Часть тридцать седьмая. Исход.

Что-то определённо сломалось в жизни Ланды, когда поздно ночью её и ещё десяток девочек привезли в пансион и переодели в серую неудобную форму. Она сидела на жёстком стуле, потирала заспанные глаза. Рядом стоял мужчина в костюме, в руках у него папка. – Тебя раньше звали Ландой? – Меня и сейчас так зовут. – В корне неверно. Ты девочка взрослая, просто забудь о своём неправильном прошлом. Твоё настоящее имя - Марлен Беккер. Ты родилась и жила в Германии. – А родители? – У тебя нет больше родителей. Таких не бывает. Ты - сирота. Что-то сломалось, когда Ланде дали новое имя, когда убили её родителей и растоптали национальность. Внутри приюта было чисто, ремонт явно хороший. Но девушка чувствовала себя здесь неуютно, будто всё вокруг лишь притворялось нормальным, чистым. А люди, особенно взрослые, ничем не отличались от тех, кто работал в лагере. Воспитательница отмыла Ланду и привела в порядок её волосы. – Ты хорошо знаешь немецкий? – С рождения на нем говорю. – Тогда не волнуйся. Просто не говори о прошлом. Всё будет хорошо. Всё не будет хорошо. Ланда знает это, чувствует. В спальне всего десять коек. Когда Ланду подселили, все уже спали. Напротив располагалась комната воспитателя. И дверь в неё почему-то была приоткрыта. У всех девочек одинаковая одежда и бельё. Есть прикроватная тумбочка, но вещей у соседок почти нет. Рядом с койкой табличка с номером. Прямо как в лагере. Ланда практически не слушала того, что ей говорила женщина. Она расстелила постель и сразу же упала на неё, чувствуя, насколько мягким было спальное место по сравнению с лагерным. Девушка повернулась на бок и обняла край подушки, укутавшись в одеяло. И практически моментально заснула. Хотя всё равно ощутила, как что-то сломалось. В приюте жили девушки от пяти до тринадцати лет. Одногодок Ланды было всего шесть. Каждое утро начиналось с раннего подъёма, заправления кроватей и умывания. На завтрак давали кашу и хлеб. Общаться за едой строго запрещали. Когда воспитатель слышал иностранную речь, девочку, если она старше восьми лет, в тот же миг уводили, маленьких наказывали на месте, но не так строго. Ланда жила здесь уже две недели. И, несмотря на запрет заводить дружеские отношения, она неплохо начала общаться с двенадцатилетней француженкой. За обедом недели полторы назад Ланда выцепила взглядом одинокую ровесницу, которая единственная сидела за практически пустым столом, не считая нескольких шестилеток, и впервые за долгое время сама подошла познакомиться. – Привет, как тебе тут? – Нельзя разговаривать во время обеда. – Да брось, нормально всё. Я Ланда, хотя здесь хотят, чтобы была Марлен. – Петра. – Тихо ответила девочка, опустив глаза в тарелку с супом. – Настоящее имя? – Да. – Имя немецкое. А у тебя акцент, ты плохо говоришь. Какое твоё настоящее имя? – Не надо тут так. Я не помню того имени, мне это не нужно. – Почему? – Потому что теперь я немка. – А где ты жила раньше? Петра с недоверием взглянула на Ланду. Явно боялась, что сдаст. – Отвяжись. И Ланда молча доела. Петра была красивой, худенькой, с острым лицом, слегка вытянутым подбородком и короткими русыми волосами. Но на руках её были следы от синяков, а на спине странные красные отпечатки полосок. Ланда одевалась после душа. В отличие от лагеря, здесь ей было неудобно и стыдно оголяться перед всеми, особенно когда за тобой постоянно наблюдали воспитатели, трогали кожу, волосы и проверяли "чистоту", пока слишком яркий свет бил по глазам. И единственное, что ты мог делать, - молча терпеть эти унижения, стоя неподвижно на холодной плитке. Все уже вышли из комнаты пару минут назад, она осталась одна на недолгое время, пока воспитатель не придёт проверять душевые через пару минут. – А что это? Ланда вздрогнула. Помимо неё в душевой стояла одетая Петра. Она подошла к новенькой, рассматривая цифры на руке. – Эти цифры значат, что я была там, где мою жизнь и жизни тысяч людей сломали военные немцы. – Девушка получше закатала рукав, оголяя татуировку. – А где это? – В лагере для таких, как я. – Это каких? – Я еврейка. И мама моя еврейка. И мне не стыдно за это, в отличие от тех, кто поместил меня туда. Петра скромно молчала, прикусывая губу, пока не произнесла неуверенно: – А я из Франции. – Там красиво? – Да. – А ты более смелая, чем тогда в столовой. – Ты не понимаешь. Тебя ещё не наказывали. Там нельзя это обсуждать, все стучат друг на друга. – А мне, получается, доверяешь? – Ты первая начала говорить лишнего...Поэтому не будешь рассказывать. Так ведь? – Всё нормально, я на вашей стороне. Ты будешь моей подругой? – Чего? – Я поняла, что должна держаться рядом с людьми. Особенно с теми, кто так же страдает. В лагере я бы не выжила, если бы не одна хорошая девушка. – Но мы не страдаем. Нас воспитают и заберут. – Но бьют ведь? – Но это лучше, чем там, где военные. Ланда молча кивнула. – Я буду. – Ответила Петра и выбежала из душевой. Петра на самом деле была настоящей болтушкой, за что и не любила себя, но тайну красных отпечатков на спине всё равно не раскрывала до того момента, пока Ланда сама всё приблизительно не поняла. И начала доверять Петре именно потому, что этих отпечатков у неё было больше, чем у остальных девочек. И ходила она всегда поникшая, реагировала на любой звук, всё время вздрагивала, хотя жила в приюте уже полтора года. Они общались на тихом часу или перед сном, старались не шуметь. Петра рассказывала, как другие дети начинали стучать на соседей по комнате, если те говорили на другом языке или обсуждали что-то запрещённое. Уроки Ланде здесь не нравились. Два занятия немецкого в день, математика, история, которую, естественно, переврали, расовая теория, включающая в себя навязывание ненависти к евреям в первую очередь, а дальше к славянам, цыганам, чернокожим, свидетелям Иеговы и прочим неугодным. Были марши, рассказы и песни о великой Германии. И никого здесь не любили. Ланда не жаловалась: для неё это место было раем по сравнению с лагерем. Но маленькие девочки не привыкли к такому. Они плакали по ночам, к ним приходили, их вечно ругали и били. Более взрослых водили в комнату для наказаний. Пятилетки каждый день рыдали, скучали по матерям. Но через время все понимали, что бороться бесполезно. И в глазах у каждой потухал огонёк. А Ланде от чего-то было грустно за всех них, и сердце каждый раз сжималось. Что-то изменилось в жизни Ланды. Что-то произошло поздней ночью, когда она впервые за долгие годы заплакала, думая о матери. Вспомнила лагерь, Дорис, людей. Вспомнила детство. И то, как мама рассказывала о Господе. Видит ли Он сейчас страдания её народа? Найдёт ли пророка? Умрёт ли в одну ночь каждый немецкий первенец? Ланда тихонько поднялась. На цыпочках добралась до двери, тихонько приоткрыла. Ночью воспитатели делали обход раз в час или два, заходили в спальни, проверяли, все ли на месте и не разговаривают ли дети во сне. Но Ланда не боялась быть пойманной. Она ходила по коридорам минут пятнадцать, но после, когда услышала, как из комнаты воспитателей начали доноситься какие-то звуки, быстро вернулась на место в кровать. И делала так регулярно. И чувствовала, что так нужно, что так она будет сильной, так она сохранит своё имя и историю. Прошло две недели. И этим утром всё поменялось, пошло не по типичному распорядку. Всех девочек от десяти лет завели в класс истории. Фрау Форштер - заведующая приюта. Она стояла у доски. Над доской когда-то висели плакаты с нацистскими лозунгами. Сейчас они были разорваны и разбросаны по полу. Классными чернилами на на стене было аккуратно выведено массивными буквами: "Помни и почитай не того Бога, которого извратили и выставили борцом с твоим народом, а береги в сердце своём лишь того Господа, который спас детей Израиля от рабства египетского и обьединил все его колена. Каждый, кто рождён от еврея, благословлён Всевышним нашим. И каждый, кто смеет порабощать иудея, насылает на себя кару Господа".