Часть сороковая. Сдвиг.

«16.11.1942, Сейчас наконец могу отдохнуть. Я устал видеть недобитых людей. Как только все узнали, что я понимаю немецкий, меня сразу же послали к пленным. Мне тяжело говорить с ними. Иногда кажется, что они все знают. Видят, что я их человек. Ведь так и есть. А я и сам уже не знаю, кто я. Было ошибкой приезжать сюда. Я должен был продолжать бороться там за свою страну, за её освобождение, а не пойти против неё, против моего народа. Я чувствую себя предателем. Ведь это ужасно. Нет ничего хуже, чем ненависть к своей Родине. Возможно, те люди, которых я умертвил, не желали этой войны. Я не хочу об этом думать. Меня привезли сюда неделю назад. Я струсил. Связиста не было, что-то случилось с кабелем, мне приказали проверить. Осколок прилетел, пока я разбирался с проводами. Я мог уклониться. Но не стал. Не знаю, почему. У меня две трещины в ребре. Лежать в госпитале нужно ещё недель шесть минимум, а потом снова на фронт, если к тому времени все не разрешится. А я думаю, что война ещё не закончится. Здесь все так добры ко мне. И пахнет домом и кровью. Я слаб, я всех подвёл. Я потерял предыдущие записи, а эту точно сожгу. Мне страшно, что от меня ничего не останется, даже памятника на могиле. Здесь тоже неспокойно. Раненых слишком много, мест на всех не хватает, медсестёр и врачей мало. Вчера привезли парня младше меня, он знал, что умрёт, потерял слишком много крови. Ему попытались сделать переливание, но кровь не подошла. Я не знаю, плохо разбираюсь в этом. Последние полчаса он лежал в пару метрах от меня. До сих пор мне мерещатся его заплаканные глаза. Он просто смотрел в потолок, молчал, один раз тихо заплакал. Я не могу даже представить боль его матери и других родных. И я рад, что по мне никто не будет убиваться и страдать в случае чего. А ещё до травмы мне дали имя. Настоящее, русское. Всем, видимо, надоело звать меня чехом, поэтому как-то раз в шутку прозвали Андреем вместо Адама. Потом приелось. Я рад, что меня принимают за своего». В январе Генриха выписали из госпиталя и направили в Сталинград. Сердце от чего-то «екнуло» за неродную страну, когда Генрих увидел город. От него почти ничего не осталось. Дома без крыш, в кирпичных стенах дыры, везде одни развалины под почерневшим снегом. И пахло везде порохом и гарью. Здесь никогда не было тихо. Даже в окопах иногда можно было услышать тишину на пару часов. В городе же всё время отдалённо были слышны звуки выстрелов. Генриху повезло. Он прибыл в хорошее время относительно обороны города в целом. После операции «Уран» немцев оставалось только добить в котле, медленно сужая кольцо. Утро начиналось рано. Генрих почти не спал, он не привык к таким морозам, по ощущениям было около -25°. Даже если военные и ночевали в домах, то в них всё равно были трещины, ветер и холодный воздух легко проникали внутрь. Генрих нервно проверил винтовку. Пальцы почти не поддавались, он пытался дышать на них, но это не помогло. Хоть как-то спасала тёплая, но твердая каша на завтрак. Каждый день он теперь не в окопе, а на практически открытой местности. Прятался за развалинами, пока немцы находились в метрах семидесяти от него. Всегда с утра начинались обстрелы. Генрих падал, нервно дышал ртом и стрелял по ощущениям, не прицеливаясь. Периодически приказывали прочистить местность. Генрих с одним-двумя сослуживцами осторожно сдвигались метров на сорок, разделялись, осматривали каждый угол. В первый раз, когда Генрих увидел в доме немца, он сумел нажать на курок только тогда, когда противник почти выстрелил. Сейчас уже он делал это быстро. Подходить к трупу запрещали, но Генрих все равно сидел с мёртвым некоторое время. Смотрел в его глаза, проверял личные вещи. Иногда в маленьком кармашке можно было найти фотографии жены и детей. Но Генрих перестал испытывать жалость к погибшим, так как почти всегда вплотную к этим фото лежали ещё одни с изображениями повешенных или растреленных пленных. На войне не было времени на отдых. Генрих снова сидел в укрытии некоторое время, а потом начинался очередной штурм. Генрих медленно крался, прислушивался. Он натренировался определять людей по запаху и дыханию. Нужно было проверять объекты тщательно. А практически всегда в домах сидели немцы. Генрих научился кидать гранаты замерзшими руками. Он привык, редко когда серьезно нервничал. По ночам страшно было слышать тишину, если она продолжалась дольше получаса. Настолько, что Генрих не мог уснуть, пока вдали от ячейки не раздавался звук поджога или выстрела. От тишины непонятно было, чего ожидать. «Когда не сплю, то пишу. Стараюсь даже что-то рифмовать, но получается, честно говоря, ужасно. Хотя я помню, что ещё год назад писал намного лучше. А здесь ничего. Скорее всего это просто не моё. А хочется отвлечься хоть как-то уже, а то мне с каждым днём всё хуже и хуже становится. Сам не понимаю, от чего конкретно. Все остальные вроде держатся, а я один не могу себя в порядок привести. Я справлюсь. Верю, что у тебя всё хорошо».