Дорис закрыла окно. Неважно, что ради денег. Он приехал. И от этого на душе становилось по-особенному тепло. Крона появилась спустя две с половиной недели. Молча она прошла на кухню, увидев на диване бледную Дорис. В полусонном состоянии она несла неопределённый бред, глядя в пол. – Что с тобой? Ты даже не услышала, как я вошла. – Голова кругом, мне плохо... – Табоетки пила? – Да. – Устала наверное? Одна ведь здесь корячишься. Дорис тяжело дышала, подрагивали её посветлевшие губы. Крона придожила руку ко лбу. – Да ты же горячая! Заболела, да? Зима уже, проветривала и простудилась небось. – Не знаю... Крона достала аптечку из сумки и дала племяннице порошок с таблеткой. – Понижают температуру, должно помочь. Ты не будешь против, если я быстро сниму гипс? – Нет, а уже можно? – Да, я виделась с врачом. Крона достала крупные ножницы и за несколько минут перерезала гипс на обеих ногах, затем закрепила повязки на местах переломов – Будешь с ними пока ходить, а то сразу на ногу нельзя. Тебе получше? – Не особо. – В эту же минуту Дорис обхватила обеими руками живот, поджав ноги под себя. – Живот скрутило. – Сильно болит? – Да. И давит... Дорис не успела договорить, она вскрикнула, но тут же зажала одной рукой рот. – Дорис, дорогая. Не договаривая, Крона указала племяннице на появившеся чуть ли не за минуту кровавое пятно под девушкой. Та в ответ лишь трясла головой в знак отрицания. – У меня не было уже два месяца. Крона взяла Дорис на руки и как можно быстрее потащила её в ванную.