Василиск

***

Я — проклятое создание. Это известно каждому взрослому и ребёнку из людского племени; каждой живой твари, населяющей окрестные леса, озёра и болота. Неудивительно, что при моём приближении сама жизнь отступает с моего пути: птицы замолкают, упархивая прочь; звери поменьше прячутся в норах, покрупнее — убегают, не разбирая дороги. Даже цветы и травы вянут ещё до того, как я подберусь к ним достаточно близко. Моё появление несёт с собой смерть, горе и разруху. Каждый это знает, и никому не хочется стать тем, кому придётся испытать это на своей шкуре. Я привык к такой славе. Она меня не ранит. Сложно держать обиду, когда само твоё существование разрушительно для всего живого. Словно гонец из мира смерти, я проползаю по потаённым тропинкам среди болот, избегая встречи с теми, кому не суждено стать моей добычей. Осока, рогоз и калужница — мои лучшие друзья; а если прятать лицо в ладонях или под мокрой тканью — вроде того лоскута, что я оторвал от фаты одной из утопленниц, — то и на листьях почти не появляется гнили. Я не помню, откуда я взялся. Такие, как я, лишены роскоши того, чтобы знать свою мать или отца. Мой удел — одиночество в каменистых расщелинах и отравленных пещерах; одиночество вечное и умиротворительное, как сама смерть. Я — её воплощение на земле; недаром всякое существо так меня боится. Отвратительный, ненавистный царь мирных земель, каждое движение тяжёлого чешуйчатого тела которого означает чью-то гибель — вот кто я. Властелин в своём самом ужасающем проявлении. Король над первобытными страхами и тревожными кошмарами. Чудовищный аспид. Я знаю своё место и свою роль, в этом можете не сомневаться. И всё же... Всё же жизнь влечёт меня даже несмотря на то, что я никогда не стану её частью. Смешно. Посланник ада стремится к райским кущам. Прячется в терновых ветвях, украдкой наблюдая, как кормят птенцов статные журавли. Таится за деревьями, следя за оленьим стадом. Знает наизусть, что за цветы распускаются по утрам на каждой поляне и какие из них способны подарить жизнь, а какие — её отнять. Я — создание, проклятое от рождения, но я с этим примирился. Настоящим моим проклятием, и вместе с тем — моим спасением, стала она.

***

<...> Существует много версий того, как именно происходит появление нового василиска, учитывая, что к размножению они не способны; но основная и наиболее известная такова: новая особь появляется из яйца, снесённого старым (10 лет и старше) петухом, а затем высиженного жабой в течение сорока дней; видовая принадлежность жабы, как и порода петуха, значения не имеют. Описания внешнего вида василиска также различны, что, вероятно, связано с генетическим разнообразием популяции, но сходятся в одном: василиски — змееподобные создания. Очень ядовиты. <...>

***

Я впервые встретил её у озера. Она впервые встретила меня там же, но, может быть, месяцем позже. Обычно я не появляюсь у воды. Мне по душе более укромные, илистые, мрачные и заросшие места, чем залитая солнцем сверкающая гладь. В таких озёрах и на их берегах жизнь всегда бьёт ключом — мне нет там места. Солнечные переливы на моей чешуе вызывают у живых существ муть и отвращение, а моё неосторожное прикосновение отравляет воду до самого дна, превращая некогда живописный пейзаж в ядовитую пустыню. Но, даже когда я не подползаю близко, мне нравится смотреть исподтишка, свернувшись кольцами за серыми, покрытыми мхом камнями. Солнечный свет обжигает мне глаза, но в этом нет ничего, что нельзя было бы стерпеть ради того, чтобы полюбоваться красотой неразрушенной природы. До тех пор, пока мой взгляд останется незамеченным, а моё лицо скрывает грубо перевязанный лоскут, некогда служивший фатой неизвестной мне мёртвой невесты, — я не принесу им никакого вреда. Так я и проводил день за днём, ночь за ночью, за исключением тех, когда приходилось отлучиться за добычей. Знаю, люди временами боятся, что я смогу проглотить кого-то из их племени, но бояться им следует не этого. Они — не та пища, к которой я привык; а человеческий быт бередит во мне не голод, но лишь неудержимое, из последних сил подавленное любопытство. Я никогда не приближался к людям, потому что я видел, что стало с той девушкой в свадебном платье, уже мёртвой, когда я обнаружил её и имел неосторожность из чистого интереса прикоснуться к лицу — и я не хочу, чтобы нечто подобное случилось с кем-то живым. А она... Она появилась там одним днём, совершенно случайно, словно посланное видение. Я сперва решил, что это мираж, созданный моим воображением из бликов солнца на распахнутом глазу лесного озера; или водная нимфа; или, может быть, какая-то птица, которую я никогда прежде не встречал. Но вскоре, когда я пригляделся как следует, я понял — она была реальной, из плоти и крови, она была живой, и она была человеком. Я видел людей и раньше, да. Но я ещё не видел людей настолько завораживающе прекрасных. Её тёмные волосы, перехваченные сзади лёгкой лентой; тонкие руки; белое платье чуть ниже колена и глаза, глубокие и добрые... Может быть, она и впрямь была нимфой, только не знала об этом. После того дня, дня нашей первой встречи, мне часто так казалось. Больше я никогда не покидал озеро надолго. А она появлялась там регулярно: иногда набирала воды, иногда купалась, а иногда — просто сидела на берегу, задумчиво склонив голову и рассыпав тёмные волосы по плечам, мечтая о чём-то своём. Я почти не шевелился, когда замечал на берегу её силуэт — только смотрел, и смотрел, и смотрел, стараясь не дышать, чтобы мой смрад, оставляющий на камнях, что служили мне приютом, уродливые выжженные пятна, случайно не достиг её нежного образа. Она была подобна хрупкому цветку, ландышу или подснежнику, цветущему в самых укромных уголках леса — и оттого страшнее мне было её сломать. А потом она увидела меня.

***

<...> Хотя родиной василисков принято считать Аравийский полуостров, в настоящее время особи встречаются на территории всей Евразии, а также Северной Африки. В зависимости от климатических условий и ландшафта внешний вид василиска может значительно варьироваться, приобретая черты других рептилий, амфибий, птиц или даже людей, но неизменными остаются длинный, подобный змеиному хвост и способность вырабатывать токсины. Тем не менее, в любом климате василиски, как и многие другие виды змей, отдают предпочтение тёмным, укромным местам, по возможности влажным: так, на территории с умеренными климатическими условиями они предпочитают селиться в пещерах, у болот и на берегах озёр. <...>

***

Когда я поймал её любопытный, глубокий и нежный взгляд на себе, я впервые испытал настоящий ужас. Обычно это я был тем, кто вселял его окружающим — но каким-то непостижимым образом самому прекрасному существу на земле удалось меня потрясти. Но на этот раз я боялся даже не того, что её приближение ко мне сгубит её хрупкую красоту — я испугался чего-то иного, чего-то, доселе мне незнакомого, отпечатавшегося на холодном сердце странным трепетом. Я хотел уползти, убежать, поскорее спрятаться под самым большим и мёртвым камнем, но не успел: словно увидев в глубине её глаз собственное отражение, я застыл на месте, не в силах пошевелить даже кончиком хвоста. Я знал, что нужно скорее убираться, не позволить ей вдохнуть даже крошечную часть облака яда, что всегда меня окружало — но я не смог. Так я и замер в тени, из последних сил пряча лицо в ладонях. Она нашла меня у камней. С осторожностью переступила через кольца моего тела, оглядела сверху донизу, подобралась ближе. Не убежала, не дрогнула, даже не вскрикнула. Она поприветствовала меня. Я, конечно, не смог ей ответить. Она спросила, как меня зовут. У меня никогда не было имени, и я не сумел его ей назвать. Уже много позже, когда мы лежали вместе на солнце, и она с восторгом рассматривала мою чешую, она сама дала мне имя — такое, чтобы его сумел произнести даже я. Впрочем, у меня всё равно получался только первый слог, но ей было достаточно и этого — она заливисто смеялась перезвоном серебряных колокольчиков и ласково поправляла меня, убирая со лба липнущие волосы. Она назвала мне своё имя. Я его не скажу — пускай оно лучше останется в моём сердце. Это то немногое, что мои вздохи и мой шёпот не способны отравить. Я не смотрел на неё. Всё ещё прятал лицо в ладонях. Лишь убедившись, что украденный мною лоскут тонкой, но плотной фаты сидит достаточно крепко, чтобы скрыть от неё мой взгляд и не пропустить ядовитые клубы моего дыхания, я осмелился разжать пальцы и сквозь них и сквозь белёсую дымку шифона посмотреть на её красивое лицо. Она склонилась надо мной с интересом и любопытством. Я боялся дышать. Она протянула руку и провела кончиками пальцев по моей чешуе — так бережно, словно я был не чудовищем, а лесным оленёнком или вовсе безобидным деревом. Она не боялась меня. Я сам боялся себя больше, чем она. Она никогда не боялась меня. Ни тогда, ни потом. И я подумал, что мне тоже следует быть смелее. Осторожным — но не трусом.

***

<...> Несмотря на очевидную опасность, которую они представляют для человека, василиски — существа не особенно агрессивные и часто не проявляют враждебности к млекопитающим. Вопрос о приручении до сих пор остаётся открытым в связи с недостаточным количеством данных — науке известны отдельные случаи, когда дрессировщикам удавалось наладить контакт с василисками и даже обучить простым командам, но о тенденции говорить пока рано. Более того, все зарегистрированные случаи относятся к некрупным особям, имеющим ярко выраженные признаки родства с птицами; о контакте со змеями более метра и тем более со змеями, имеющими черты человеческого облика, нам неизвестно. Таким образом, на данный момент василиски остаются преимущественно дикими созданиями. <...>

***

Ума не приложу, чем я мог заинтересовать или привлечь создание такой неземной красоты, как она — но как-то у меня это вышло. Сейчас я понимаю, что это, должно быть, была самая жестокая шутка природы, на которую та только была способна; но тогда мне казалось, что счастливее меня нет никого на свете. Мне больше не приходилось прятаться. Когда она замечала меня, то непременно окликала, звала к себе; а я сперва робко, но затем всё смелее и смелее показывался ей. Все прочие существа по-прежнему шарахались от меня, как от огня, но она… Она была другой. Однако я помнил, кто я такой. Никогда об этом не забывал. Для такой твари, какой я являюсь, неосторожность, неосмотрительность просто непозволительна. Поэтому, даже подставляя кожу солнцу, разрешая ей притрагиваться к переливающимся радугой чешуйкам, я не терял бдительности: моё лицо — мою пасть и мой взгляд — всегда закрывала извечная вуаль, которую я смастерил ещё давно, за что теперь неустанно благодарил самого себя. Больше всего на свете я боялся ей навредить, а потому, будь у меня хоть малейшая возможность ранить её, изуродовать столь прелестный цветок неловким прикосновением, излишне шумным вздохом — я бы не позволил себе приблизиться. Ни за что. Сейчас я понимаю, насколько был глуп. Не знаю, на что я надеялся. Мне от рождения не было знакомо слово «надежда» — но отчего-то я поддался желанию, этому трепетному и хрупкому, как крылья бабочки, чувству, которое колыхалось в моих отравленных лёгких каждый раз, когда я видел её. Мне так отчаянно хотелось хоть раз посмотреть на неё напрямую — не на размытый белым туманом образ из моих мечтаний, а на неё саму, — но я знал, что это невозможно. Если бы я продолжал в это верить, может быть, всё сложилось бы иначе. Но я не жалею о том, что встретил её. Никогда об этом не жалел. Я жалею лишь о том, что не сумел ничего исправить. Она говорила со мной. Я никогда не слышал, чтобы люди столько говорили. Это могло бы показаться утомительным, но я был готов слушать её голос бесконечно, о чём бы она ни болтала: о себе, о людях, с которыми жила, об озере, о лесе, о прошлом и будущем, о чём-то, мне совершенно непонятном. Я сворачивался рядом с ней кольцами и слушал, и слушал, и слушал, не сомкнув глаз — до тех пор, пока не приходило время прощаться. Она задавала мне вопросы, на которые я, лишённый дара речи и дыхания, не мог ответить. Всё, что мне оставалось — кивать или качать головой, разве что иногда выводя хвостом неуклюжие узоры на песке, над которыми она смеялась по-доброму, с девичьей весёлостью, но которые с увлечением разгадывала, чаще всего правильно. Она узнавала обо мне всё больше и больше, временами — даже больше, чем я знал о себе сам. Она гладила меня. Водила пальцем по моим узорам, счищала с чешуек пыль, осторожно брала за руки и клала мою голову себе на колени. Она часто звала меня в воду, но я каждый раз упрямо отказывался, помня, что случается с озёрами, когда я в них погружаюсь — и тогда она, набирая в ладони чистую озёрную воду, брызгала ею в меня, словно это должно было меня переубедить. Она нередко тянулась пальцами к моему лицу, норовя сорвать вуаль, — и я отчаянно страшился, что однажды у неё это получится. Я не мог объяснить, почему не имею права заглянуть ей в глаза, но пытался изо всех сил — шипением, жестами и неразборчивыми узорами на песке. Она, казалось, понимала. Мне так казалось.

***

<...> Об интеллекте василисков существуют самые разные мнения: одни учёные считают, что эти создания не разумнее примитивных амфибий, другие же — что их интеллект приближен к человеческому. Учитывая распределение указанных свидетельств по ареалу обитания василисков и на временной шкале, мы склонны считать, что значительные различия в интеллекте также обусловлены генетическим разнообразием популяции. Так или иначе, недооценивать разум василисков не стоит. Вместе с этим изучается также вопрос о ширине эмоционального спектра этих рептилий, об их способности к эмпатии и о внутривидовом взаимодействии — но, в силу недостатка данных, единого вывода пока сделать нельзя. <...>

***

— Шидо. Обещаю, со мной ничего не случится. Когда она говорила со мной таким тоном — нежным, убедительным, но при этом требовательным и даже каким-то властным, — сопротивляться её чарам было невообразимо тяжело. Я слышал о заклинателях змей (как ни иронично, от неё же); и в такие моменты она сама казалась мне заклинательницей. Клянусь, я сопротивлялся. Я мог забыть многое, глядя на неё; но о том, насколько губителен мой облик для любого живого существа — никогда. Даже если огонь клянётся воде, что не погаснет от её объятий, можно ли ему верить? Я не глупец. А потому продолжал молчать, отворачивая от неё лицо и надеясь, что рано или поздно она сдастся. Она не сдавалась. — Пожалуйста. Позволь мне. Она гладила моё лицо, и под её руками я чувствовал себя не чудовищем, а плавящимся воском. Я бы позволил ей слепить из себя всё, что захочется; делать со мной всё, что заблагорассудится. Моя жизнь, противная самой природе и самому богу, всё равно была нужна только ей — так я бы отдал её без раздумий, если бы она того пожелала. Но одного я ей позволить не мог — это увидеть мой взгляд. Она столько рассказывала мне обо мне же — неужели не понимала, чем это может закончиться? Конечно, понимала, но почему-то отказывалась в это верить; как когда-то отказалась поверить в то, что я — отвратительное чудовище, и разглядела во мне нечто большее. Но сейчас риск был слишком велик. Я не мог позволить даже мысли о том, чтобы... — Шидо... Её голос, ласковый и уговаривающий, гипнотизировал меня, обжигал сердце, распространялся по венам, словно самый сильный и смертельный яд. Её пальцы, ловко забираясь под полупрозрачную вуаль, скользили по моим щекам, невесомо прикасались к сомкнутым векам. Я как мог задерживал дыхание, зная, насколько болезненно оно может опалить её кожу; как можно плотнее сжимал губы, виновато отталкивал её руки — и это было одновременно моей самой мучительной пыткой и самой сокровенной мечтой. Она, казалось, ничего не боялась. Самое основное свойство жизни — стремление сохранить саму себя в безопасности, вдали от уродства смерти — было ей незнакомо. И рано или поздно я должен был сдаться под натиском её просьб. ... Она одним махом сорвала с моего лица вуаль, как, должно быть, когда-то давно сделал или должен был сделать жених той самой девушки, у которой я её украл. Я этого не видел, жмурясь из последних сил, но чувствовал на коже дуновение прохладного лесного ветра. Она взяла моё лицо в ладони, гладя пальцами по щекам. — Посмотри на меня. Если бы она ошиблась — я бы никогда себя за это не простил. Если бы её расчёт оказался неверен, если бы её сумасбродство окончилось для нас обоих бедой, я бы... Я открыл глаза. Она улыбалась, глядя прямо в них, и казалась мне ещё красивее, чем раньше. Хотя я даже не думал, что это возможно.

***

<...> Во многих античных и средневековых свидетельствах встреч с василисками указывается ещё одна их видовая особенность — так называемая «петрификация», способность обращать объекты в камень с помощью прямого взгляда. Тем не менее, на данный момент зоологи считают данную особенность не более чем мифом, подобным мифу о передаче бородавок от прикосновения к жабе. Истоки этого мифа прослеживаются вполне наглядно — из древнегреческой легенды о Медузе Горгоне, в которой также фигурирует петрификация. Несмотря на общую классовую принадлежность, горгоны и василиски относятся к разным семействам — а потому следует понимать, что способности последних ограничены лишь повышенной токсичностью. <...>

***

Наверное, после того дня я больше никогда не был настолько же счастлив. Понимать, что я могу смотреть на неё и не причинить ей боли или вреда… Это больше, чем я вообще мог себе представить. Больше, чем самые отважные мои мечты. Жаль, мечты имеют свойство расти вместе с достигнутыми желаниями. Но я старался не думать об этом. Откровенно говоря, мне было вполне достаточно и того, что я теперь мог просто любоваться на её лицо безо всяких лишних преград — а она с таким же странным, незнакомым мне восхищением глядела на моё. — Ты так красив. Я никогда, ни от кого не слышал ничего подобного. Это казалось абсурдным сном, до того нелепым, что самому хотелось над собой посмеяться. Я — чудовище — слышу такое? И от кого? От самого прекрасного создания, что когда-либо видел свет? И тем не менее это было правдой, пусть с каждым днём она всё больше походила на безумную фантазию отчаявшейся твари. Я по-прежнему задерживал дыхание в её присутствии; по-прежнему старался не размыкать губ лишний раз и прятать жало под маской — не от стыда, а лишь опасаясь, что теперь вседозволенность окончательно вскружит мне голову. Что я потеряю осторожность. Но теперь я мог смотреть столько, сколько мне хотелось; а без белой дымки шифона всё, что её составляло, казалось ещё в тысячу раз притягательнее. В голове крутилось столько слов, столько образов, и, хотя ничего из этого я не был в силах произнести, она понимала достаточно из моего сдавленного шипения и хаотичных рисунков. И тем не менее, я всё чаще замечал в её глазах печаль. … Я понял всю жестокость шутки, которую разыграл надо мной мир, когда она впервые рассказала мне обо всём, крепко сжимая мои ладони в своих. Я впервые видел, как она плакала, роняя невидимые блестящие слёзы на водную гладь, и каждый тихий всплеск казался больнее, чем тот раз, когда я нечаянно укусил самого себя за хвост. — Когда ты дышишь… Мне становится легче. Я недавно это поняла. Это было безумие. Её сгорбленные плечи чуть вздрагивали, и она не смотрела на меня; а я по привычке не дышал, внимательно разглядывая её лицо. Я слышал об этом. Я знал, что так бывает с растениями — в конце концов, мне самому не раз приходилось лечиться самыми горькими и отвратительными корнями. Но я — дело другое. Она просила о другом. Я — проклятое создание. Выкидыш божьего замысла. Причина и цель моего существования — разрушение, а не спасение. А в разрушении спасения быть не может. Она считала иначе.

***

<…> Хотя у отдельных особей василисков присутствуют ядовитые железы на коже, ядовитые шипы или ядовитые зубы, большинство вырабатывает яд двумя способами: с помощью слюнных желёз и с помощью специальных желёз в лёгких. Благодаря последним василиски известны так называемым «отравленным дыханием», которое разрушительно для органики при длительном воздействии, но в краткосрочном применении сильного эффекта не оказывает. Что касается слюнных желёз, концентрация яда в них у василиска выше, чем у любого другого известного науке вида, а его действие настолько разрушительно, что способно при неосторожности погубить и саму особь. Химические свойства яда мы рассмотрим в следующей главе. <…>

***

Я клялся ей, что я найду другой способ. Увещевал отказаться от задуманного. Хватал за руки, за лицо; обвивался вокруг неё тяжёлыми кольцами, не находя в себе духу для объятий. Спрашивал — в тот день, когда она сорвала с меня вуаль, ждала ли она, что...? Всё это, конечно — на озёрном песке; небрежно, хаотично, непонятно. Но я верю, что она понимала. По крайней мере, она всегда мне отвечала всё тем же нежным, любящим, немного извиняющимся тоном, в котором я теперь с замиранием сердца улавливал нотки боли: — Я... знаю, что это не поможет, Шидо. Я не хочу обрекать тебя на то, через что тебе придётся пройти, если ты исполнишь мою просьбу. Поэтому я не настаиваю. Просто... будь рядом со мной, хорошо? Я был. От рассвета и до заката, порой даже ночами. Она не говорила, как ей удавалось сбегать из деревни; а меня это и не волновало. Даже если бы они нас нашли — какая разница? Моя жизнь и так ничего не стоила по сравнению с жизнью её. Но всё же в те ночи, когда она не приходила; когда оставляла меня одного на залитых лунным светом и покрытых истлевшим мхом камнях — я не терял времени. Я ползал по всем известным мне лугам, полянам, пещерам и закоулкам; лихорадочно вспоминал каждый цветок, каждую травинку и каждый куст, к которым когда-либо прикасался; я впервые за долгое, долгое время широко открывал пасть и погружал зубы в кончик собственного хвоста. Больно? Чертовски. Но собирать золотистые капли так было проще всего, а ради неё, если уж на то пошло, я был бы готов отдать на отсечение и весь хвост. Должно быть, со стороны я выглядел совсем нелепо: обезумевший монстр, что мечется по лесу в яростных попытках сделать хоть что-то. Я забыл об осторожности, забыл о безопасности; тропы, где я появлялся, темнели в лесной чаще выжжеными отравленными прожилками, а преследующий меня запах разложения и страха больше не петлял до потаённых пещерных уголков, заводя преследователя в тупик. Я безнадёжно рвал цветок за цветок, выкапывал корень за корнем; но то, что не вяло в моих руках в тот же миг, шипело и растворялось, рассыпалось в пыль, стоило блестящим соблазнительно, как мёд, золотым ручейкам коснуться их хоть краем. Всё было без толку. Но я понял это не в тот момент, когда очередной цветок — это был первоцвет — обратился в моих руках, обожжённых следами собственного яда, бесцветным прахом. Я понял это в удивительно звонкий и яркий солнечный день, когда в кронах склонившихся над озером ив беспечно щебетали птицы, а мы лежали вдвоём на белоснежном и мягком, как листья мать-и-мачехи, песке: она бездумно теребила в пальцах беспечно сорванную с моего лицу вуаль, а я, обвив её хвостом, опустив голову на колени и плотно зажимая рот и нос ладонью, разглядывал застывший у меня перед глазами кружевной узор на подоле её платья. Я понял, почему она так хотела увидеть моё лицо. Почему, не раздумывая, сорвала эту вуаль, материал и цвет которой не мог скрыть от столь острого ума её происхождение. Почему вообще подпустила меня так близко — настолько близко, что теперь нам обоим было страшно друг друга отпустить. Торжества жизни не может быть без траура смерти. Поэтому я существую. И поэтому она меня нашла.

***

<...> Яд василиска представляет собой смесь нескольких токсинов и прочих веществ, в числе которых, в том числе, были обнаружены вещества с анестетическим и противовоспалительным эффектом в сочетании с гемотоксинами, нейротоксинами и некротоксинами. В медицине яд, вырабатываемый лёгочными железами василиска, в незначительных объёмах можно использовать в качестве анальгетика; однако яд, вырабатываемый слюнными железами, содержит большую концентрацию токсинов и потому не пригоден для медицинского применения. Кроме того, яд василиска из-за редкости и сложности добычи причисляется к дефицитным веществам — случаи его употребления единичны и зафиксированы только со слов очевидцев в виду нелегальности его использования. <...>

***

...

***

<...> При соприкосновении с любым органическим веществом яд василиска немедленно разъедает его; поэтому получить тяжёлые ожоги можно получить при прямом контакте с ним даже при отсутствии открытых ран на коже. Это свойство позволяет яду моментально попасть в кровь жертвы без необходимости разрушать целостность кожных покровов физически, то есть с помощью укуса. Более того — несмотря на серьёзность повреждений, присутствующие в составе слюны и дыхания василиска анестезирующие вещества позволяют нанести значительный ущерб практически безболезненно для самой жертвы.

Далее, при попадании в кровь, в ход вступает смесь токсинов, моментально оказывающих влияние на все системы организма животного, от нервной до кровеносной, способных в кратчайшие сроки довести организм до летального исхода. Таким образом, пострадавший от прямого контакта с ядом василиска погибает практически мгновенно и без мучений. <...>

***

✧✧✧ «Прости меня». Мне хотелось бы это сказать. Хотелось бы назвать её по имени — хотя бы один раз, чтобы она точно услышала и запомнила. Но я до сих пор не мог ничего из этого. Мне не был доступен её язык. Но, думаю, она знала, чего мне хочется. Она прочитала это в моём взгляде — теперь я, не боясь и не прячась, смотрел на неё столько, сколько душе угодно, будто рассчитывая, что так ей будет проще расшифровать тревожное покачивание искусанного кончика хвоста и еле слышное шипение. Не просто же так она вновь взяла моё лицо в свои ладони; не без причины оставила на лбу лёгкий, еле ощутимый поцелуй. Я по привычке задержал дыхание, хотя, наверное, уже было не нужно. Она сама сказала, что от него ей становится только легче. — Это ты меня прости. Я бы хотела, чтобы у нас было больше времени. Её лицо было на удивление спокойным и умиротворённым, но до сих пор — весёлым и живым; точно таким, каким я увидел его в первый раз из-за бугристых серых камней. Её тёмные волосы, свободно лежащие на тонких плечах, хотелось пропускать через пальцы, что я и сделал, теснее обвиваясь вокруг неё кольцом. Её руки казались мягче и нежнее тополиного пуха, а её глаза... Я не знаю названия тому, что я в них видел, но название у этого точно есть. Если бы на то была моя воля, я бы назвал это выражение её именем. Другие слова не кажутся мне подходящими. Она ободряюще гладила меня по голове, шепча слова благодарности, а мир вокруг словно праздновал. Я не слышал прежде, чтобы птицы так звонко и счастливо пели в моём присутствии. Мои собственные глаза щипало, и я на мгновение подумал, что это случайно в них попал мой собственный яд — но только щипало иначе. — Ты... можно? Она, всё ещё держа моё лицо в ладонях, вопросительно заглянула мне в глаза, вновь не окаменев, как я того боялся. Я не знаю, что с ней было. Иногда она обессиленно садилась на берег и долго, задумчиво глядела на воду, тяжело держась за грудь, которая то и дело вздымалась. Она говорила, что если я откажусь, у нас останется ещё пара месяцев — и, хотя на первый взгляд мне так не казалось, я чувствовал, что она не лжёт. Такие, как я, умеют отличать ложь; но её сердце стучало быстрее обычного по другой причине. Можно ли? Я и подумать не мог, что кто-то настолько прекрасный сумеет разрушить меня сильнее, чем всё, что до этого разрушал я, и даже не по собственной воле. Я знал, что она этого не хотела. Не для меня. Но для неё разрушение было спасением, а если я мог её спасти... Разве могут быть сомнения? Я не ответил на её вопрос, но не только потому, что не мог; лишь сильнее сомкнул кольцо вокруг её талии, так, что чешуйки заскрипели друг о друга. Беспомощно вздохнул, не в силах больше сдерживать дыхание. Попытался — в очередной раз — произнести её имя; но из горла вырвалось лишь сдавленное шипение. Она улыбнулась мне. Я нерешительно взял в руки уже её лицо и, потянувшись вперёд, прильнул к её губам, отсчитывая последние оставшиеся нам десять мгновений. Она ответила с такой поспешностью и охотой, словно это было уже её самой мучительной пыткой и самой сокровенной мечтой. — Шидо. Это было последним, что она сказала. И единственным, что я смог бы за ней повторить перед тем, как сомкнуть челюсти на собственном запястье — пусть даже и на один-единственный слог.

⚕ τέλος. ⚕