Часть тридцать шестая. Свобода.

Июль 1942 года. Узкая комнатка с низкими потолками в эвукационном пункте выглядела на удивление слишком обычно. Здесь пахло машинным маслом и чуть-чуть едкой краской, которой наспех побелили стены. Парень сидел напротив стола, спиной к часовому, который почти не шевелился. За столом - НКВДшник. Он молчал, вчитывался в поддельные бумаги, которые конфисковали у парня, пил чай. – Фамилия. – Голос у мужчины низкий, но не строгий. – Свобода Адам. – Национальность? – Я Чех. Чех из Чехословакии. Парень родился и прожил большую часть времени в Германии. В Чехословакии бывал раз пять от силы. – Не торопись так сильно. Почему вы приехали к нам? Парень не один. Ещё семь человек пересекли с ним границу Совесткого Союза. Остальные бежали в Польшу, Францию и Югославию. Но все ради одной цели. – Немцы увезли нас, отцов и матерей наших из Родины. Они заставляли работать на них. Но все мы против нацистского правительства. – А почему именно наша страна? Разве не приняли бы вас лучше в Англии? – Некоторые из нас бежали в другие страны. Но мой отец и я были членами КПЧ, пока немцы не вторглись в Чехословакию. Я коммунист. С юнешества. Парень щюрил глаза. Комната слишком светлая. НКВДшник не выглядел таким устрашающим, каким его представлял себе Адам. – Интересно. Где работал отец? – Завод. – А мать? – Хозяйка. – А где она сейчас? – Я не знаю. Немцы забрали её год назад. С тех пор не видел. Мужчина молчал. Отпивал чай, сделал пару пометок. – Что является историей всех до сих пор существовавших обществ? – Это история борьбы классов. – Адам спокойно цитирует Маркса. – А теперь тоже самое на чешском. – Это история борьбы классов. Свободный и раб, плебей, помещик и крепостной, мастер и подмастерье - словом, угнетатель и угнетённый находились в вечном антагонизме друг с другом, вели непрерывную, то скрытую, то явную борьбу, которая каждый раз оканчивалась революционным переустройством всего общества или общей гибелью борющихся классов. – Без раздумий сказал парень на иностранном языке. Здесь главное отвечать быстро, иначе зародозрят, что ты немец. Адам выучил язык за полтора года на уровне носителя с акцентом. Когда много лет знаешь русский, то чешский идёт намного легче. – Почти слово в слово. Из какого ты города? – Брно. – Ты очень хорошо говоришь по-русски. Где ты выучил язык? Парень не подал виду, но сердце его сжалось. Он пытался наигранно плохо говорить по-русски, но получилось плохо. – Учил у русских эмигрантов и рабочих. Когда война началась, я видел много русских пленных. Пару лет практиковал язык. Потом привык. – А немецкий знаешь? – Немного. Мне нужно было выучить язык тех, в чьих руках была моя жизнь, чтобы сбежать. – Твой голос всё время дрожит. Ты устал? Все устают. Мы тоже. – Я не ел и не спал два дня. – Чтобы воевать нужно больше сил. – Я понимаю. – Как думаешь, что будет, если вдруг выяснится, что ты врёшь? – Полагаю, Вы расстреляете меня на месте. – Как думаешь, это будет заслуженно? – Да, конечно. – Знаешь, кто лучше и быстрее меня узнает правду? – Нет. – Фронт. Парень молчал и снова щюрился. Глаза адски болели. И пахло маслом, от чего голова кругом шла. – Я не говорю, что верю тебе. Но пока ты имеешь возможность пойти воевать. Пока не мешаешь. Адам. Генрих взял себе имя первого человека, которого сотворил Господь. Он просидел на лавке в коридоре фильтрационного пункта, куда его отвезли после допроса, около двух часов, из которых поспать ему удалось примерно полтора. Он не видел своих товарищей, люди редко заходили в кабинеты, а уходили ещё реже. – Куришь? К парню подошёл мужчина лет сорока. Явно военный. – Нет, спасибо. – Ничего, скоро начнёшь. Мужчина закурил. Тонкая струйка дыма зависла в воздухе. Вымотанный Генрих смотрел на неё уставшим взглядом. Голова кружилась, как в кабинете для допроса. Где-то справа хлопнули дверью, но парень не обратил внимания. – Ты откуда? – Брно. Это Чехословакия. – Скажи что-нибудь на своём. – Закатное солнце напоминает мне горящее пламя. – Неплохо. Мужчина затятянулся и молчал некоторое время. – У нас связист один был чехом. Но говорил по-другому. – Наверно моравец. Долго не отрывал взгляд от Генриха. Потом отвернулся, будто потерял интерес к парню. – Ладно, сиди. И ушёл. Странный тип. Через минут двадцать вызвали снова. Кабинет другой, совсем небольшой с низкими потолками. Но лампа всё также неприятно светила. Мужчина за столом молодой, внешне приятный, совсем не грозный. – Садись, Адам. Генрих молча выполнил приказ. Стул низкий, без спинки. Военный открыл почти пустую папку. – Ты работал в Германии, верно? – Да. – Сколько смен в неделю было? – Шесть. – Ночью работал? – Периодически. – Когда тебя впервые ударили на работе? Вопрос неожиданный. На пару секунд Генрих завис. Совершенно не знал, что ответить. – Не били. – Врёшь ведь. Немцы всегда бьют. Генрих тяжело вздохнул. Губы слегка подрагивали. – Ты жил в Брно? – Да. – Нравится город? – Привык уже. Небольшая пауза. – А трамваи рано начинают ходить? – С пяти. – С шести. – В центре с шести, на окраинах города с пяти. – Почему начал спорить? – Вы были неправы. – Ты не стараешься мне понравиться. – Не вижу необходимости. Вдруг в комнату вошёл военный, который говорил с Генрихом в коридоре. Он подошёл в столу и тихо заявил: – Чистый. Пока что. Чешский хороший, с акцентом. Его проверяли. Генрих сглотнул. Он не собирался чересчур доверять здешним людям, но всё равно это напрягало. Больше всего он боялся, что его раскроют во сне. Многие люди часто ночью говорят на родном языке. Именно поэтому Генрих пытался за несколько месяцев перестроить полностью свои мысли, думать только на русском. Мужчины обменялись пароль слов и военный покинул комнату. – Ты слишком неудобный для шпиона. Тебе лучше оставаться таким. Пока что можешь идти. Октябрь 1942 года "Меня назначили рядовым стрелков. Уже пару месяцев я живу здесь. И чувствовую, как перестаю быть собой. Но одновременно с этим рад. Пускай и совсем немного. Каждое утро благодарю весь мир за то, что новый день наступил вообще. Самым страшным является тянущееся ожидание боя. Я быстро понял, что когда тихо слишком долго - это ещё хуже. Меня тут не воспринимают как своего. Это нормально. Они редко говорят со мной. "Откуда ты? Чех? Ну понятно." – максимум, который я получаю. Еды катастрофически мало. Суп холодный, хлеба немного. Каша безвкусная. Но я не жалуюсь. Знал, на что иду. До сих пор помню свой первый бой. Лежу в ячейке, руки немного дрожат. Автомат тогда казался слишком тяжёлым. Вдруг услышал звук, а за ним удар. Земля дергалась так, будто совсем живая. Командир тихо сказал приготовиться. Было страшно. Я смотрел, как делают другие и повторял. Вместе со всеми поднял винтовку. Там пыльно, почти ничего не видно. Но тут засек где-то вдалеке движения. Стрелял будто не по человеку. По силуэту, по чему-то не живому. Меня чуть не прикончили тогда. Немец появился слишком близко. Я клянусь, он выглядел довольно человечно, но все равно чуть не выстрелил в меня. Я сделал это первым. И вспоминал твои слова. Когда ты спрашивала, можно ли убить человека для благой цели. Теперь я уверен, что можно. У него были хрустальные глаза. Я точно видел, как они потухли. Сейчас я почти не помню, как точно он выглядел. От этого немного страшно. А ещё я начал курить. Это очень успокаивает. Руки меньше трясутся." Генрих аккуратно сложил грязный листок бумаги пополам. В грязной землянке, сидя на помятой шинели, он чувствовал себя абсолютно незащищенным. И мало ел. Два месяца назад к нему подошёл командир. – Немцев убивал? – Убивал. – Жалко? – Нет. А жалко было. Даже страшно. Как может быть не жалко стрелять по своим же? Генрих мало ел, часто делился. Пытался отвести от себя подозрения. Он понимал, что за ним явно присматривали. Но русские всё равно ему нравились, было в них что-то особенное. Ко всем согражданам они относились как к своим. Даже в условиях войны вели себя часто спокойно, друг к другу относились с теплотой. И искренне верили в армию, в вождя, в победу. И Генрих, просто слушав их разговоры, тоже начинал верить.