Часть 4. Затишье перед бурей

      Тело бьет крупная дрожь, глаза раздражены и мне страшно даже представить, насколько покраснело мое лицо. Один из мужчин, уже знакомых мне, берет меня под талию, вынуждая подняться на ноги, но, стоит ему отпустить меня, я безвольной куклой опять падаю на пол, абсолютно не замечая удара коленками. Кристоф цокает и в этот раз больше не отпускает, прижимая меня к себе. Главарь же спокойно возвращается к столу и в очередной раз закуривает сигарету, от запаха которой меня начинает знобить и подташнивать. Состояние, когда хочется выплакать всю боль до последней капли, но тело будто бы израсходовало свой лимит, позволяя ощутить лишь крутящую боль в груди и острую жажду. На прощание Габриэль неопределенно машет рукой и что-то говорит, но я слышу лишь звон в ушах. Мерзкий, противный писк, заглушающий еще более мерзкие голоса.       Меня вновь куда-то ведут, и теперь мне кажется, что Вестники смотрят на меня, потому что знают. Они знают, что со мной делали. Они слышали, они понимали, что творится за стенкой. Они смеются надо мной, смотрят, как на дешевку. Их взгляды липкие, душащие, а рука Кристофа будто бы случайно поползла чуть выше положенного. Я так хочу сбежать от всех этих нелюдей. Хочу, чтобы они не смотрели на меня, хочу, чтобы не трогали. Так люди и сходят с ума, да? Я же вижу, вот, один из незнакомцев даже в сторону мою не смотрит, разговаривая с другим мужчиной, а мозг все твердит мне, что он прекрасно видит меня периферийным зрением и осуждает. На мне всего одна рука, а я чувствую целую сотню, что пачкает и тянет вниз в самый глубокий и непроглядный омут.       Чем дальше, тем хуже.       Двойные складские двери открываются, позволяя разглядеть большое помещение, слишком уж сильно напоминающее тюрьму. По всему периметру стоят камеры с решетками. Часть из них пустует, зато в нескольких сидят сразу четверо девушек в одинаковой сероватой форме, похожей на ночнушку. Меня ведут к центральной камере с левой стороны. На решетках я замечаю специальную деревянную выемку, похожую на торчащий ящик — видимо, чтобы передавать что-то заключенным. Белобрысый парень, недолго порывшись в карманах, достает связку ключей, и громкий звук проворачивающегося в замке ключа привлекает внимание моих будущих «сокамерниц». Одна из девушек просыпается и щурится в мою сторону, потирая глаза, другая просто вздыхает и, встав с кровати, отходит в дальний угол. Пока младший возится с ключами, старший наконец освобождает мои руки от наручников, после чего без лишних слов заводит меня внутрь камеры и точно так же молча закрывает за собой решетку. Пара щелчков и мужчины уходят, наконец позволив местным обитательницам без страха проявить ко мне интерес. Соседние камеры были отделены от этой все теми же решетками, но, пока в правой не было никого, со стороны левой камеры сразу же появилось еще несколько женских лиц, явно очень заинтересованных в том, кто я такая.       Меня это удивляло. Здесь, в оплоте жестокости и безумия, когда в тебе ломают все человеческое, опуская до уровня безвольного предмета, они умудрялись вести себя так, словно все происходящее здесь было абсолютно нормальным. Одна из моих сокамерниц тут же слезла с кровати; со стороны левой камеры послышалась возня, пока те пытались поудобнее устроиться у решетки. А у меня до сих пор все трескалось внутри, и самая большая трещина, казалось, разрасталась с каждой секундой. Я на ватных ногах дошла до ближайшей кровати, и, сев на нее, опустила голову вниз, зарываясь руками в волосы. Послышались очередные сдавленные всхлипы, которые только каким-то чудом не сорвались в истошный крик боли и усталости. На мое дрожащее плечо легла рука одной из девушек.       — Эй, эй, ну что ты сразу в слезы? — Ее голос был таким же звонким, как у Синти. Мое сердце еще раз резануло чем-то острым.       — Я хочу домой… — проскулила я.       — Ой, да мы все хотим, — отмахнулась она и присела на корточки, пытаясь заглянуть в мое лицо, — только вот слезами этому не помочь, разве что устанешь быстрее и проснешься опухшая как губка. Давай крепись, дорогуша, мы тут все в одной тарелке. Ну и? Видишь, чтобы кто-нибудь из нас плакал? — Она похлопала меня по плечу. — Так вот сложилось, увы, но не убиваться же из-за этого.       — Да вам дерьмо подсунь, вы через неделю тоже будете говорить, что вот так вот оно все сложилось, — прошипела вторая сокамерница, все еще стоя поодаль от нас двоих.       — Ты не обращай на нее внимания, она у нас любит сложные пути, — девушка, выглядевшая примерно на тридцать лет с покрашенными в бордовый цвет длинными волосами, улыбнулась мне и стала успокаивающе гладить по голове, попутно пытаясь распутать небольшие колтуны.       — Это она еще к главному не попала, — раздалось из соседней камеры.       — Да ну, главный это цветочки. Он же занятой дядька, и получаса с девушкой провести не может.       — Точно-точно, разве что бесит, что постоянно в рот кончает.       — Ага, помню в первый раз с ним думала вот-вот уже закончит, а он меня хвать за волосы и на пол, мол, давай глотай.       — Вот же странные у людей предпочтения.       Я не стала говорить, что только что была у него. Не хотела вспоминать, не хотела даже думать о том, что произошло, лишь подала тихий хриплый голос, прося их перестать говорить о нем. Одна девушка из соседней камеры как-то раздраженно вздохнула и отлипла от решеток, а та, что перебирала мои волосы, несколько раз понимающе покивала. В голове опять закрутился все тот же вопрос: почему они относятся к происходящему так легко?       — Расскажи тогда хоть как попала сюда, — попросила еще одна девушка с ярким фиолетовым синяком на подбородке, наспех заклеенным каким-то пластырем, — чем провинилась?       — Я ничего такого не сделала, они силой меня приволокли, — и вот я уже огрызаюсь, пытаясь утереть последние слезы, застилающие глаза.       — Скажешь еще, — та девушка фыркнула, — сюда просто «потому что» не попадают. В покер переиграла? Набрала кредитов?       — Ничего такого не было, — я поджала губы и слегка сжала ладони в кулаках, ненавидя сам факт того, что меня посчитали виноватой в том, что я оказалась здесь, — я просто студентка.       — Прекращай заливать, у нас тут «просто» студенток не бывает. Ты ж с Вестниками не просто так связалась, — закатив глаза, девушка ткнула пальцем себе в грудь, — я вот их наебать пыталась, хотела с невыплаченным кредитом из страны свалить с помощью посредников, а меня сдали прям на границе. Девятая, вот, — она указала в сторону девушки, сидящей возле меня, — влезла в долги из-за наркотиков, ну и продалась Вестникам за последнюю партию.       — Зато я теперь чистая, — девятая широко улыбнулась, — уже полгода не употребляю.       — Моя соседка, восемнадцатая, вообще спала с Айзеком — тем блондинчиком, что тебя сопровождал, а в итоге решила украсть у него деньги. Как поймал поставил перед выбором: в тюрьму или отрабатывать, ну вот она и выбрала второй вариант. Двадцать четвертая вообще, — она указала на отстраненную девушку в моей камере с короткими каштановыми волосами, но та тотчас ее перебила.       — Заткнись. Я тебе не разрешала мою историю рассказывать, — огрызнулась она, сложив руки на груди.       — Да ладно-ладно, господи, успокойся, — девушка за решеткой закатила глаза и повела плечами.       — У меня отец в долги влез, — вместе со вздохом начала я. Этот гомон хоть и бил по ушам, но помогал отвлечься и на время забыть о том, где я, — сегодня пришли двое, потребовали денег, а у нас их, естественно, не было, так что они забрали меня вместо оплаты.       — А, так ты разменная, — двое девушек из другой камеры моментально потеряли интерес.       Они отстранились от решетки и вернулись на свои кровати, больше не смотря в мою сторону и не высказывая какого-либо желания продолжать диалог. Мне показалось, что я, видимо, сказала что-то глупое, хотя и совершенно не понимала, что именно. Мне оставалось лишь повернуться к девятой с молчаливым вопросом, надеясь, что хоть она объяснит мне, что я уже успела сделать не так.       — Разменные — это те, кто отбывает наказание за другого человека. У тебя же по сути отец должен был отвечать за неуплату, а попала сюда ты, вот поэтому и разменная, — я лишь наклонила голову вбок и нахмурила брови, молча спрашивая, как это влияет на отношение других ко мне, — у нас таких, понимаешь ли, не любят. Во-первых, отдуваться за чужие ошибки не честно, а во-вторых разменные обычно воображают из себя невесть кого, считая, что они лучше, раз не по своей вине здесь оказались. Такие все из себя белые вороны, что бесит аж.       — Я по-твоему похожа на белую ворону? — Я вдруг поймала себя на том, что улыбаюсь. Здесь, на базе Вестников, мои губы растянулись в слабую улыбку впервые за эти несколько часов. Приложила пальцы ко рту, чтобы убедиться, что мне не кажется. Надо же, я думала, что мое умение улыбаться осталось где-то за одиноким шлагбаумом.       — Да нет, ты-то сразу видно нормальная, но есть у нас одна такая, которая прям вымораживает одним своим видом. Тоже разменная как раз, за брата решила заступиться. Ты посмотри, — она кивнула в сторону камеры, находящейся ровно напротив нашей, — одиннадцатая…       — Подожди, — перебила ее я, — а почему вы все друг к другу по номеру обращаетесь? Я понимаю в присутствии Вестников, но их же здесь сейчас нет. Мне было бы гораздо комфортнее обращаться к вам по имени, — девятая в ответ на мой вопрос только хохотнула.       — Да лучше привыкнуть к номерам, а то так забудешься, сболтнешь случайно при Вестниках, и можешь про спокойствие забыть. Будут выбивать из тебя это имя любыми возможными способами.       Я неприятно поежилась, с трудом сглотнула, пожалев, что решила задала этот вопрос. Некоторые вещи мне все же лучше не знать для собственного спокойствия. Девятая сразу же заметила это изменение во мне, устало вздохнула, явно не слишком радуясь тому, как я реагирую на ее слова, и в очередной раз положила руку на мое плечо, возвращаясь к предыдущей теме. Хорошая она все-таки.       — Одиннадцатая, в общем, любимица главаря. Он ни одну из нас больше двух раз к себе не звал, а эта у него постоянная гостья. Вот и ходит здесь вся такая расфуфыренная, зная, что к ней никто лишний раз прикасаться не будет. Еще и ведет себя так, будто мы ей обязаны чем-то.       Пока девятая продолжала сетовать, я наконец пригляделась к одиннадцатой. Одежда ее была явно новее, чем у остальных, да и выглядела она как-то даже слишком ухоженно. Длинные черные волосы, доходящие до копчика, завивались на концах, сама по себе девушка была худенькой и очень низкой, чем уже смахивала на ребенка, но, будто бы этого было недостаточно, черты ее лица были тоже не менее детскими. Широко-распахнутые глаза, цвет которых я не смогла различить, носик вздернутый, губки бантиком — все в самых лучших традициях.       — Ей вообще сколько? Четырнадцать? — Я покосилась на девятую.       — Все девятнадцать, — с раздражением бросила она, и тут голос подала двадцать четвертая, которая все это время отсиживалась в дальнем углу камеры и лишь наблюдала за нами.       — Знаешь, почему главарь именно ее выбрал?       — Я тебя умоляю, это всего лишь слухи, — красноволосая покачала головой.       — А с чего тебе-то знать, слухи или нет? — Смерив девятую коротким взглядом, девушка перешла на шепот. — Говорят дочь у него есть от первого брака, а одиннадцатая почти как две капли на нее похожа. Дочке его, кстати, как раз в этом году четырнадцать будет.       — Да ну тебя, — я попыталась отмахнуться от ее слов, а у самой все внутри передернуло от отвращения, — это же вообще кромешный пиздец. Даже если он последний мудак, не может же быть такого, чтоб он к дочери своей что-то испытывал.       — Не делай вид, что живешь в вакууме и новостей не читала, — двадцать четвертая лишь пожала плечами и, оставив ощутимую в воздухе напряженность, улеглась на кровать, забираясь под одеяло.       А я продолжала смотреть на одиннадцатую, пока наконец та не поймала мой взгляд и выгнула бровь, уставившись на меня в ответ. Неловко махнув той девушке рукой, я быстро развернулась и зашагала к свободной кровати, что стояла за кроватью двадцать четвертой. Девятая же, по праву самой старшей, занимала отдельную кровать по другую сторону стены. В каменном потолке была встроена одинокая лампочка, источающая теплый желтый свет. Видимо, именно он будет заменять мне солнце.       — Как думаешь, есть шанс выбраться отсюда? — Бросила я в пустоту, одновременно желая и боясь услышать ответ. Раздался неприятный скрип ржавых пружин и шуршание одеяла.       — Ну так, выплати долг и свободна, — с зевком отозвалась девятая, — Вестники — бандиты, а не монстры, и просто так тебя здесь держать не будут.       — Ага, забыла только сказать, что эти долги за всю жизнь выплатить не получится, — буркнула двадцать четвертая.       — Не начинай, я тебя прошу. Первая на прошлой неделе все отработала, сейчас уже наверняка дома.       Двадцать четвертая в ответ что-то прошипела и отвернулась к стенке, а мне эта информация никакой надежды толком и не дала. Долг моего отца покрыть будет слишком сложно, раз нам не хватило даже продажи целого дома. Может, я буду одной из тех, кто обречен быть здесь до самого конца? Может, стоит забыть о том, кем я была? Оставить пустую оболочку, которой будет абсолютно все равно на то, кто и как ее трогает, что с ней делают и куда ведут. Было бы славно. Стать никем, лишиться чувств, чтобы не захлебываться в слезах. Только, боюсь, все нутро сопротивлялось этой идее, и я хотела ощутить пустоту в своей душе ровно с такой же силой, с которой хотела остаться собой.       В довесок к моим мыслям — будто бы ночь вообще могла быть спокойной — добавилась и крайне неудобная, жесткая и скрипучая кровать, звук от которой разносился по всему залу, стоило мне только повернуться на бок. Если бы я не выплакала за сегодня все силы, то вряд ли бы вообще смогла уснуть. Правда, даже сном это назвать можно было только с большой натяжкой — каждые пару часов я просыпалась в холодном поту, во сне переживая события минувшего дня короткими отрывками, тело болело, мешая найти достаточно комфортную позу для сна, а после короткого пробуждения вернуться к бессознательному удавалось лишь спустя долгие минуты. Одно из таких пробуждений началось с громкого гремящего звука чего-то железного. Я резко вскочила с кровати, моментально прогоняя сонливость повышенным пульсом. Первые мысли были по-глупому домашними — в дом вломился грабитель. Но, увы, я была не в своей спальне, а вместо грабителя только незнакомые мне мужчины в форме, прикатившие в помещение тележку с подносами. Соседки, привыкнув к такому «будильнику», нехотя потягивались на кроватях, и, казалось, только одна я сидела как на иголках, подсознательно ожидая от Вестников чего-то плохого.       Оказалось, сейчас было время завтрака. Мужчина по очереди вложил в деревянный отсек три подноса с суровой и практически армейской едой. Какая-то крупа, кусок сухого варенного мяса, ломтик хлеба с отрубями, бутылка с водой и символичный пластиковый стаканчик с таблетками, на котором была наклеена бумажка со знакомым мне по той табличке в медкабинете почерком.       «Белая круглая таблетка — противозачаточные, принимай после еды. Длинная — мультивитамины, самая маленькая — железо, их надо пить во время еды. Анемия у тебя, милочка, будем лечить»       Покрутив в руках стаканчик, я бросила беглый взгляд на моих соседок, которые уже взялись завтракать. У меня даже мысли не возникло о том, чтобы не принять таблетки, потому что, во-первых, в последнюю очередь мне хочется подвергнуть себя риску беременности, да и месячные здесь будут совершенно не кстати, а во-вторых — господи боже — да я даже одни мультивитамины себе бы не смогла позволить. От такой роскоши я отказываться не собиралась. К тому же, озабоченность здоровьем своего «товара» со стороны Вестников была более чем объяснима, так что я без лишней скромности принялась за еду.       Девочек после трапезы повели в душевую, и, хоть я и очень хотела изначально пойти с ними, узнав, что даже в душе их сопровождает как минимум один Вестник, быстро отказалась. Ничего, побуду грязной. Тем более, как объяснила мне девятая, пока я не пропила недельный курс противозачаточных, к клиентам меня не пустят, а значит и душ для меня не такая уж и обязательная часть, как для остальных, которым нужно мыться, как перед «работой», так и после нее. Не могу даже описать, насколько я была рада услышать, что моя незавидная судьба отодвигается на целую неделю.       Только, честно говоря, обдумывая эту информацию, пока соседки были в душевой, мне казалось, что это все лишь затишье перед ужасной бурей.