Часть тридцать четвёртая. Как у Курта.

Крона осторожно переложила стонущую от боли внизу живота Дорис на пол в ванной, схватила первые попавшиеся тряпки и постелила их под ноги племяннице, стянула с неё нижнюю часть одежды вместе с бельём. – Успокойся, что ты чувствуешь? – Изнутри что-то давит… Но болит не всегда: на несколько секунд тяжесть пропадает, а потом снова начинается. Дорис вскрикнула, на тряпках появились капельки крови. Крона раздвинула ноги девушки. Это была не просто кровь - из Дорис выходили небольшие куски тканей. Руки Кроны задрожали, дыхание замедлилось. – Когда это было? – нервно спросила женщина. – Что было? – Когда ты была с кем-то? Девушка ответила очередным криком, на глазах выступили слёзы. Крона быстро убежала на кухню, схватила лекарства и платок, вернулась в ванную и насильно запихнула в рот племянницы две таблетки. – Это обезболивающее. Дорис, стены тонкие – тебе больно, но нельзя кричать, понимаешь? Скажи, сколько времени прошло, чтобы я могла тебе помочь. – Не знаю… недель семь-восемь… Это всё случайность, вы же знаете! – Это было там? Дорис замотала головой. Её глаза покраснели, лицо опухло, ноги тряслись. – Мёртвого ребёнка тоже надо родить. – Я не могу! – и снова сдавленный крик. – Потерпи, всё будет хорошо. Никто от этого ещё не умирал. Крона взяла платок и обвязала его вокруг лица девушки, сделав что-то наподобие кляпа. Крики Дорис теперь было слышно не так сильно. – Всё пройдёт гладко. На протяжении некоторого времени из тебя просто будут выходить маленькие остатки его тела, хорошо? Не переживай. Просто старайся не кричать, дыши ровно, расслабься настолько, насколько получится. Дорис кивнула. Крона накрыла тряпками её ноги и села сбоку, держа девушку за руку. – Что происходит? – раздался дрожащий мужской голос из дверного проёма. Винсент в ужасе замер, глядя на измученное лицо стонущей сестры. – Винсент, пошёл вон! Крона мгновенно встала с пола и увела племянника из ванной комнаты. – Что с Дорис? – Что ты тут забыл? – Я услышал крики. Что с Дорис? – Винсент, иди обратно к себе. – Я не уйду, пока вы не скажете! Почему ей больно? – Винсент, это женские дела. Дорис больна, но это не опасно, через несколько часов она будет здорова. Я обещаю тебе, всё в порядке. Но если ты продолжишь стоять рядом, она будет только сильнее волноваться. Я прошу, иди к себе. – Она беременна? – Нет, Винсент, это не так! – Я знаю… Вы сказали ей, что мёртвых детей тоже нужно рожать. – Винсент, иди в спальню. Мы потом поговорим, но сейчас мне нужно помочь твоей сестре! Крона вернулась к Дорис через пару минут. Девушка уткнулась головой ей в плечо и тихо заплакала. Женщина заглянула под тряпки - крови стало больше. – Не волнуйся, мы всё переживём. И примем это таким, какое оно есть. Первые четыре часа показались Дорис адом. Ванна пропахла сладковато-гнилым запахом. На тряпках обильно появлялись новые выделения и бордовые куски плоти. Боль понемногу начала стихать после выхода серо-розовой ткани. Крона старалась не подавать виду, что ей до жути неприятно наблюдать за всем этим. Дорис чувствовала, как кружится голова; сил дёргаться и кричать попросту не оставалось. В общей сложности они просидели в ванной семь часов. Когда объём кровотечения заметно уменьшился, Крона сказала, что это нормально: кровь будет выделяться ещё несколько дней, но всё самое страшное уже позади. Она промыла пол, свернула тряпки, сложила их в бумажную сумку, которую собиралась выбросить по пути. У Дорис поднялась температура. Под конец она словно потеряла связь с реальностью, лежала практически в отключённом состоянии и бредила. Крона отнесла её в гостиную и уложила на диван, а сама пошла в спальню. Всё это время Винсент не мог ничего сделать. Все семь часов, пока сестра корчилась от боли, он лежал, глядя в потолок. Ни поспать, ни отвлечься не выходило. Он не хотел этого снова, не хотел злиться и винить её в чём-то. Но почему именно там? Почему это произошло в лагере? Ощущение брошенности, впрочем, быстро испарилось. В конце концов Винсент ничего не знал и чувствовал стыд за беспочвенные обвинения, за то, как представлял Дорис. Он просто лежал и надеялся, что Крона не соврала и всё пройдёт хорошо. Хотя как вообще это может пройти хорошо? Крона вошла в спальню, заперев дверь. – Что с сестрой? – В целом терпимо, но ей нужна твоя помощь. – По поводу чего? Женщина присела на кровать рядом с Винсентом. – Ей очень плохо, поэтому ты должен позаботиться о Дорис. Не осуждай и не смотри на неё так, как смотрел тогда в ванной. Не расспрашивай и молча ухаживай за ней. Просто покажи, что ты любишь и принимаешь её несмотря ни на что. Это ведь так? – Да, конечно. Я сделаю всё, что в моих силах. – Ну и хорошо. Крона встала и подошла к двери, но Винсент снова окликнул её: – Подождите! А вы знаете, что с ней произошло? Это было насильно? – Нет, не знаю. А ты не лезь не в своё дело и даже не вздумай спрашивать об этом Дорис. – Хорошо… – Давай, дорогая, – Крона вынула градусник. – Тридцать семь и четыре, жить будешь. Дорис проснулась спустя два часа с горячим лбом. – Я оставлю тебе лекарства в тумбочке, постарайся не перенапрягаться и много пить. Пока ты спала, я наготовила суп, он в холодильнике. Холодильники были редкостью в Германии, особенно в военное время, но в квартире у Кроны стоял небольшой, фирмы Bosch, который она перенесла сюда перед побегом Дорис. Девушка молчала, тупо уставившись в пол. – Дорис, я не могу оставить тебя, зная, что всё так плохо. Ты должна сказать хоть что-нибудь. – Я поняла вас, – тихо ответила она. – И обещай, что ничего не сделаешь с собой, пока меня не будет. Знай, что всё хорошо. – Это не так, вам всем мерзко от меня. – Не неси ерунды. Мне сорок, я видела вещи и похуже. А Винсент полгода жил в концлагере, он ошибочное рождение воспринимает как что-то бытовое. Тебе не стоит переживать из-за этого. – Хорошо, я обещаю. – Ну и умница. Крона ушла. В доме воцарилась гробовая тишина. Ребёнок. Чем он был? Дорис даже не знала его пола. До сегодняшнего дня она не имела понятия, что беременна, но почему-то теперь всё равно чувствовала себя опустошённой. Это был ребёнок, живой человек. Одним июльским днём Дорис могла бы подарить его миру - живого и прекрасного. Она точно знала, что это была бы девочка с прямыми золотистыми волосами, как у её матери. А глаза… её глаза должны были быть как у Курта. У него тоже голубые, но Дорис всегда казалось, что они темнее обычного. Она лежала, приняла таблетки и думала о том, какие же глаза должны были быть у того, что сейчас завёрнуто в тряпки и гниёт в мусорке. Унаследовал бы её ребёнок болезнь? Дорис сморщилась. Она представила, как дочь страдала бы от галлюцинаций и истерик и проклинала бы мать за то, что та знала, но всё равно родила, обрекая нового человека на те же страдания, что пережила и она сама. Но она была бы красивой - с папиными тёмно-голубыми глазами и мамиными волосами. Между родителем и ребёнком есть особая связь. И нет радости больше, чем заботиться о маленьком человеке, который будет любить тебя с самого своего рождения, который простит и поймёт, что бы ни случилось. И Дорис знала, что она была бы хорошим родителем. Она заменяла маму Винсенту, и это нравилось девушке. Эта забота, ответственность, чувство полноценности, реализованности, когда ты точно знаешь, что после смерти частичка тебя всё ещё будет ходить по земле. Дорис знала, что это её вина – что тело непригодно. Если бы она знала о ребёнке, то, может быть, ценила бы себя и заботилась о себе. И что бы делала она с ним? Курт рассказывал, как русская девушка, прячась в погребе от немецких военных, настолько сильно зажала рот своему грудному малышу, что тот задохнулся. Даже если бы Дорис всё время жила здесь, стала бы она рожать в этом доме? И растила бы ребёнка одна? Ещё и рядом с Винсентом, который теперь, наверное, ненавидит её. И Курт бы сбежал - Дорис точно это знала. Он не такой, он не бытовой, не семейный. А может, она его плохо понимала? Вдруг он бы взял на себя ответственность? И что бы сделал? ,Увёз в Аргентину? Вместе с Винсентом? Или это мог быть мальчик. Арийский блондин, который вырос бы таким же распущенным, как Курт. И у него должны быть папины глаза – голубые, как мирное небо над головой. Мамины золотистые волосы. Мамина болезнь. Бабушкина страсть к насилию. И Франц был бы рад, хотя бы потому, что ребёнок не от еврея. Если бы не побег, отец точно позаботился бы о Дорис. Он не кривился бы, как Винсент, не дрожал бы, как Крона. Он бы брал ребёнка на руки как самое сокровенное, что у него есть. Это ведь дети твоих детей. Сансара. Это когда ты не умираешь, а живёшь в душе своего ребёнка. И в душе его ребёнка тоже. Это бесконечный круговорот перерождений. Дорис грезила о нём теперь, но в то же время боялась. И ведь не обязательно болезнь передалась бы ребёнку. Всё могло обойтись. И был бы у Дорис на руках человек – чистый и невинный. И через него она бы точно наконец спаслась от постоянных мучений и угрызений совести. У неё появился бы путь, смысл. И маленькие глаза, как у Курта. – Дори, ты встаёшь? Тебе надо поесть. Винсент тихонько тряс сестру за плечо. Дорис открыла глаза. Она не спала полночи, а потом просто вырубилась от бессилия. – Сколько времени? – Уже вечер. – Тебе нельзя так долго стоять на ногах. – Всё хорошо, я чувствую себя нормально. Только сейчас Дорис заметила, что перед ней стоит небольшая тумбочка, которая раньше пылилась в углу. А на ней – суп, градусник и две таблетки. – Ты перетащил? – Она не тяжёлая. – Корсет плохо надет. – Прости, я не умею правильно его надевать. Тебе надо поесть и померить температуру. – Ты ничего не ел уже два дня? – Ничего страшного. А ты лучше лежи, тебе ведь только вчера гипс сняли. Дорис недоверчиво смотрела на Винсента. После вчерашнего он выглядел слишком нормально, будто ничего не произошло. Эта фальшивость настораживала. – Спасибо, тебе не стоило заботиться обо мне. – Стоило. Мы ведь родные люди. И я люблю тебя. Дорис поёжилась. Он ведь не знает, думает, что ей было плевать. – Прости. Винсент, всё было не так, как ты думаешь. – Не извиняйся, всё хорошо. – Нет, погоди. Я не хочу что-то скрывать и замалчивать, ты ведь ужене маленький. Мы правда родные, и ты никогда не обманывал меня. Винсент присел рядом с сестрой и взял её за руку. – Не переживай. И можешь не говорить, если это трудно. Я не думаю о тебе ничего плохого. В конце концов, это твоё дело. – Просто я хочу, чтобы ты знал: это не было как обычно. В смысле, что это ошибка, а не моя прихоть. – Ты не должна оправдываться передо мной. – Я не оправдываюсь. – Тебе тяжело сейчас? – Да. – А ты знала, что беременна? – Нет, до вчерашнего дня не знала. – А это больно? Терять такое? – Я не могу… Винсент, это стыдно. Я просто ужасно себя повела. Я могла совершить тот же грех, что и Анна. Мой ребёнок мог быть убийцей. – Дорис, всё нормально. Его уже нет. Забудь и живи так, как жила до вчерашнего дня. У тебя ещё всё будет, я обещаю. Война закончится. Ты сможешь построить семью и быть счастливой. В груди парня защемило, пока он говорил это. Винсент представил, как у взрослой сестры будет муж, ребёнок. Как она утонет в семейных заботах. И как он отойдёт на второй план, вновь станет ненужным. Это было странно, но почему-то Винсент чувствовал, что такая жизнь Дорис не нужна, что она принесёт ей только большие страдания. – Иди ложись, Винсент. Я поем, обещаю. – Как скажешь. Винсент ушёл. На глазах у Дорис снова выступили слёзы. Она чувствовала себя полной дурой и эгоисткой. Вновь она убила. Может, не совсем по своей воле, но всё равно прикончила того, кто был послан ей свыше. И Винсент не прав - ничего хорошего у неё не будет. Ни семьи, ни счастья, ни детей. Не должно быть всего этого у больной психопатки и убийцы. Прошла неделя. Дорис научилась ходить, с повязкой на ноге стало намного легче держать дом в порядке. Девушка почти не ела. Температура спала спустя три дня, но лучше от этого не стало. С братом она практически не разговаривала, не было сил заходить к нему. Винсент же, наоборот, старался ухаживать за больной сестрой. Дорис не могла забыть о ребёнке. И с каждым днём понемногу теряла силы и смысл. Не было желания ни вставать с дивана, ни есть, ни жить дальше. Она видела, как Винсент страдает, понимая, что не может помочь, но даже после этого не могла перебороть себя. Спала она плохо. А этой ночью проснулась от странных звуков. Поднявшись, увидела, как в закрытое окно раз в полминуты кидали небольшие камушки. Дорис надела повязку и подошла к окну. На улице было темно, но она разглядела человека, который махнул ей. Сердце заколотилось сильнее. Ещё несколько минут она мялась в раздумьях: как она будет смотреть ему в глаза после всего этого? Девушка взяла со шкафа старое пальто Кроны и спрятала в большом кармане шкатулку. Запасные ключи, как обычно, лежали в тумбочке в прихожей. Волнение охватило Дорис. Сейчас темно - никому постороннему не взбредёт в голову выйти посреди ночи на улицу, ведь так? Она выдохнула и тихонько открыла дверь.