Часть тридцать восьмая. Пули в сердце.

Вторые сутки Генрих не спал под Ленинградом. Боялся. И не он один. Обстрелы регулярно продолжались. Сейчас был уже вечер, тянулось это больше часа. Нервно и коротко били через раз. Генрих сидел тихо, согнувшись. Мокрая земля липла к сапогам, хотя дождя не было. И сжимал винтовку так, что кончики пальцев белели. Вдруг окоп будто вздрогнул. Новый разрыв оказался намного ближе других. В ушах звенело. Земля сыпалась со всех сторон понемногу, ударили очень близко. Он слышал, как кто-то вскрикнул, но звук казался ему поломанным, нечеловеческим. Раздался ещё один, Генрих практически не слышал его. Он осторожно выглянул через край траншеи, песок как на зло лез в глаза. И увидел воронку, только что образовавшуюся, а внутри неё на рыхлой земле лежал Леша - их связист. Капитан закричал: – Ложись! И Генрих подчинился, упал в окоп, прислонился к влажной земле. Снова раздался звук работы немецкого пулемёта. Он слышал хриплый зов, но в ушах трещало так, что ничего не разобрать. Генрих всё ещё слышал крик. Срывающийся. И от него становилось не по себе. Он думал, что так нельзя. Даже если это правильно, нельзя ведь просто лежать и отстреливаться, когда совсем рядом крик живого человека становится всё тише и тише. Генрих чувствовал, как кончики пальцев подрагивали. Он оглянулся, посмотрел на товарищей, на выход из окопа. Страшно. Пытался подняться, но тело будто само сопротивлялось. Генрих слышал сплетни, как за нарушение приказа солдат расстреливали на месте. Представил на миг себя, убитого здесь, в грязном окопе. И всё-таки поднялся на колени, а затем осторожно перекатился через край. Снаружи ветер казался подарком. Генрих за долгое время успел отвыкнуть от чистого воздуха. Осмотрелся, видно было плохо из-за пыли. Он медленно пополз в сторону воронки, пули пролетели совсем рядом, звук их напоминал тихое постукивание по земле. Ноги скользили, и штаны как назло цеплялись за всё подряд. Леша смотрел на Генриха с таким искренним удивлением, будто не верил, что за ним придут. Зрачки его расширились, губы побелели. Генрих заметил рану на бедре, горячая бордовая кровь окрасила форму связиста. Лицо Леши изранено, он не мог произнести ничего, кроме неразборчивого хрипа. Генрих снял шинель, обвязал рану. Затянул туго, так, что Леша выгнулся, кашлянул кровью. Пуля ударила в метре от них. Генрих сказал короткое: – Держись. И взял подмышки товарища. И пополз обратно, хватая глину окровавленными пальцами. Тяжко. Спина болела, руки будто перестали ощущаться вместе с телом. В горле сухо, по ошибке Генрих хватал ртом не воздух, а песок. И снова пули близко били по земле так, что одна из них порвала рукав рубахи Генриха. Опасное тепло прошло по руке, наверняка кровь. Но он тащил, не останавливался. Тяжелее всего ползти стало тогда, когда оставалось уже пару метров. Тогда чьи-то руки схватили Генриха и затащили его с Лехой в окоп. Началась небольшая суматоха, кто-то кричал, кто-то нервно осматривал связиста. А у Генриха в ушах только звон. И сил ни на что не осталось, он провалился и глаза закрылись сами собой. Чувствовал, какие у него липкие руки, слышал, как Леше накладывали бинт. Вроде жив. Мандраж прошёл. Все закончилось. – Кто разрешал вылезать? Генрих открыл глаза. Голос командира был строгим, явно с угрозой. – Никто. – Приказ слышал? – Да. – Ещё одна такая выходка, разговора уже не будет. Генрих кивнул, намёк был понятен. Перед глазами мутно. И страшно. Он спас человека. Голова кружилась от этих мыслей. Вроде он привык к постоянным смертям, но тут было что-то другое. Леша бы умер, а он спас. Сам рисковал, и не зря. Ведь Генрих ещё увидит эти глаза, их увидят Лешины отец и мать, дети. Он спас душу, огонь в этих глазах. И это придавало какой-то значимости жизни Генриха, ведь это и была его цель. Вечером сильно похолодало. И Генрих был единственным, кого это в действительности беспокоило. Судя по всему, для советского народа холода не значили вообще ничего. Когда кто-то вспоминал моменты до войны, в том числе и зиму, то Генрих всерьёз думал, что не доживёт до этого времени года, когда вокруг сугробы, что больше тебя, и постоянно дуют морозные ветра. Руку забинтовали. Пуля просто задела, но всё равно двигать рукой было практически невыносимо. Генрих продолжал писать письма вникуда, делал это раз в неделю. И аккуратно складывал их, хотя одно уже потерял. Писал нейтрально, на русском. О настоящем прошлом не вспоминал, властей не ругал. Командир снова подошёл, когда Генрих почти закончил писать. Сел рядом, закурил, угостил даже. – Ты зачем полез? – Снова спросил он, но без агрессии. – Ну нельзя же так. Просто смотреть, когда можно что-то сделать. – Ты мог бы умереть вместе с ним. – Я когда из страны бежал, то знал, на что иду. Там бы умер, это точно. И умер бы предателем, а здесь могу...Могу доказать, что не бесполезен, что я что-то значу. – И подставить остальных. – Продолжал командир, будто не слышал подчинённого. Генрих замолчал. На это он не мог никак ответить. – Думай меньше, не геройствуй. И ушёл. «Неделя прошла, я пишу тебе снова. Всё хорошо, я жив и не ранен. Вчера видел пленного русского разведчика, которого удалось спасти от немцев. Его сейчас собирают по частям в лазарете. Если честно, меня впервые стошнило здесь. Не на людях, потом уже. Ему прожигали кожу, сверлили отверстия, имитировали казнь. Но он не раскололся. А пока несли ‐ разорвало ступни. Обе. Я уже нескольких таких видел. Под обстрелом могут разорвать на две части так, что придётся пойти, подбирая за собой то, что отрезало или выпало. Я не могу спать. Просыпаюсь в страхе, трогаю себя везде, ищу, не пропало, не оторвало ли чего. Мне плохо от того, что это не случайность, не редкость. Это то, что ждёт многих, меня в том числе. Я пытаюсь смириться, но не могу. И плакать сил нет. Я часто вспоминаю друзей, отца, тебя. Мне очень боязно. Надеюсь, твой отец спрячет тебя там, где ты никогда не увидишь ужасов войны». К Генриху стали лучше относиться. Это не было заметно сразу, но всё же понемногу проявлялось. Ему подавали флягу с водой, сразу после того дня оставили кусок хорошего хлеба. И вроде не возражали, когда Генрих садился рядом. Он молчал, но как будто бы присутствовал, был частью чего-то общего. А вечером пришло письмо из лазарета от Лёши. И все сидели рядом, один читал в голос, радостно. Леша выжил, правда пришлось ампутировать раненую ногу. Рассказывал о себе, о семье. Даже Генриху передал: «Не расстраивайтесь, не волнуйтесь. И чеху спасибо передайте. В долгу не останусь». И все смеялись, мягко, без унижений. И Генрих по-доброму улыбался, когда на душе спокойнее сразу стало. Он не зря лез и нарушал. Хотя бы ради таких моментов. В небе тихо. Иногда пролетают самолёты, но вроде все советские. Генрих впервые за долгое время спал спокойно.