Часть 5. Сон

      Сегодня я выпила восьмую таблетку.       Неделя прошла даже слишком плавно, оттеняя все то, что случилось здесь в мой первый день. Несколько раз меня накрывало истерикой, и я плакала в плечо девятой, которая всегда успокаивала меня. Мне это, наверное, и нужно было — не давить слезы в одиночестве, а иметь того, кто сможет выслушать и быть рядом, кто сможет сказать, что все будет хорошо. Двадцать четвертая же в эти моменты наоборот держалась ледяной глыбой, как и всегда занимая угол своей кровати и безразлично разглядывая шершавую стену, но пару раз ночью я слышала, как она, уткнувшись в подушку, тихо плачет о чем-то своем. Меня, как и было сказано, не трогали. Вообще. Только еду приносили с лекарствами, и под конец первого дня выдали такую же сероватую одежду: льняные широкие шорты и футболка с парочкой пуговиц. Хоть я и отнекивалась от похода в душ, к четвертому дню все же сдалась. Во-первых, мне все еще безумно хотелось смыть с себя прикосновения главаря, а во-вторых, одно дело если бы мне не нужно было особо двигаться и заниматься работой, но другое, когда каждый день приходится выполнять работу уборщиц вместе с другими девочками, которых «не выбрали». После нескольких часов со шваброй под вечные недовольные замечания одного из наблюдателей со стороны Вестников, хотелось не то что руки помыть, но самой встать под холодную воду, чтобы смыть всю усталость, грязь и пот. Пришлось конечно стоять у самой крайней душевой, прижиматься к стенке и кое-как держать полотенце, пытаясь немного прикрыть наготу, но ощущение свежести после четырех дней определенно этого стоило.       После завтрака к камере подошел еще один незнакомый мне ранее Вестник, кивнул мне и потребовал идти за ним. Зная, что мои свободные дни остались позади, я шла с нарастающим чувством тревоги, боясь, что вот-вот за дверьми встречу свою гадкую судьбу, что вот-вот буду вынуждена пережить тот же опыт. Боялась, что будет еще хуже. Но за открывшейся дверью показались две грузные женщины в клеенчатых фартуках. Я так и застыла в дверях, в очередной раз ловя себя на мысли, что ни черта не понимаю. Казалось, чем больше я вижу, тем больше сомневаюсь, что Вестники заработали влияние только посредством конфликтов и долгов. Помимо двух женщин в маленьком помещении также стояла кушетка, тумба с зеркалом, пару стульев и высокая ванночка, которую можно встретить в салонах красоты. Вот тут я наконец и поняла, что имела ввиду девятая, когда на мой вопрос по поводу того, как она здесь поддерживает цвет волос, та только загадочно улыбалась и отвечала, что скоро сама узнаю.       — Двадцать шестая? Проходи, чего стоишь, — одна из женщин махнула в мою сторону и указала на стул.       Пока они что-то творили с моей головой, пытаясь расчесать и уложить волосы, не видевшие шампуня неделю; пока грели воск, ибо пользоваться бритвой нам, естественно, запрещено; пока наносили на лицо плотный слой тонального крема на тон темнее моей кожи, я все не могла перестать думать о том, для чего это все. Работникам же тоже нужно платить, наше содержание нужно оплачивать, и, казалось бы, не проще было бы просто держать нас здесь, как расходный материал, не заботясь ни о нашем состоянии, ни о внешнем виде. Но, с другой стороны, пока мы здоровы и выглядим красиво, за нас и платить будут больше. Только вот, разве это не мы должны искать способ заработать больше и быстрее? Разве наш долг — это не наша личная проблема?       — …Та-а-ак, теперь встань боком.       Я стояла напротив стены в одних трусах, придерживая у груди футболку. Одна из женщин фотографировала меня, пока вторая то и дело ходила из стороны в сторону, пытаясь понять, с какого ракурса я буду выглядеть лучше. Их не устраивала моя излишняя худоба, из-за которой я была лишена каких-либо форм, не устраивал нос с горбинкой, не устраивал цвет кожи, который под холодным светом выглядел еще более нездоровым. А меня не устраивало то, как нагло они критиковали мою внешность, не стесняясь выражать свои недовольства вслух. В присутствии Вестников я бы не посмела сказать что-то против, но эти две женщины меня абсолютно не пугали.       — Вас не учили, что иногда лучше держать язык за зубами? — Огрызнулась я, слегка прищурившись от очередной вспышки.       — А что плохого в правде? — Одна женщина фыркнула и покосилась на другую. — Сама как будто не знаешь, что не красавица.       — Моя внешность не ваше дело, и я не просила что-то о ней говорить, — женщина опустила фотоаппарат, и, громко цокнув, шепнула что-то на ухо другой. Я же, наконец избавившись от пристального внимания объектива, быстро надела футболку и потянулась за шортами.       — Куда оделась? Мы не закончили еще.       — Не собираюсь я стоять перед вами полуголой и выслушивать вашу «правду».       — Чтоб ты знала, именно от этих фотографий будет зависеть то, как часто тебя будут выбирать, — женщина, которая до этого громче всех критиковала мою внешность, стала не спеша складывать использованные вещи, — но раз ты не смогла даже немного потерпеть, не думай, что выйдет что-то красивое. Мы работать с теми, кто тут, понимаете ли, недовольство свое показывает, не будем.       — Да и пожалуйста, — я раздраженно повела головой, — мне же лучше.       Наш обмен ядом прервал стук в дверь. Я была уверена, что пришли за мной, дабы отвести обратно в камеру, а потом, естественно, выдать уже привычную швабру. Но вместо предыдущего сопровождающего в дверном проеме показался Кристоф. Я как-то неосознанно выпрямилась, сжала в руках края футболки, смотря на мужчину исподлобья. Не видела его целую неделю, а тут вот он, все в той же черной форме, в которой выволок меня из дома. По спине пробежали мурашки.       — Закончили? — Сухо спросил он.       — Закончили, — недовольно отозвалась одна из женщин, — возникать она начала, мол, не надо ничего про ее внешность говорить. А мы что сделаем? Не хочет нормальных фотографий — ее проблемы.       — Да уж, — Кристоф вздохнул, — а я надеялся за неделю она спокойнее станет.       — В общем, мы сделали все что могли, но, сами видите, с такими данными работать тяжело.       — Благодарю, — Кристоф перевел взгляд с женщин на меня, немного нахмурился, постукивая пальцами по пустой кобуре, — мы тоже постараемся, чтобы в следующий раз она была более покладистой, — кивнул в сторону коридора, — иди за мной, двадцать шестая.       Вместо шага вперед я окончательно замерла на месте, ни одной клеточкой своего тела не желая идти за ним после таких многообещающих слов. Уже и забыла, какого это, когда конечности немеют и все, что ты ощущаешь — тяжелое биение сердца в груди. Кристоф же в ответ на мой испуганный вид только нахмурился сильнее, отчего между его бровей вырисовалось несколько глубоких складок.       — Последний раз повторяю: иди за мной, — его голос стал ниже, вкрадчивей, будто то самое затишье, обещающие разразиться громом.       Только глупец решил бы в этот момент испытывать свою судьбу, поэтому, заглушив голос разума, все еще противившийся одной лишь идее следовать за ним, на ватных ногах я прошла вперед. Кристоф кивнул, оценивающим взглядом осмотрев меня с ног до головы, и лишь после покинул помещение, время от времени бросая на меня короткий взгляд через плечо, дабы убедиться, что я все еще следую за ним. И не зря — шел мужчина быстро, из-за чего мне время от времени приходилось переходить на бег, чтобы не отставать. Наверное, больше всего я сейчас боялась именно отстать от сопровождающего. Отстать и потеряться. Не хотелось даже думать, что будет, если я останусь одна среди Вестников, когда рядом не будет кого-то, кто сможет уберечь от голодных взглядов.       — Помнишь, как ты схватилась за нож? — Вдруг вспомнил Кристоф, подходя к одной из дверей недалеко от главного зала, где проходили тренировки Вестников. Я опасливо кивнула. — Мне вот интересно, ты вообще отдавала себе отчет в том, что делала?       — Я просто… — неприятно поежилась, отвела взгляд в пол, — просто хотела хоть как-то себя защитить.       — Значит не отдавала, — мужчина медленно помотал головой из стороны в сторону, — если хотела себя защитить, следовало вообще не сопротивляться. Так ты бы не нарвалась на грубость с нашей стороны, но, увы, свой выбор ты уже сделала. Дважды.       — Почему дважды? — По какой-то неясной мне причине Кристоф не спешил открывать дверь, лишь положил ладонь на ручку.       — Перед главарем решила характер свой показать, дура. Была бы умнее, уже начала бы долг отрабатывать, но нет, тебе было важнее побрыкаться, покричать, — уголок его губы приподнялся в извращенной ухмылке, — такие как-ты вызывают во мне особую неприязнь.       Наконец он надавил на ручку, открывая дверь в, по всей видимости, мужскую раздевалку. В нос ударил запах пота, и, прежде чем я успела хотя бы поморщиться, тот бесцеремонно толкнул меня в спину, вынуждая практически залететь внутрь. Дверь за ним закрылась, а я, окинув помещение со скамьями и шкафчиками, наткнулась взглядом на еще двух Вестников. Оба выглядели не сильно младше Кристофа, и, судя по выступившему на лбу поту, только-только вернулись с тренировки.       — Двадцать шестая, парни, как и говорил, — довольно хмыкнул Кристоф, подходя ко мне со спины.       Те двое как-то двусмысленно заулыбались и, встав со скамьи, стали точно так же подходить ко мне. Медленно, наслаждаясь каждой секундой того, как мое лицо искажается гримасой ужаса от понимания. Сердце уже не просто билось, оно норовило пробить ребра и выскочить из груди, а на лице, как и всегда, появилась глупая нервная улыбка вкупе с моей попыткой отрицать происходящее, пусть в этом и не было не то что смысла, но и надежды.       — Подождите, подождите, вы ведь не можете просто сделать это со мной, — тараторила я, пытаясь как можно быстрее найти хоть какую-то причину, — вы ведь не будете платить за это и…       Мужчины рассмеялись мне в лицо, а Кристоф, оказавшись совсем близко, опалил мою шею горячим дыханием, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности.       — Тебе совсем память отбило? — Прошептал он. — Главарь сказал, чтобы мы прежде всего выбили из тебя всю эту дурь, сделали шелковой, и лишь потом подпускали к клиентам.       — Верно говорит, у каждого из нас есть право на тебя, — поддержал его еще один Вестник, кладя свою руку мне на талию, — естественно сугубо в воспитательных целях, — он как-то неприятно улыбнулся, слегка оголяя зубы, и запустил пальцы под футболку, постепенно продвигаясь все выше.       Меня накрыло волной отвращения, и та грязь, которую я испытала в первый день, вновь стала липнуть ко мне. Их близкое дыхание словно забирало у меня воздух вплоть до легкого головокружения, липкие взгляды видели во мне не более чем средство удовлетворения желаний, а теплые шершавые пальцы плавили кожу. Мне казалось, что я стала восковой, а Вестники вокруг горели таким ярким пламенем, что одно их присутствие постепенно отбирало у меня жизнь. Я перехватила руку мужчины, пытаясь остановить его, и попросила так жалобно, как только могла, чувствуя, как мой голос уже начинает дрожать:       — Прошу… не надо.       — Сука, — Кристоф позади меня грубо выругался, — ты правда настолько тупая? Совсем на ошибках не учишься? — В один момент он перехватил обе мои руки, и вывернул так сильно, что мне казалось вот-вот внутри что-то треснет. Я пискнула от резкой боли, на глазах моментально начали наворачиваться слезы. — Помогай, — обратился он к одному из Вестников, задирая мои руки выше. Тот тут же, больше не тратя время на аккуратность, занырнул двумя руками под футболку.       — Я сама! — Сквозь боль вскрикнула я. — Сама разденусь.       Все что угодно, лишь бы не было так больно. Все что угодно, лишь бы меня больше не хватали, как бесчувственную куклу. Мужчина остановился, кинул взгляд на Кристофа, который, после секунды раздумий, довольно кивнул и отпустил мои руки. Я поморщилась от остаточно жжения в мышцах, и неловко обхватила края футболки, стыдливо опустив взгляд вниз. Тело била мелкая дрожь, в пальцах чувствовался тремор, и я вновь ощутила неестественный холод. Мерзко от самой себя. Мерзко от того, как хищно те ловили каждый сантиметр кожи, который я оголяла, пока нарочито медленно снимала футболку.       — Все снимай, — коротко скомандовал Кристоф, видя, как я закрываю грудь руками.       Дрожу, с трудом снимаю низ, ощущая подкатившую к горлу тошноту. Пытаясь побороть неприязнь впиваюсь короткими ногтями в ладони, поджимаю плечи, формируя из своего тела напряженный комок.       — Так бы сразу, — выдыхает Кристоф, кладя руки на голую кожу.       Один из Вестников моментально сжимает мою грудь, вырывая из горла болезненный стон, который тут же заглушает поцелуем, пытаясь пропихнуть свой язык мне в рот. Я же только плотнее сжимаю губы, морщусь, пытаясь отстраниться, но тот продолжает попытки проникнуть внутрь, то проводя языком по моим губам, то пытаясь прикусить их зубами.       — Фу, — посмеивается еще один Вестник, морщась не меньше моего.       — Заткнись, — мужчина отстраняется от губ, давая мне возможность наконец нормально вдохнуть и отвернуться в сторону, сразу же вздрогнув от шлепка по бедру, — она еще чистая.       — Ага-ага, — Вестник обхватывает мое лицо, впиваясь пальцами в щеки, и с пренебрежением смотрит на меня, — считай как хочешь, но ты все равно целуешь шлюху.       — Заткнись, — повторил он и вновь прильнул к моим губам, продолжая хаотично оглаживать и сжимать мою грудь, постепенно переходя к соскам.       — Ты безнадежен, — Вестник вздыхает, и я ощущаю, как его холодные, в отличии от остальных, пальцы, скользят по моему животу вниз.       Сначала я могу сконцентрироваться на его прикосновениях, ощутить ту линию, которую он чертит все ниже и ниже, но, как бы я не старалась, его прикосновения постепенно теряются в море других. В один момент я чувствую, как Кристоф с силой кусает меня в сгиб шеи, заставляя от неожиданности вскрикнуть, чем сразу пользуется другой Вестник, наконец получая власть над поцелуем. Его язык бесцеремонно проникает мне в рот, я чувствую знакомый привкус табака, и то, как его «ласки» становятся в десятки раз грубее. Больно. Хочется дернуться, избежать всего происходящего, но каждый раз, когда я пытаюсь хоть немного сменить положение, натыкаюсь на тела Вестников, которые, как скалы, не дают мне сделать и шагу. Я совершенно забываю о тех холодных пальцах, и эта деталь возвращается мне резким ударом тока, когда они оказываются внутри меня. Я выгибаюсь, инстинктивно дергаюсь, когда мужчина начинает совершать ими резкие и грубые движения, будто бы в попытке растянуть меня.       — Терпи, — с хрипотцой требует Кристоф, вновь впиваясь зубами в плечо.       Я кричу сквозь поцелуй, продолжаю дергаться от каждого движения внутри, и, хоть мне и так не хватает воздуха, ощущаю, как мужская рука смыкается на моем горле. Пытаюсь в панике сделать вдох, но, когда вместо кислорода ощущаю ровным счетом ничего, на меня накатывает ужас. В висках пульсирует сердце, я едва могу промычать что-то и, всерьез боясь за свою жизнь, с силой кусаю губу мужчины. Слышу сдавленный стон, ощущаю на языке чужую кровь.       — Блять! — Он отшатывается от меня, и я сразу же жадно хватаю воздух, находясь на грани того, чтоб закашляться. — Эта тварь укусила меня!       Потерянность. Мир перед глазами двоится. Чувствую странную тупую боль в теле. В ушах звенит. Текут слезы. И щека, черт возьми, как же сильно болит щека. Осознаю, что нахожусь на полу, с трудом складываю в голове пазл, понимая, что меня ударили с такой силой, что я на секунду потеряла связь с реальностью. Кто-то хватает меня за ноги, тащит к ближайшей скамье. Я пытаюсь оклематься, но происходящее все еще ускользает от меня. Хватают за волосы. Опять больно. Силком ставят на колени.       — Если хоть раз попробуешь укусить, я тебе зубы выбью, поняла? — В голосе мужчины ощущается злость. Я едва могу сконцентрироваться на нем. — Поняла?! — Уже криком, наматывая волосы на кулак.       С трудом киваю. Кто-то слегка пинает ботинком в спину, вынуждая выгнуть спину. Уже даже не пытаюсь отрицать, прекрасно понимая, что произойдет дальше и что они сделают со мной. На подкорке сознания неприятно грызет желание защищать себя, натыкаясь на огромную каменную стену из кучи причин, по которой я не могу это сделать. А ведь думала когда-то, что сильная, что не дам кому-то так унизить меня. Думала, что буду до конца терпеть любую боль, лишь бы не никто и никогда не прикасался ко мне таким образом. А нет, как последняя трусиха я не выбрала пулю, не выбрала удары, голой выгибаясь под грязными сухими руками мужчин, которых я не знаю и не хочу знать.       Раздался неприятный шум, будто от старенького телевизора. Находясь ровно на уровне паха Кристофера, мне было абсолютно не сложно увидеть причину этого звука — рация, выглядывающая из кармана. Вскоре, среди невнятных помех стал различим голос, которому зачем-то очень понадобилась я. Нахмурилась. Не потому, что была кому-то нужна, а потому, что, не задумываясь сразу поняла: двадцать шестая — это я. Старалась ведь все это время абстрагироваться, считать эти цифры просто вынужденным прозвищем и не ассоциировать с собой. А сейчас так легко провела прямую ассоциацию, даже не пропуская услышанное через придуманный мной безопасный фильтр.       — Насколько срочно?       — Сейчас же.       Кристофер выругался, прошелся немым взглядом по Вестникам, и отошел в сторону. Стало легче дышать. Сразу же сползла на пол, прижимая ноги к груди, все еще пытаясь прикрывать нагое тело. Один из мужчин с досадой застегнул ширинку, другой взял в руки мою одежду, и, скомандовав коротким «одевайся», бросил ею в меня.       Чертова дрожь в руках.       На щеке багровел синяк, намазанная в три слоя тушь осталась темными кругами под глазами и грязными разводами чуть ниже, губная помада, имеющая привкус ягод, смазалась. Смотря в зеркало в душевой, тщетно пытаясь, как они сказали, привести себя в порядок, я чувствовала лишь отвращение. Провела рукой по волосам, собирая целый клок. Холодная вода не помогала остановить слезы, да и, как бы я не пыталась, тушь была, по всей видимости, водостойкой. Минута, две — пальцы уже окоченели. А я все терла, раздражая тонкую кожу, пока не услышала шаги позади себя. Машинально вцепилась руками в раковину, стеклянный взгляд упал на плитку, лишь бы не увидеть в отражении зеркала чужих лиц. Каждая секунда тишины как новый смертный приговор. Страшно услышать их голос, но и в этом напряженном безмолвии, я, кажется, сама доводила себя до истерики, заставляя каждую клеточку тела содрогаться в ожидании.       — Ну? — Сухо и коротко.       Я проморгалась, пытаясь согнать пелену слез. Рвано выдохнула, и хотела бы рассыпаться в скомканных объяснениях о холодной воде и стойком макияже, но, мельком взглянув на свое отражение, не увидела и следа от того самого стойкого макияжа. Синяк, раздраженная красная кожа, но ни следа от черной туши и размазанной помады. Слова застряли в горле. Ведь если я так терла свою кожу, значит было что тереть? Так почему же на лице ни следа от макияжа? Почему следы остались на пальцах, разводами застыли на керамических стенках раковины, а на лице ничего?       — Да, я… я закончила, — задержав взгляд на собственном отражении, я запуганно скользнула к Вестникам, сразу же понурив голову, только бы не пересекаться с ними взглядом.       Мы шли по коридорам, а я не могла отделаться от въевшегося мне под кожу чувства грязи. Мне казалось, зеркало мне врет. Мне казалось, что я все еще лежу на холодном полу после удара, а все, что происходит сейчас — лишь посмертный сон.