Слова

«Была ли ситуация, в которой родственники твоих пациентов говорили что-то столь ранящее, что ты помнишь это до сих пор?» — Нет. Это правда. Откровенно говоря, тут и добавить нечего. В памяти столько искажённых рыданиями, изуродованных отчаянным криком лиц; столько несчастных всхлипов, от по-женски визгливых до глухих и басовитых; столько сорвавшихся с губ имён, дорогих кому-то, — но всё это, как ни странно, кажется таким далёким и бессмысленным, таким туманным, неоформленным и мутным, что просто сливается в единую какофонию звуков и черт. Мешанина, не вызывающая в душе ничего, кроме лёгкой печали, жалости и, в большей степени — отвращения. Хотя нет. В этом нет ничего странного. Это ведь просто жизнь, не так ли? Человеку, который испытывает безграничное сочувствие к любому живому существу, как это ни парадоксально, никогда не стать хорошим врачом, а тем более хирургом. Врач должен быть не столько сострадателен, сколько хладнокровен и твёрд. Должен уметь в нужный момент отмести собственные эмоции так далеко, как только возможно, и сохранить стойкость. В белоснежных больничных стенах каждый день происходит столько трагедий, проливается столько слёз и разбивается столько сердец, что если каждый из этих случаев будет ранить тебя лично, от тебя самого вскоре ничего не останется. А потому можешь натянуть на лицо маску сочувствия и заботы, но сам лучше сфокусируйся не на том, как утешить, а на том, как спасти. Если это ещё возможно, естественно. «Я же думала, что это всего лишь простуда…» «Нет, нет, нет! Пожалуйста, не надо! Только не это, нет!» «Господи, ну почему, почему, почему?! Доктор, пожалуйста, вытащите его, я умоляю вас!» Уф. Первые дни, да даже месяцы, конечно, не по себе постоянно слышать такое, но потом привыкаешь. Уже не вздрагиваешь от пронзительного крика, эхом разносящегося по этажу. Уже не отскакиваешь испуганно от обессиленной женщины, падающей перед тобой на колени и хватающейся за подол халата, а опытным движением ловишь под руки, бормоча дежурные успокаивающие фразы. И в груди уже не сжимается болезненно при виде чужого огромного горя, а только изредка сочувственно ёкает. Так что нет. Ничего из этого больше не откладывается в памяти, а просто проходит мимо и забывается в тот же миг, как только больничная палата пустеет, а о произошедшем напоминают только ослепительно белые, недавно сменённые простыни и неприятный острый запах, знакомый каждому здесь слишком хорошо. Жаль, что это ненадолго — только до следующего пациента. Очередное бесконечное человеческое горе, не заслуживающее ни капли внимания. Ведь, в конце концов, когда в конце дня ты, уставший, возвращаешься домой, всё это отступает на самый дальний план перед реальным, физически ощутимым и таким близким счастьем. По сравнению с ним меркнет абсолютно всё — и какая бы страшная утрата у кого-нибудь там ни случилась днём, вечер смоет неприятный осадок ослабевшего сочувствия заливистым детским смехом и нежным поцелуем. И остаётся только смиренно признать очевидное: в этом и заключается дело врача. В том, что смерть всегда происходит с другими.