Часть сорок вторая. Начало.

«Не убивайте» «Не прелюбодействуйте» «Не крадите» «Не произносите ложного свидетельства на ближнего вашего» «Не желайте ничего, что у ближнего вашего» Пять надписей углем нашли в один день в разных местах приюта спустя три недели после последней. За это время контроль слегка ослаб. Ланда успела получить ещё пару наказаний. С появлением новых надписей нескольких подозреваемых девочек снова отводили в подвальную комнату. Ланда не была исключением. Но розги волновали её меньше всего. Уже больше месяца Ланде снился практически один и тот же сон с матерью. Она смутно помнила его с утра, после пробуждения голова кружилась и в глазах темнело. В нём Ланда была совсем маленькой, а мать молодой и счастливой. Она читала дочери дивные истории, которые та воспринимала лишь отрывками: избранность, река, ребёнок, правитель, гора, наказания, смерти, побег, море, пустыня. Но она старалась понимать и гордилась этим. Правда постоянно отвлекалась, смотрела на маму. Родную и любимую. А с утра Ланда чувствовала, что что-то упустила в жизни. И старалась наверстать, пока не поздно. Она начала молиться про себя три раза в день. Раньше в лагере ничего подобного не делала, дома один раз в день и то с напоминаниями. Она мало помнила наизусть, и это стало самой большой проблемой. Ланда старалась говорить своими словами, лишь бы донести тот посыл, который предполагался. Нормально сосредоточиться и расслабиться тоже не выходило, даже ночью Ланда боялась, что кто-то догадается, глядя на ее странное поведение. Но и так эффект был: на душе становилось легче. Снова начались проверки, которые ни к чему не привели. Воспитатели сопровождали всех девочек, запирали их в спальнях раньше обычного. За неделю не произошло ничего нового. Надписи перестали появляться. Во время недолгой прогулки, когда разрешали выходить на улицу на территорию участка приюта, Ланда с Петрой сидели в нескольких метрах от общей группы девочек, стараясь не выделяться. Сегодня одну из воспитанниц восьми лет забрали приёмные немецкие родители. В приюте сказали, что та сирота из проблемной немецкой семьи, но все знали, что на деле её насильно оторвали от родных. – А до какого возраста мы здесь? – Ланда держала в руках открытый учебник, притворяясь, что читала. – Не знаю. Забирают в новые семьи обычно маленьких. Нас, наверное, будут держать до восемнадцати, а потом отпустят. Или направят на какие-то работы. – Но мы ведь будем свободными взрослыми людьми. – Не думаю. Я уже ни на что не надеюсь. А почему спрашиваешь? – Я раньше думала, что один хороший человек умер, а он жив. Хотела бы увидеться с ним. И узнать ещё о паре девушек. В лагере осталась моя подруга. И там же в Польше есть немка из богатой семьи, которая помогала мне. – Ничего себе! У тебя есть связи? – Надеюсь, что да. Иначе я не выживу. А ты хотела бы обратно во Францию после освобождения? – Там сейчас всё неспокойно. Маловероятно найти своих родных, если с ними всё в порядке. Они должны были успеть переехать в другую часть страны. Нас надолго разучили, я плохо помню, где они могут находиться. А что с твоими родителями? – Наверное умерли. Я не хочу надеяться на лучшее. Хотя в последнее время мне кажется, что мама жива. Она постоянно мне снится. Петра замолчала. Она положила руку на колено подруги и тихо продолжила: – Все будет хорошо. Ты - часть её. Даже в худшем случае она всегда будет жива внутри тебя. – Спасибо. – Ланда? – Петра выгнулась и замерла, глядя на подругу. – Что? – Ты светишься, точнее, лицо. В буквальном смысле. – Правда? Солнце наверное... – Не знаю. Не думаю, что это оно. «Спасибо. Я думаю, что мне это помогло» Воспитатели орали на группу девочек, но они все, включая Ланду, завороженно смотрели на новую надпись. Ланда не помнила, как её завели в подвал, как смачивали розги, как она снова прилипла к столу, стянув шорты ниже колен. Перед глазами было лишь то, что она не писала. Это обращение к ней, искренняя благодарность. – Что ты думаешь по этому поводу? Ланда, кажется, начала привыкать к медицинскому кабинету. – Не знаю. – Ты видела последние надписи? – Некоторые точно видела. – Все заповеди были дописаны. А через неделю после этого кто-то другой осмелился открыто высказать благодарность за них. Как думаешь, это то, чего изначально и добивался первый отправитель? – Мне кажется, что да. Но я не могу этого знать. – Почему? – Не я же их писала. – Точно? – Ну да. – Ланда нахмурилась. Врач встал и достал из ящика небольшой пакетик, затем присел на корточки перед Ландой. – Я нашёл это под сломанной половицей под твоей кроватью. Матис вынул из пакетика небольшой кусок угля. Ланда за пару дней до написания посланий украла уголь из камина, после чего спрятала под полом. Но она не помнила, что оставляла там куски после написания. Обычно она смывала остатки в уборной. – Я не знаю, откуда это. Лвнда чувствовала, как губы её слегка дрожали, но она старалась не подавать виду и смотрела прямо на врача. – Новые надписи тоже были написаны углем. – Меня не так давно переселили. Я вообще не лезла под кровать, не знала о трещинах там и тем более ничего не прятала. – Ну я же вижу, что ты врёшь. – Я не вру. – Допустим, но в прошлый раз ты тоже соврала. Сказала, что росла в нерелигиозной семье, я навёл справки. Оказалось, что твоя мать иудейка. – Я не врала! – Ланда, я никому не показывал то, что нашёл. Если ты ничего не писала, давай мы пойдём к директору и расскажем, что нашли под твоей кроватью. Тебя запрут на месяц в изоляторе, если надписи в это время продолжут появляться, то тогда мы все убедимся в том, что ты не врёшь. Ланда прижалась к ледяной стене, опустив взгляд. Она еле сдерживала слёзы. – Хорошо, отправляйте меня на работы, снова в лагерь или ещё куда-то, мне все равно. – Ты всё это писала? – Да. И не вижу в этом ничего ужасного, я всё сделала правильно. – Не нервничай. Пока что с тобой ничего не случилось. Расскажи всё спокойно. Зачем ты это делала? – Потому что только сейчас поняла, насколько я обязана быть благодарной за свою жизнь. Я должна была умереть ещё четыре года назад, когда в нашем районе арестовали или перестреляли всех евреев. Или тогда, когда жила на улице и воровала. Или в лагере. Но благодаря Богу меня нашли люди, которые из раза в раз спасали меня. А всё это время я верила неискренне, просто по привычке с детства. И раз сейчас я всё ещё жива, то хочу сделать хоть что-то. А люди, которые заперты здесь или в лагере...Вы заставляете этих детей стыдиться их семьи, нации, религии. Из-за вас они не знают своей истории, страны, своих традиций, своего Бога. Вы отбираете у них все самое родное. И что от них остаётся? Пустая оболочка, которую вы пытаетесь заполнить наигранной любовью к режиму, который их погубил, но безуспешно. Не потому, что они против этого, а потому, что это невозможно. Если у человека нет левой руки, а вам не нравится наличие у него правой, то, отрубив одну руку, вы не сможете вырастить вторую. Вы просто калечите их душу, делаете детей инвалидами. А я хочу вылечить их, скорее даже просто попытаться. Может, это глупо, но я верю в то, что принятие Бога в сердце способно дать надежду хотя бы немногим из тех, кто страдает здесь. Матис молчал пару секунд. Ланде показалось, что он не выглядел злым или растерянным, как она представляла. – Это интересно, ты хорошо говоришь для своего возраста. Мне казалось, что такие не будут себя вести подобным образом. В лагере вас не научили бояться и подчиняться? – Если бы все там боялись и подчинялись, то я не была бы здесь. Я бы превратилась в пепел, в дым. Поэтому не хочу молчать. Я уже не боюсь работ и лагеря. – А смерти? Тебя без проблем могут убить хоть через час, если я этого захочу. – Я не знаю. Врач вздохнул, взял девочку за руку. – Чего ты хочешь, Ланда? Чтобы все почитали заповеди и пошли бунтовать против правительства? – Нет. Хочу, чтоб они верили. Бунт просто приведёт к их смерти и не более. Я не хочу реформ, я хочу дать им возможность понять, что такое религия, которая предписана им с рождения. – Хорошо. Матис встал. Подошёл к столу, взял ручку и лист бумаги. – Сядь здесь. Напиши то, что хочешь сказать всем. – Что? – Я не буду тебя сдавать. Пиши, я подделаю почерк, сделаю несколько копий и аккуратно распространю среди девочек. – А зачем вам это? – Мне интересно. Ланда до конца не понимала, что происходило. Даже когда писала за столом Матиса шахарид для утренней молитвы, она всё ещё будто находилась в трансе. Руки тряслись. Она делала вид, что всё нормально, но внутри боялась, готова была рыдать от пугающей неизвестности и чувства приближающейся смерти. Всё это казалось ловушкой или издевательством смеха ради. – Тебе надо что-то? – В плане чего? – Когда через недельку надо будет написать что-то ещё, что мне принести? У тебя же нет здесь молитвенников или книг. – А можно Тору? Я сама не читала никогда. – Хорошо. Мне не сложно. Через неделю тридцать девочек с утра обнаружили в своей обуви смятый клочок бумаги, на котором корявым почерком было выведено: «Благодарю Тебя, Царь живой и вечный, что Ты по милости Своей возвратил мне душу мою, велика вера Твоя. Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, дающий разум различать день и ночь. Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, открывающий глаза слепым. Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, одевающий нагих. Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, распространяющий землю над водами. Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, направляющий шаги человека. Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, снимающий сон с глаз моих. Благословен Ты, Господь, Бог наш, Царь вселенной, даровавший нам Тору истины и насадивший в нас жизнь вечную. Господь благ ко всем, и милосердие Его на всех творениях Его. Слушай, Израиль: Господь - Бог наш. И возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, всей душой твоей и всеми силами твоими. И да будут слова эти в сердце моём. Благословен Ты, Господь, Бог наших праотцов, Бог Аврахама, Ицхака и Иакова, изведщий нас из земли египетской. Свят Ты, и свято имя Твоё. Прости нас. Исцели нас. Благослови нас. Собери рассеянных. Установи справедливость. Даруй мир, благо и благословение»