Часть 3. Сигаретный дым

      Когда все закончилось, я быстро нацепила одежду обратно, хоть и с трудом — тело била мелкая дрожь, из-за чего злосчастная пуговица поддалась не сразу. Чувствовала себя мерзко, внизу все еще остаточно чувствовался холод, и я мяла в пальцах ткань черной футболки, не зная, куда деть руки. Врач лишь язвительно назвал меня неженкой, после чего сообщил по телефону, что все готово, и вновь сел за стол. Те последние несколько минут, до того как дверь распахнулась, впуская внутрь уже знакомых мужчин, я неловко смотрела на грязно-голубую стену, где на гвоздь был прибит исписанный лист бумаги.       «10 — аномальное маточное кровотечение» — Зачеркнуто и снизу более мелкая подпись — «Курс принят, перенаправлена в западный корпус».       «22 — закрытый перелом ноги. Препятствует лечению» — чуть ниже — «! не давать атаракс!» — и ровно напротив этой надписи слегка более размашисто — «продано».       Я не успела прочитать, что было ниже, хотя, казалось мне, ничего хорошего я там точно не увижу. Первым зашел мужчина с пистолетом, и в этот раз маски на нем не было. Помимо темных глаз, которые я разглядела еще дома, и которые показались мне до ужаса безразличными, я наконец смогла увидеть, как выглядит этот человек. Короткие светлые волосы, будто бы совсем недавно отросшие после машинки, твердая, но узкая челюсть, прямой нос и светлые брови, одну из которых рассекал маленький шрам. Если не брать во внимание его взгляд, то он вполне мог сойти за молодого парня, который только-только вернулся из армии. Второй же, которого я запомнила, как мужчину с автоматом, выглядел на пару десятков лет старше. Глаза такие же темные, каштановые волосы уложены вероятнее всего каким-то гелем, массивная челюсть с небольшой бородкой, ярко выраженные скулы и нос с горбинкой. Они оба вопросительно смотрели на врача.       — Ничего критичного пока что не обнаружил, она вполне здорова, не считая явный авитаминоз, — врач постучал ручкой по бумаге, — но у кого в наше время его нет, да? — Скрипуче посмеялся. — Остальные результаты подготовлю к утру, пока можете давать ей мультивитамины, лишним не будет.       И на этом мое относительно спокойное пребывание в медицинском кабинете окончилось. Без лишних слов темноволосый вернул на мои руки наручники, хотя я, вроде как, была не такой глупой, чтобы в присутствии Вестников на их же базе пытаться что-то сделать. Даже если я каким-то образом смогу отбиться от двух бугаев с оружием и силой, в несколько раз превышающей мою, то меня точно поймают еще до того момента, как я покину здание. Мне хватило той пощечины и приставленного к спине автомата, чтобы четко уяснить — сопротивление мне дороже выйдет.       — Сейчас к главному пойдешь, — обратился ко мне младший, — и только попробуй какую-то херню учудить, — вместо словесных угроз довольно многозначительный рывок цепью со стороны старшего, из-за которого мне пришлось податься вперед и чуть ли не врезаться в его спину.       И опять коридоры, опять тревожные мысли насчет того, что меня ждет. Это же, черт возьми, главный, тот, кто год назад почти полностью забрал наш город себе под влияние. Вестник, когда весь этот кошмар только-только начался, был совсем маленькой группировкой, прогибающейся под остальными. Они в основном занимались взиманием долгов за маленькие кредиты, оформленные в сомнительных банках, и «наказанием» людей по указке других банд. Совсем неприметная группировка, коих было десятки на тот момент. Через полгода писать о Вестнике стали чаще, а через год уже каждый знал об этой группировке — заслуга правильного лидера, не иначе. Наравне с остальными главами больших группировок, лидер Вестников своего имени и лица не скрывал, ведь, если все знают кто ты, это означает, что ты не боишься. Вот и я помнила его имя, точнее, в этот момент я только и могла думать о том, что знаю о нем. Габриэль, вроде как, Финч, сорок с чем-то лет, бывший высокодолжностной военный, находящийся в близких отношениях с правительством. Внешность его помнила плохо, разве что косой шрам на губах запомнила и иссиня-черный цвет волос. Впрочем, когда мы подошли к очередной двери, находящейся на пятом этаже в самом дальнем коридоре, я поняла, что вспоминать мне больше и не придется. Вот-вот увижу вживую, и, черт возьми, мне было страшно.       Светловолосый первым шагнул внутрь и, встав сбоку, сразу обратился к главарю:       — Сэр, привели ту девушку, которая вместо оплаты, — ровным голосом уведомил мужчина, сложив руки за спиной и вытянувшись по струнке.       Далее внутрь шагнул и мой сопровождающий, потянув меня за собой. А тянуть еще как пришлось, так как я на секунду встала в ступор, почувствовав, что сердце отчетливо пропустило такт. Вот он, тот самый, о котором было написано столько всего, что не чувствовать нервозности было просто невозможно. Главарь сидел за широким добротным столом, сгорбившись над папками, а в его зубах была зажата сигарета. Те черные волосы, которые я запомнила, были поделены пробором, густые брови с выраженными надбровными дугами были сдвинуты к носу, взгляд холодный, слегка уставший, и такой, от которого невольно мурашками покрываешься. Мне хотелось думать, что такая реакция у меня только потому, что я знаю, кто он такой. Помимо шрама на губах я заметила еще один ровно на скуле, который словно очерчивал и без того квадратные формы его лица. Из-за возраста уже виднелись редкие морщинки, но, если на моих родителях они сразу бросались в глаза, то здесь будто терялись на фоне твердости черт. Габриэль не носил формы, что показалось мне странным — рубашка с выглаженным воротником, серая жилетка, галстук, и дорогие часы, под кожаным ремнем которых виднелись очертания татуировки. Разве кто-то вроде него вообще должен носить такое?       — У врача была? — Поставленным громким голосом спросил он, не отрывая взгляда от бумаг. Я уже вздрогнула, думая, что отвечать придется мне, но, не успело робкое «да» вырваться наружу, как за меня ответил светловолосый.       — Да. Ничего серьезного не обнаружилось, но полные результаты будут только утром.       — Чтож, — подлокотники под его руками скрипнули, и Габриэль встал, разминая широкие плечи. Высокий, черт возьми, явно выше тех двоих, что были рядом со мной, — столько времени у меня нет. Инструктаж ей провели уже?       — Нет, сэр, не успели, — вновь отозвался младший и я довольно четко уловила, что прежняя сталь в голосе дала трещину.       — Да ты-то ладно, — отмахнулся он, — но вот Кристофер? — Обратился главарь к темноволосому, наконец окончательно ломая рамки конфиденциальности. Плохой знак, очень плохой, значит уже решили, что я не смогу вынести эту информацию за пределы базы. — Ты же не в первый раз приводишь сюда девушек, знать должен.       — Прошу простить, сэр, больше такого не повторится.       — Больше и не надо, — пренебрежительно бросил Габриэль вместе с облаком дыма, — значит этим сегодня займусь я. Ждите за дверью.       Я поймала себя на мысли, что не хочу, чтобы эта парочка уходила. По сравнению с тем страхом, что я ощущала от одного лишь присутствия главаря, те двое казались белыми овечками. Шрамы, тяжелая твердая походка, леденящий душу взгляд, будто бы ненавидящей каждую частичку твоего естества, командный голос. Он еще даже не подошел ко мне достаточно близко, а я уже почувствовала, как подкашиваются коленки. Сердце билось, как у испуганного кролика, а отрывки телепередач, посвященные Габриэлю, лишь усиливали панику. Даже если его подчиненные так робеют в его присутствии, что же остается делать мне?       — Имя, — спросил он, а у меня все мысли, звучащие гораздо громче его слов, затянуло поволокой страха.       — Что?       — Звать тебя как? — Повторил главарь свой вопрос, делая очередной шаг ко мне, с каждой секундой уменьшая безопасное расстояние между нами.       — Хезер, — опасливо отозвалась я, делая маленький робкий шаг назад, когда присутствие главаря стало слишком давящим.       — Так вот, Хезер, — и все же мой маленький шажок ничего не решил. Габриэль вмиг сократил дистанцию между нами и, наклонившись, выдохнул мое имя вместе с горьким табачным дымом прямо мне в лицо. Причем курил он что-то явно тяжелое, так как даже у меня от этого дыма защипало в носу и глазах, — теперь ты двадцать шестая — это твой номер, твое имя, и вообще все, что у тебя есть. Ты не человек больше, ты просто вещь, которая должна покрыть долг. Просто мясо, — каждое слово резало слух, пробуждая злость и желание заткнуть его всеми правдами и неправдами. Будь он обычным бомжом где-нибудь в подворотне, я бы давно крикнула ему что-нибудь едкое и быстренько смылась подальше, сразу же написав про это подруге. Но, увы, он был далеко не бомжом, я была в наручниках, а снаружи поджидало еще два Вестника. Мне оставалось лишь нахмуриться и, не выдержав давления, отвести взгляд в сторону. — Жить и работать будешь с остальными девочками, шататься по базе без присмотра других Вестников нельзя. Будешь протестовать и не выполнять указаний, без промедлений получишь наказание в зависимости от тяжести проступка. Чем быстрее ты примешь, что ты больше не человек, тем легче тебе будет. Так что советую не затягивать с принятием. По любым вопросам к девочкам, особенно с первой по десятую — они тут дольше всех. И еще один момент. Тут каждый имеет право на тебя.       Его ладонь легла поверх моей груди, и я инстинктивно подалась назад, тут же закрыв это место руками. Несмотря на то, что мужчина трогал меня через ткань футболки, мне особой разницы не было. Это мое тело, и я не потерплю, чтобы кто-то касался меня так, как ему заблагорассудится. Этот принцип, кажется, засел во мне так глубоко, что даже перед главарем Вестников сработал безотказно. Лишь остаток холодного рассудка во мне тихо цокнул, мол, могла бы и потерпеть.       — Что вы себе позволяете?! — Вспылила я, чем вызвала у главаря лишь какую-то злобную и в то же время довольно ухмылку.       Он молчал, и это молчание давило сильнее угроз. Габриэль сделал шаг в мою сторону, и я тут же, возвращаясь в образ пугливого кролика, попятилась назад, успев тысячу раз пожалеть о том, что вообще подала голос. Мужчина мог настичь меня за секунду, но почему-то медлил, делая медленные тяжелые шаги. Лишь когда моя спина коснулась холодной железной двери я поняла, почему главарь не спешил — он ждал, пока я сама загоню себя в ловушку.       — Оцениваю твою стоимость, двадцать шестая, — одной рукой Габриэль спокойно схватил меня за цепь между наручников, прихватывая вместе с ней и ткань футболки, задирая ее кверху и оголяя кожу, — я же не буду толкать клиентам второсортное мясо, а вот первоклассное толкну по завышенной цене.       Вновь зажав сигарету между зубами, дабы освободить вторую руку, он вытащил из кармана маленький складной ножик. Механизм щелкнул и лезвие блеснуло перед моими глазами. В этот момент я, кажется, забыла, как дышать. Весь мир схлопнулся до маленького лезвия, а в ушах барабанной дробью стучало сердце. Сталь коснулась живота ровно между ребрами.       — Нет, нет, нет, не надо, — с трудом выдавила из себя я, борясь с подступившим комом в горле.       А нож продолжал прочерчивать дорожку, слегка карябая кожу, но не разрезая ее. Мне было страшно даже пошевелиться. Казалось, вдохну, и на пол капнет несколько алых капель. Закусила губу до боли, а этот только и рад был, упиваясь моим страхом, вдыхая его, как наркотик. Лезвие зацепилось за перемычку между чашечками бюстгальтера, подцепило ее и с тихим треском разрезало. Раздался довольный смешок, и, как только я перестала чувствовать давление ножа, наконец-то позволила себе выдохнуть. К черту, пусть трогает. Пусть трогает сколько захочет, лишь бы не причинял боли. Я проморгалась, сгоняя с глаз пелену слез, а его пальцы уже убрали чашечки по сторонам и в грубой манере ощупывали грудь. Мерзко. Так мерзко, что опять хочется дернуться в сторону и согнать с себя четкое ощущение грязи от его пальцев. Но я терплю, до мушек зажмуривая глаза, когда он обхватывает сосок и болезненно оттягивает его.       — Маленькая, конечно, — цокает он и отпускает мою грудь, дабы опять взяться за сигарету. — Ну что, так прям страшно было? Нужно было тебе сопротивляться, а? — Цепь вместе с моей футболкой, однако, все еще держит, давая понять, что не закончил. — За действия нужно отвечать, двадцать шестая. Надеюсь, после моей маленькой демонстрации ты это поймешь.       Я вижу, как он подносит тлеющую сигарету к моей коже, но в первую секунду не чувствую абсолютно ничего, лишь нос улавливает неприятный запах горелой кожи. Зато потом, клянусь, меня накрывает волна такой боли, которую я никогда ранее не ощущала. Он тушит сигарету о мою левую грудь, и я кричу насколько мне позволяют мои легкие, пытаюсь дергаться, выворачиваться, а главарь, словно и не прилагая особых усилий, крепче держит меня за цепь, и лишь сильнее вдавливает сигарету в кожу. Из моих глаз брызгают слезы, я кричу что-то невнятное, умоляя его перестать, но он убирает сигарету лишь тогда, когда от нее перестает идти тонкая струйка дыма. В том месте все жжется, продолжая гореть, а я с трудом хватаю ртом воздух, содрогаясь, то ли от душащих слез, то ли от ожога.       — Голосок прорезался, — язвит он, и, вопреки всем моим надеждам, что худшее позади, тащит меня к своему столу.       — Хватит, пожалуйста! Прошу вас! Умоляю! — Кричу все известные мне мольбы, но он будто бы и не слышит их, рукой скидывая со стола мешающиеся бумаги и несколько канцелярских принадлежностей.       Мужчина толкает меня к столу, заставляя упасть на твердую деревянную поверхность животом, после чего моментально хватает за волосы, с силой вжимая в стол. Я что-то невнятно кричу, практически срываясь на писк, но он лишь резким движением сдергивает с меня джинсы, вызывая очередную волну жалких попыток сопротивляться. Пытаюсь отпихнуть его от себя ногами, но главарь словно не чувствует этого. Я слышу, как звенит бляшка его ремня, слышу, как он расстегивает ширинку, и что-то теплое и большое упирается мне в трусы. Каждое его касание ощущается вязким дегтевым пятном, оставляющим след не только на коже, но и на душе. Я понимаю, что вот-вот что-то внутри меня щелкнет и я просто утону в истерике. Его член трется об меня через тонкую ткань, главарь протяжно выдыхает, а мои попытки держать ноги вместе сразу же прерываются жгучим шлепком по бедрам. Я уже даже не пытаюсь не плакать, не пытаюсь делать вид, что вытерплю. Мне, черт возьми, уже все равно, насколько жалкой я выгляжу, лежа на столе с задранной футболкой, спутанными волосами в чужом кулаке, и слезами, неустанно капающими на стол. Я просто хочу домой. Я просто хочу, чтобы этого всего со мной не происходило.       — Придется по старинке, — низко шепчет он и лезет за чем-то в ящик. Основываясь на звуках, я понимаю, что главарь надевает презерватив и одна страшная мысль о том, что он кончит в меня, испаряется в воздухе, — блядская резина…       Он сдирает с меня последний слой ткани, оставляя его висеть на коленках, и поудобнее устраивается между ног. Головка утыкается прямо во вход во влагалище, холодная капелька смазки едва ли смягчает факт сухости, однако, когда он без лишних прелюдий входит в меня практически на всю длину, я вскрикиваю от боли. Внутри все еще слишком сухо и его член практически разрывает меня, вынуждая выгнуться и с новой силой пытаться, то ли отползти подальше, то ли отпихнуть его ногами. Главарь издает сдавленный стон и следующий толчок срывает с моих губ очередной вскрик. Он упирается мне прямо в матку, без малейшей жалости вдалбливая свой член. Я изворачиваюсь изо всех сил, дергаю каждой мышцей в своем теле, и в какой-то момент ему это надоедает. Габриэль останавливается, рывком оттягивает мои волосы, заставляя приподнять голову:       — Хватит дергаться блять, — рычит он мне над ухом и несильно прикладывает головой об стол, вынуждая меня скривиться от тупой боли в месте удара. Я всхлипываю и, почувствовав, что хватка на волосах ослабла, предпринимаю осторожную попытку хоть немного отползти, дабы тот не входил в меня полностью, — я сказал хватит, — хватает у самых корней до скрипа скальпа и еще раз бьет меня головой об стол. В этот раз гораздо сильнее, до болезненного крика, что тут же срывается в плач.       Я обмякаю. Голова неприятно кружится, но я не могу сконцентрироваться на чем-то кроме возобновившихся с новой силой толчков. Голос сорвался от криков, позволяя теперь только хрипло стонать вперемешку со всхлипами. Волосы, мокрые от слез, липнут к лицу, внизу все жжется от трения, и каждый раз, когда он входит до самого конца, меня простреливает резкой рванной болью. Его руки сжимают мои ягодицы, ногти впиваются в тонкую кожу, оставляя красные полосы, а главарь лишь приглушенно стонет в такт моим болезненным стонам, в каждом из которых слышится безнадежная ненависть. Быстро, жестко, мешая и так затрудненному от слез дыханию наполнить легкие. Тело кажется таким ватным, легким, что я больше даже не пытаюсь пошевелить им. Просто лежу в собственных слезах, надеясь, что он скоро кончит. Чувствую себя такой грязной, словно меня облили помоями.       Наконец, сквозь собственную боль, я слышу, что дыхание мужчины учащается и, сделав еще несколько особо глубоких и болезненных толчков внутри, его член начинает пульсировать. С громким полу-рыком полу-стоном главарь ослабляет свою хватку. Его рука, что до этого с силой сжимала мое бедро, мягко соскальзывает и упирается об стол. Габриэль несколько секунд переводит дыхание, а я лежу все так же неподвижно, будто надеясь слиться с окружением, надеясь, что про меня забудут. Он достает свой член, и я поджимаю губы, чтобы не издать слишком громкий вздох. Как же, черт возьми, все жжется, буквально горит от нехватки смазки и грубых толчков, которые точно оставили после себя маленькие разрывы.       — Иди сюда… — шепчет мужчина, вновь ломая мои надежды.       Опять больно хватает за волосы, стаскивая со стола. Ноги так дрожат, что самовольно подкашиваются, но ему это только на руку. Надавливает на плечо, вынуждая опуститься на колени и с фальшивой и мерзкой добротой утирает с моей щеки пару слезинок большим пальцем.       — Открой рот.       Я слушаюсь, уже, кажется, готовая на все, лишь бы этот кошмар закончился. Габриэль удовлетворенно кивает, стаскивает презерватив со своего члена, и, зажав верхушку между пальцами, выдавливает из него сперму прямо мне в рот. Я сразу ощущаю горечь и вязкость белой субстанции на своем языке, морщусь от отвращения, но главарь только откидывает уже пустой презерватив в сторону, хватает меня за челюсть и запрокидывает голову к потолку.       — Глотай, — командует он, и мне приходится, поборов рвотные позывы, сглотнуть, тут же исказившись еще большей гримасой отвращения, — вот так-то лучше. Умничка.       Отпускает меня, застегивает ширинку, и, оставив на полу, уходит к двери, попутно подбирая с пола ремень. За дверью стоит знакомая парочка, которая абсолютно никак не реагирует на тот факт, что их главный прямо при них возится с ремнем, а за его плечом сижу я, дрожащими пальцами пытаясь натянуть свою одежду обратно.       — К клиентам пока не пускайте, бойкая слишком. На неделю она ваша будет, постарайтесь уж ее характер утихомирить, — уведомляет их Габриэль, получив в ответ несколько коротких кивков.       А я продолжаю сидеть на коленях, глотая горькие слезы и тщетно пытаясь натянуть джинсы. Больно, страшно, отвратительно. На корне языка все еще ощущается вязкий вкус его спермы, между ног все еще горит, и тот ожог от сигареты сейчас кажется чуть ли не меньшим злом. Мне хочется не просто помыться, мне хочется содрать с себя кожу, лишь бы не ощущать эту грязь, что прилипла ко мне.       Мне кажется, я больше никогда в жизни не буду курить.