Часть тридцать пятая. Благослови нашу судьбу

Дорис тихо вышла в подъезд, заперев дверь. Спускаться было безумно тяжело - она ещё не успела привыкнуть к новой повязке на ноге. Передвигаться, опираясь лишь на перила у лестницы, девушка старалась аккуратно, но всё равно чуть не упала раза два, пока не дошла до нулевого этажа. Она облегчённо выдохнула, когда поняла, что никто не заметил её. Как только Дорис вышла на улицу, она чуть не столкнулась с Куртом, который без раздумий схватил её за рукав пальто и потащил за собой. – Пошли, тут небезопасно. Дорис хотела сказать, что ей больно идти так быстро, но не смогла. Не осмелилась даже взглянуть Курту в глаза. За пару минут они прошли несколько домов, пока Рихтер не завёл девушку в какое-то подвальное заброшенное помещение у многоэтажки. – Я тут был уже пару раз - и днём, и ночью, никто обычно рядом не ходит. Как ты? Курт отпустил Дорис, снял шапку и расстегнул пальто. Девушка почувствовала, как от него слегка несло спиртом. Она молча стояла напротив парня. Вокруг горла будто затягивали железную проволоку. Дорис ощущала его рядом - воспоминания лезли резкими отрывками. Спустя несколько секунд тишины девушка расплакалась. Без криков, издавать звуки всё ещё было тяжело. – Да чего ты? Сейчас ведь всё нормально. – Курт смутился, подошёл ближе к Дорис в попытке успокоить её. – Что-то ещё случилось? – Нет. – наконец ответила она тихим голосом, вытирая слёзы. – Просто плохо. Курт снял пальто, постелил его на пол и усадил Дорис. – Ешь плохо, ноги болят, да? Ещё и люди те… в вагоне которые были. – Какие? – Которых по прибытии поезда нашли мёртвыми. В том вагоне, где сломали проволоку на окне - в котором ты с братом была. Об этом пока мало кто знает. – Они ищут нас? Дорис испугалась настолько, что на мгновение перестала плакать и немного отвлеклась. В руке она сжимала ключ от дома, страшась, что кто-нибудь сейчас спокойно сможет убить Винсента, особенно если его ищут. – Да, но пока негласно. Не думаю, что они в ближайшее время захотят выносить эту историю за пределы лагеря. Если в Берлине узнают, то многие окажутся в зоне риска. Они пока сами тихо занимаются расследованием. А что за квартира, в которой вы живёте? – Тёти. Но вроде она оформлена на другого человека. – Так намного лучше. Хотя бы вы пока в безопасности. – Курт… – у Дорис закружилась голова, она вспомнила лагерь. Вспомнила, как всё было. – Курт, как там отец? – Не знаю. Но от знакомых слышал, что он ведёт себя как обычно. Сказал, что ты уехала обратно в Берлин. – Боже, зачем я всё это натворила? Мне так жаль отца! – Дорис поджала колени и опустила в них голову. Слёзы снова выступили из глаз. – Не волнуйся, он взрослый человек. Ты ещё увидишь его, когда всё уляжется. Правда. Отвлекись. Курт положил руку ей на плечо. От прикосновения девушка снова вспомнила лагерь, а потом несколько часов мучений в ванной комнате с Кроной. Она вновь почувствовала, как её будто убили изнутри. – Не раскисай. Надо сосредоточиться на проблеме. Ты с братом сейчас в опасности. Ответишь на пару вопросов, чтобы я мог нормально помочь тебе? Дорис подняла голову, снова вытерла лицо и кивнула. – Как твой брат вообще попал в лагерь? Это случайность или как? – Винсент не мой родной брат. Он рождён от еврея. Отец мог это скрывать, но сейчас слишком тяжёлые времена. Он бросил Винсента, официально мой брат мёртв. – Твой отец запрятал сына в лагерь? Офигеть. И ты волнуешься за него? – Винсент ему не сын. Он не обязан был рисковать своим положением. – Ну он же воспитывал его столько лет. Были варианты и полегче такого. Не настолько ужасные. Дорис отвернулась. Всё ещё не привыкла. – Ладно, прости, это было лишним. Не мне судить. Нет у меня желания копаться в делах твоей семьи. Скажи лучше, твой брат на фотографиях в личном деле сильно отличается от того, как он выглядел до лагеря? – Не знаю… Раньше у него были красивые длинные волосы. На тех фотографиях из лагеря он выглядел измождённым, помятым. Но всё ещё узнаваемо. Это большая проблема? – Пока кто-нибудь из тех, кто знал твоего брата в лицо, не увидит фото преступника, который предположительно убил заключённых и сбежал из вагона, всё в порядке. – Отец всегда был против того, чтобы Винсент светился в общественных местах, кроме школы. – Может, это и спасёт вас. Курт взял девушку за руку, развернув её тыльной стороной к себе. – Вам обоим надо от этого избавиться. – он ткнул пальцем в вытатуированный номер. – Это клеймо на всю жизнь. – Их можно убрать? – Прижечь. Можно убрать краситель, а кожа заживёт. – Нет… Лучше пусть врач это сделает. – Как скажешь. На минуту повисла тишина. За окном падал снег, уже через несколько дней Рождество. Дорис тихо подрагивала от холода, Курт чувствовал, какая ледяная у неё рука. – Ты не злишься на меня? – спросил Курт. – За что? – Ну ты знаешь… Я иногда слишком по-обычному себя вёл. Так, как это было принято у меня, а не у тебя. Дорис не ответила. Она сидела здесь с Куртом, который даже сейчас делал многое ради того, чтобы защитить её и Винсента. И ей стало грустно, что он никогда не узнает ту девочку с его глазами. Было стыдно плакать перед ним в третий раз. Девушка достала из кармана шкатулку и протянула Курту. – Возьми, я обещала. Спасибо тебе за всё. Курт не успел ответить - он открыл шкатулку и обомлел. Через секунду начал судорожно пересчитывать купюры. – Я таких денег в жизни никогда не держал… Господи, тут сорок тысяч! Откуда у тебя так много? Ещё и золотые побрякушки. – Копила долго. Украшения тоже можешь забрать. Тебе хватит этого на переезд в Аргентину? – Более чем. – Тогда я спокойна. – Забери часть, не надо так на меня тратиться. – Они тебе нужнее. Забери семью и живите счастливо. Дорис наконец улыбнулась, видя его счастливое лицо. Курт закрыл шкатулку и отложил её в сторону. – Это тебе спасибо за всё. – Когда ты уедешь? – Когда убежусь, что с тобой всё будет в порядке. Мне же надо отработать твои деньги. Дорис не стала спорить. Впервые за неделю она почувствовала себя лучше. Винсент злился. Уже больше месяца он пытался подтянуть русский, но практически ничего не получалось. Даже начать было тяжело. За всё это время он кое-как разобрался в базовой грамматике, и то по конспектам из пособий. Лексика шла легче, пока дело не доходило до форм одних и тех же слов, а над произношением Винсент вообще не работал. Всё давалось тяжело. До Рождества оставалось всего два дня. Винсент удивился - Дорис понемногу становилось лучше. Она всё ещё выглядела плохо, но хотя бы продолжала заниматься бытом и иногда улыбалась, разговаривая с братом. А он всё ещё чувствовал себя неловко. Пытался убедить себя, что всё в порядке, но на деле отношение к сестре изменилось. Винсент стыдился того, что с ним происходило, боялся, что Дорис может это заметить и снова впасть в отчаяние. Но он не мог ничего с собой поделать. Это была то ли ревность, то ли страх потерять сестру. Крона приехала раньше обычного и сильно волновалась за Дорис. Чуть ли не с порога она вручила племяннице пачку таблеток. – Это новые препараты. Они помогут тебе забыть о том ужасном и смириться с воспоминаниями. – Не много ли мне? – Это одни из лучших! Я спрашивала у нескольких людей, всех устраивало. Это правда поможет тебе. Дорис молча взяла пачку. Она старалась не спорить и принимала всё, что ей давала Крона. Таблетки действительно помогали - Дорис чувствовала себя расслабленнее, более живой. Больше недели она просыпалась по ночам от кошмаров, воспоминаний, которые накатывали резко и без предупреждения. Если лекарства могли помочь, она была готова их принимать. Дорис готовила почти весь Сочельник. Винсент пытался помочь, но сестра всё ещё запрещала ему слишком часто вставать с постели. Она неплохо готовила. За окном шёл снег. С улицы доносились крики людей. Небо было красивым, почти чёрным. Рождество они просто отметили за столом. Дорис вспоминала, как раньше, ни о чём не волнуясь, веселилась в этот день в отцовском доме или тихо и спокойно отмечала его рядом с Генрихом. С Винсентом тоже было хорошо. Он воодушевлённо рассказывал о языке, о книгах, которые ему привозила Крона, о запрещённых писателях. – Ты плохо спишь? – вдруг прервался он. – Это видно? – Есть такое. И слышно, как ты ходишь ночью. – Прости. – Мне тоже тяжело. Я не хочу верить в то, что происходит сейчас. Я всё время либо сплю, либо учусь. Но мне кажется, что даже сейчас я не свободен. С каждым днём становится только хуже. – Почему? – Не знаю. Я бессилен, вокруг пустота. И мы больше не относимся друг к другу так, как раньше. – Это временные трудности. Раньше всё было проще, тогда ведь не было войны. – Но дело не только в войне. Мне кажется, что это навсегда. Война закончится, а у нас так ничего и не наладится. – Нет, Винсент. Когда война закончится, мы просто вернёмся к отцу. Он всё исправит. – Отец хотел убить меня. – Это не так. – Кто победит, когда война закончится? Если наша страна продолжит устанавливать своё господство по всему миру, я не смогу нормально жить. Лагеря не исчезнут, казни для евреев тоже. – Ты хочешь, чтобы наша страна проиграла? Винсент, всё уляжется. Они не могут вечно издеваться над людьми. Я уверена, лагеря станут не нужны, когда Германию признают. Винсент замолчал. Он долго думал, прежде чем сказал: – Мы не сможем так жить. – Сможем. – Я не чувствую, что Германия - моя Родина. Раньше это было неважно, пока не появилась угроза моей жизни. Но теперь всё по-другому, правда? – Винсент, ты родился и вырос в Германии. Это твоя Родина. Ты не еврей, ты немец. – Но ведь Родина - это и режим тоже? – Нет. Власть сменится, а культура у тебя одна. И язык один. Родина - твоя духовная мать. Без неё ты никто. – Но я не могу так. Меня хотят зверски убить в этой стране. Никто не считает меня немцем. А ты хочешь вернуться в Германию, желаешь ей победы, значит, желаешь больше смертей евреев и простых людей. Отец ведь тоже убивает их. Может, не напрямую, но он не против хорошей работы и высокого статуса, если для этого нужно согласиться на массовое истребление людей. – Отец не такой. Мы оба не хотим того, что происходит, я уверена. Винсент, всё может измениться. Может, когда война закончится, нацизма уже не будет. – То есть Германия проиграет? – Я не знаю. Я не хочу, чтобы мой народ убивали. Если Германия проиграет, другие страны разорвут её в клочья и будут мстить моим людям. – Я тоже не хочу, чтобы мой народ убивали. И я не про немцев. Я был там, я видел этих людей, которых вы ненавидите и считаете убогими. Я не хочу, чтобы убивали русских, евреев, поляков и других. – Винсент, это очень тяжело. Мне жаль, что всё получилось именно так. Может, я правда в чём-то ошибаюсь, но в той стране я была счастлива, меня ценили. Здесь меня хотят убить, здесь я ничего не значу. – А я ничего не значу там. – Мы что-нибудь придумаем. Всё обязательно уляжется. Всё будет хорошо. Винсент видел, как сестре тяжело. Дорис отвела уставший взгляд в сторону и прикусила нижнюю губу. Тонкие брови опустились к глазам, из-за чего на лбу появились морщины. – У меня ведь вообще никого нет, кроме тебя. – Я просто хочу, чтобы ты был счастлив и не жалел, что я всё время опекала тебя. Я хочу вернуться к отцу, в свою страну, но если это будет угрожать тебе - я откажусь. Я не хочу, чтобы ты снова страдал. – Господи Иисусе Христе, Я благодарю Тебя за Твоё Рождение, За любовь, которая позволяет мне сегодня жить, Которая делает меня личностью. Благослови нашу судьбу, Подари мир, понимание и радость И позволь жить дальше по Твоей любви. Аминь.