Глава IV Операция «Аркан»

— Сегодня знаменательный день. — говорит майор Степанов солдатам, стоя у выхода штаба катакомбы. Этот бой станет вехой в истории Ратиславии. Все вы были ознакомлены с планом. Для многих из вас этот бой станет последним. Высока вероятность, что никто из когорты ликвидаторов не вернётся из этого боя. Вступив в когорту ликвидаторов, вы присягнули на верность Ратиславии, целуя её знамя¹ и знамя когорты ликвидаторов². Вы — элитное спецподразделение, созданное за короткие сроки профессиональной армией! Вы надежда всего ратиславского народа! Тот, кто струсил, может уйти! Вам будет дана амнистия. Если вы не уверены в своих силах, возвращайтесь домой, но учтите, если никто из вас не будет сражаться, вашего дома не будет. Они придут, втопчут вас в грязь вас, а потом вашу семью, ваших братьев и сестёр, ваших жён и ваших детей! Как бы не закончилась эта операция, бездействовать нельзя! За плечами у вас Родина! Думайте о ней! Тогда вы найдёте в себе силы! Никто даже не смеет уходить. — Отряд! — говорит капитан Губанов, обращаясь к стоящим впереди солдатам. — рядовые Полянкин, Макаров, Волков и Калинов! Благодаря вам, мы впервые взяли в плен террориста! Благодаря вам, была разоблачена группировка Парасад. Теперь ратиславцы знают, что это не планы внеземного разума или кара богов! Не подведите же народ и сейчас! Не бойтесь смерти! Наши враги боятся смерти, но для нас её просто не существует! Лицо капитана спокойно. Он обязан быть хладнокровным перед солдатами. — Калинов, — говорит капитан, подходя к Калинову и кладя руку ему на плечо. — Я рассчитываю на вас. — Так точно! — отвечает Калинов. — Позвольте сказать. Хотелось бы сделать всё это на самолёте с каким-нибудь боевым кличом. Капитан горько улыбается и отвечает: — О нашей авиации наши враги ещё вспомнят. Придёт день, когда наша авиация и артиллерия и флот вновь приобретут силу. Все те, кто когда-то служил там, все перешли в когорту. Блуждаюшие огни были настолько могущественны, что оружие стало бесполезным. К тому же наше оружие было разнесено в щепки. Мы никогда не простим это террористам и обязательно им отомстим и за вас мы тоже отомстим. Погода в этот день была пасмурной. — Я боюсь, что если пойдёт дождь, он может расстроить наш план. — говорит майор капитану. — Насколько известно, сегодня если и пойдёт дождь, то небольшой. В нашем случае опасен только ливень. — Что ж, надеюсь, очередная их лёгкая прогулка на этот раз станет адом. — Обязательно! На кону стоит вся страна. — К выполнению операции «Аркан» приступить! — кричит майор Степанов. — Да здравствует Ратиславия! — кричат в ответ солдаты. — Ура-а-а! — Ура-а-а! — Выдвигаемся! Солдаты садятся в военные грузовики и едут на место сражения. — На самом деле сегодня всё как обычно, Паш. — говорит Макаров, обращаясь к Полянкину. — Согласен, Стас. Это наша жизнь, даже если ты знаешь, что жить остаётся всего один день. — отвечает Полянкин. В его голосе робость, которую он усиленно скрывает. Впрочем, Макаров тоже не выглядит бодрым, хотя изо-всех сил пытается показать своё презрение к смерти и врагу. — А я так хотел сделать карьеру в армии. — думает Макаров. — Теперь всё коту под хвост! Какого рожна я пошёл сюда?! Дослужиться до генерала в такой армии тоже самое, что будучи рабочим, стать предпринимателем! Все наши планы утопия. Я могу уйти, но почему я этого не сделал?! Почему?! Потому, что никто не ушёл. Если бы хотя бы десять человек ушли, я бы тоже мог, но не отступил не один. Какая бы была стыдоба, если бы я один струстил. Ведь я же ещё солдат отряда самого капитана Губанова. Прощай, моя будущая жена, семья и коттедж у моря! Это было слишком хорошо для правды. Ещё не поздно. Можно развернуться и уйти. Именно на этой миссии майор сделал исключение. Мы все добровольно идём на смерть. — Ты сжалился над своими и сказал оборудовать поле тем, кто не будет участвовать в этом сражении, — говорит Степанов Губанову. — Думаешь, им легче от этого? — Конечно! — отвечает Фёдор. — Это было бы равноценно тому, если бы я заставил копать их свои могилы. О моём плане они узнали в последний момент. Нельзя сказать, что я слепо веду их на смерть. Они согласились добровольно. — Ты не понимаешь. Ты сделал всё, чтобы никто не осмелился отступить. Их сковывает солдатская честь. Все они прекрасно понимают, что это позор бежать с поля боя. — Почему лишь средство в достижении бытовой цели превращается в то, что поглощает тебя как чудовище? — думает Макаров. — Я хочу вернуться домой к маме и сестре. Проклятье! Зачем я только вступил в когорту ликвидаторов?! Теперь мне остаётся только красиво сдохнуть. Мы даже не мыши , которые бегут от кота. Мы играем роль сыра в мышеловке. На этом моя жизнь закончится. Внезапно Станиславу вспомнился его разговор с Полянкиным. — Может быть там тоже что-то есть. Только бы было. Я не хочу! Я не хочу, но я не могу понять почему я сознательно иду на смерть?! Это мгновение! Его можно сравнить с казнью! За что капитан так с нами поступает? Мы так долго ему служили. Я так долго служил ему, а он отправляет меня на смерть! Урод. Он же знает, что чувство чести и долга никому не позволит уйти с поля боя. Он издевается над нами! Это мог бы сделать кто-то другой, а не мы!.. Майор сказал, что если мы это не сделаем, они убьют наших родных. Мама. Сестра. Нет! Я хочу чтобы все эти твари сдохли! Какова бы не была моя изначальная цель, я солдат, а приказ есть приказ. Но Боже! Не верится, что сейчас я могу ещё о чём-то думать, чего-то бояться, а сегодня через несколько часов или минут меня просто не станет. Страшно умирать от боли! Лучше бы этот смертник Тимофеев был на моём месте. Если бы он не лишился конца в той мясорубке, кто знает! Может быть я сегодня бы сидел дома и пил чай с нашивками за ранения! Макаров чувствует как его зубы дрожжат. В горле пересохло, а голова болит. — Придётся скомкать всё! — думает он. — Будущую семью, коттедж у моря, мирную спокойную жизнь! Скомкать всё, втоптать в грязь и умереть! У меня есть семья. Мама и сестра. Остальное неважно. Наплюй на себя и свои грёзы и умри!.. Тимофеев тут не причём. Ничего бы не изменилось. Просто сейчас бы он был вместе с нами. В конце концов, лучше умереть чем остаться инвалидом. Лучше умереть, чем быть трусом. Лучше умереть, чем быть изменником Родины. Лучше умереть, чем дожить до старости и ничего не достигнуть. Зачем я себя обманывал, надеясь на то, что война скоро закончится? Море мы не увидим ещё очень долго. Я мог бы дослужиться даже до генерала, но всё равно моим уделом бы было торчать под землёй всю оставшуюся жизнь. Выбора нет. Всё равно бы я не дожил. Погранвойска не могут держать оборону вечно. Вчера в новостях писали о том, как парасадовцы прорвали коридор на южной границе катакомбы, но не смогли пробить стены бункера³ для дальнейшего наступления. Если бы не надёжное укрепление, они бы вторглись в катакомбы. В южном районе как раз живут мама и сестра! Они берут в плен наших солдат, а мы ещё не взяли ни одного! Мы возьмём их в плен! Добьёмся от них всего, что нам надо, а потом отрубим им башни! Будут знать, как отрубать головы нашим ребятам! Если капитан выбрал нас, значит он доверяет нам. Это значит, что никто кроме нас, не смог бы совершить этот прорыв в деле Ратиславии. Господи, если ты есть, прошу помоги мне быть стойким в этом сражении! — Сколько ещё осталось до места сражения? — спрашивает капитан майора. — Уже совсем немного. — отвечает майор. Полянкин вспоминает своё первое сражение. Тогда он очень боялся блуждающих огней. К тому же они вообще были не изучены и о Парасаде тогда ещё никто не говорил. Павел вспомнил, как решил бороться со своим страхом, специально выходя на поле боя. Несколько раз он рискнул жизнью, чтобы преодолеть свой страх. — Я не позволю, чтобы какие-то варвары командовали нами! — думает он. — Кроме Кати у меня никого нет в этом мире, но зато у меня есть та, кого я буду защищать любой ценой. Боже, прошу, помоги мне достойно пройти все твоия испытания! Однажды меня уже ранили. Это было так больно. Как я не хочу, чтобы снова было больно. Я либо потеряю сознание от страха, либо от болевого шока. Так или иначе, нужно выполнить свой долг. Если я его не выполню, Катя никогда не простит мне этого. Я понимаю, что сейчас вообще думаю только, чтобы отвлечься от этого ужаса скорой смерти. Главное сохранять рассудок и не поддаваться страху. Даже в самый последний момент нельзя об этом думать, иначе можно поддаться панике и заразить ею всех остальных. Паникёров ставят к стенке. Я не имею право на панику. Паника это преступление. Почему все молчат? Почему бы нам не поговорить друг с другом в последний раз? Они как и я с трудом выдавливают из себя слова. Может быть мне попробовать разговорить их? Но никто не мог прервать это торжественное молчание. Все молчали, скрывая свои эмоции. — Этот мир не для меня. — думает Павел. — В нём много красоты. Я бы мог вновь заняться музыкой после войны, столько написать стихотворений и картин, но и это становится мелочью жизни перед высшей жертвой. Конечно, когда война закончится, лучшие наши поэты, художники и певцы будут воспевать павших, но это будет потом. Главное, чтобы война закончилась. Это будет адская боль. Как у меня колотится сердце. Ни что не в силах отвлечь меня от осознания скорой смерти и боли. Мы второстепенные герои этой истории. Мы не увидим победы и даже не будем знать чем всё это закончится. Как-то раз я пробовал писать книгу. Учитель сказал мне, что я зря так подробно описал персонажей, которые потом даже не упоминаются в основной истории. Утешает только одно, что всё это не напрасно. В конце концов всё закончится. Могло бы быть хуже. Такому грешнику как я терять нечего, а отношение к боли о многом говорит. Тот, кто не может побороть страх раны, тот служит злу. — Есть закурить? — спрашивает Фёдор Александра. — С твоим вейпом что-то не так? — Я забыл его в катакомбе. — Ладно. — майор подает другу вейп. — Это конечно очень неудобно, когда вейп один на двоих. Вот раньше когда-то, тысячи лет назад вейпы курили только дети. В ходу были больше бумажные сигареты. Люди сражались в окопах с огнестрельным оружием. Не было никаких мерцовок. Когда погибал товарищ, в память о нём несколько раз стреляли в небо. Это древнее оружие издавало такой громкий звук. Оно называлось автоматом. Оно было тяжёлым. Это сейчас даже самое мощное оружие можно с лёгкостью вертеть в одной руке. Люди курили бумажные сигареты. У них были портсигары. Сейчас такие нигде не купишь. — Ты бы ещё вспомнил то древнее время, когда курили трубки. Времена идут, технологии совершенствуются, а люди не меняются. Всё такие же тупоголовые. — Не могу не согласиться. — Майор, а я вспомнил, что у моего деда есть такой автомат. В нашей семье он передаётся по наследству. — говорит Полянкин Степанову. — Действительно редкая вещь в наши дни, — отвечает майор. — Так вот, салют из мерцовок это совсем не то. Как насчёт того, чтобы возродить эту древнюю традицию с автоматами? — Это же непрактично. Как солдат ты это знаешь. — Да, я понимаю, но ведь моряки до сих пор носят кортики. Автомат же можно использовать для памятных ритуалов. — В ритуале памяти солдат использует то оружие, с которым он воевал. Нельзя нарушать традицию. — Да, вы правы, майор. Я пробовал стрелять из автомата. — И как? — У мерцовок совсем нет отдачи. Когда я в первый раз стрелял из настоящего автомата, я чуть не рухнул на землю. Отдача там бешеная. — Да. Оружие неудобное, громоздкое. Известна история, когда консерваторы так долго не хотели расставаться с традицией автомата, что модернизировать армию было сложно. Так был нужен им этот автомат. — Я очень хочу жить, — думает Волков. — Но зато! Зато у меня появился шанс раз и навсегда утереть нос отцу! Когда ему принесут мою медаль, присвоенную посмертно, у него челюсть выпадет. Он будет рыдать и очень пожалеет, что не ценил меня тогда, когда я ещё был жив. Если я стану героем, он больше никогда не назовёт меня бездарным идиотом. Никогда мне не забыть того дня, когда я чуть не разбился на соревнованиях. Это случилось со мной в первый и последний раз, но он, придя ко мне в палату, смешал меня с грязью, хотя он, старый хрыч, сам ничего не добился в жизни. Он всегда видел только мои недостатки и ошибки и никогда не замечал моих достижений. Боюсь, что даже если я погибну за Родину, он скажет, что мог бы не падать лицом вниз, а умереть стоя. Это будет также больно, как та травма на соревнованиях. С большей вероятностью не выживет никто. Только бы меня быстрей забрала смерть. Не хочу корчиться от боли снова. Но нет такого слова как не хочу. Боль также входит в наши обязанности. Если бы он только знал, что я иду на смерть, то приполз бы на коленях с жалкой мольбой о том, чтобы я остался дома, но я знаю, если бы я отказался от задания и пришёл домой, житья бы мне не было, узнай он, что я струсил. Я никогда не был ему нужен. Ему нужен сын, о котором он будет рассказывать своих друзьям и коллегам, а на то, что у меня на душе ему наплевать. Что ж, сейчас нет смысла думать о нём. Не всё ли равно теперь, как он отреагирует на мою смерть? Главное не подвести капитана и всех остальных. Все мосты сожжены. Я сжёг свой последний мост, отказавшись уходить. Так или иначе, даже если бы у меня была идеальная семья, я тем более не должен бы был уходить. Лучше пусть я не вернусь с войны, чем парасадовцы устроят геноцид нашего народа. Не знаю почему, но теперь слова отца, которые каждый раз так ранили меня, совсем менч не задевают. Каким же он мне кажется теперь жалким. Может простить его? В конце концов сейчас я не лучше. Гордыня ещё никого не доводила до чего-то хорошего. Зачем вообще думать о чём-то сейчас? Всё, о чём бы не подумаешь, тут же теряет смысл, но взамен чувствуется такая свобода. Терпеть мне не страшно ничего потому, что самое страшное уже случилось. Да, этот страх как раз именно и состоит в этом ожидании смерти и ран. Не так оно всё страшно как это ожидание. Когда избавишься от всех земных привязанностей, какую свободу взамен получаешь. Тебе ничего не надо, кроме этого акта мужества. Ничего. Всё теряет смысл, кроме борьбы, стоит только обрести эту страшную свободу. Я сделал свой выбор, а значит поздно сокрушаться над чем либо. Я всю жизнь носил тёмные очки, боясь, что в моих глазах окружающие прочитают страх и неуверенность. Думаю сейчас их лучше убрать куда подальше. Совсем не хочется, чтобы их осколки попали мне в глаза. — Паша, — говорит Владимир, обращаясь к Павлу. — Лучше сними очки. Осколки могут попасть в глаза. — Да, ты прав. — отвечает Полянкин, снимая очки. — Даже если пасмурно, погода сегодня очень хорошая. — Согласен. Очень символично. — Только бы всё пошло по плану. — думает Губанов. — Неужели за те десять лет до меня никто не смог выявить их слабое место. Они похожи на непробиваемые мячи, но любой мяч можно загнать в подходящего размера лунку. Я думаю, что те десять лет военные ничего не делали потому, что у них не было возможности. В армии бардак. К тому же действительно ещё нужно было догадаться, что это нечто вообще можно взять в плен, а потом выяснить, что оказывается это человек. — Мы на месте. — говорит майор. — Я уже вижу скопление светлячков. Их здесь очень много. Приказываю взять огонь на себя! В атаку! Солдаты бросаются в скопище блуждающих огней. Парасадовцы тут же начинают стрелять. Кто-то успевает закрыться щитом, а кто-то падает, сражённый вражеской мерцовкой. Все солдаты направляются к полю. Как только солдаты и блуждающие огни оказываются на одном поле, другие солдаты нажимают на кнопку пульта, активировав тем самым волновые гранаты. — Да! У них получилось! — кричит капитан. — Ребята, вы герои! — Здесь целые залежи волновых гранат! — кричит майор. — Хотя бы десять авсафов точно попадут к нами в плен! Всё идёт по твоему плану. Согласно ему, одна группа военных минирует поле волновыми гранатами, а другая заманивает туда блуждающих огней. Солдаты одной группы приводят в действие зарытые под землёй волновые гранаты, всё вокруг взрывается, образуя глубокую воронку в земле, блуждающие огни падают в неё и не оказываются в ловушке. Один из солдат начинает считать врагов, а затем ваш выход, капитан! — Их всего двести четырнадцать! — докладывает один из ликвидаторов. — Внимание всем военнопленным! Всё равно вы рано или поздно сдохнете, — кричит авсафам Губанов. — Желаете подорвать себя гранатой? Если нет, то мы даруем вам жизнь при условии, что вы сдадите оружие и капитулируете, а если нет, то подыхать вам здесь от жажды и голода или же поканчивать жизнь самоубийством. Один из парасадовцев кричит: «Слава Язиду»! и кидает в толпу пленных гранату. Он убивает троих, но не все авсафы такие фанатики. Они боятся за свою жизнь и потому быстро убивают его. Один из них кричит: — Мы не собираемся здесь подыхать! — И так! — диктует условие Губанов. — Вас здесь всего двести одиннадцать. Не так уж и много, но для нас ценный улов. Тот, кто хочет жить бросает оружие, выключает свою защитную ауру, и взбирается вверх по верёвочной лестнице. Как только замечается, что в руках или карманах у вас что-то есть, мы стреляем в упор на поражение. Далее на вас надевают наручники и мы отправляемся в военную тюрьму. Так когорта ликвидаторов успешно пленяет сто восемьдесят пять террористов. Один из них решает,что на таком большом числе солдаты потеряли бдительность, но когда он взбирается по лестнице, какое-то устройство пищит в его кармане. Это свидетельствовует о том, что оно разрядилось. — Что там у тебя?! — гневно кричит капитан. — Это... Это телефон. — Лжёшь, сукин сын! Так как устройство разряжено, парасадовец не может обратиться блуждающим огнём. — Это то специальное устройство, а под рубахой у тебя мерцовка! Так ведь?! — капитан ставит ко лбу пленного свою мерцовку. — Выбрасывай это к чёрту! Иначе я пристрелю тебя как собаку! — Я всё равно не смогу превратиться. Устройство разряжено. — Так я тебе и поверил! Выбрасывай сейчас же! Потом наши солдаты подберут и ваши мерцовки и ваши эти хреновины для превращения. Военнопленный кидает вниз мерцовку и устройство для превращения. — Вот и чудно! Капитан помогает пленному выбраться из ямы, а потом сгибает его и начинает избивать. — Это тебе за моих пацанов! — кричит он, затем достаёт нож и отрезает авсафу ухо. — Так будет с каждым, кто попытается хоть как-то нам сопротивляться! В этом сражении погибло много ратиславских солдат! Вы думаете, что теперь мы так запросто всё оставим?! Не дождетесь, подонки! Весь мой отряд подорвался здесь не для того, чтобы вы потом смогли уйти! Вы не уйдёте от нас никогда! Никогда! Пора бы вам вспомнить, кто такой ратиславский солдат! — Я думаю, что сегодняшний день несомненно войдёт в историю. — говорит Степанов. На следующий день в катакомбах, узнав о военном прорыве, решают устроить праздник. — Вчера впервые в истории Ратиславии когортой ликвидаторов была взята в плен рота парасадовцев! — кричит мэр столицы. — Это свершилось благодаря майору Александру Степанову и капитану Фёдору Губанову! Троекратное ура в честь героев! — Ура-а-а! — кричит толпа народа. — Ура-а-а! Ура-а-а! — Открытым указом президента капитан и майор награждаются орденами доблести. Это было одно из самых кровопролитных сражений этой войны, но жертва солдат оказалась ненапрасной. Выпьем же за мужество павших и да здравствует Растиславия! Людям разрешено пить прямо на площади. Слышится звон бокалов. Всюду слышны весёлые крики. — Если бы они только знали какова цена их радости. — говорит Губанов Степанову. — Они радуются, но каково сейчас темя кто потерял братьев и сыновей? — Люди настрадались. Они заслуживают этой радости. — Ты прав, но ты не представляешь как я был, рад когда узнал, что Калинов был только ранен, а не убит. Представляешь, он единственный, кто выжил во время взрыва. Когда началось сражение, он упал и разбил голову. Враги подумали, что застрелили его, а когда произошёл взрыв, его отбросило волной куда-то к скалам. Его нашли не сразу. У него сотрясение, несколько переломов и контузия, но он будет жить и обязательно восстановиться. — Девушка Полянкина, узнав о его смерти, долго плакала. Она очень не хотела, чтобы он пережил её. Я слышал, что она собралась в монастырь. — Война разлучает людей и часто навсегда. — Мать и сестра Макарова тоже не находят утешения. — Надо настолько быть отречённым от мира, чтобы не скорбеть в таком случае. Их легко понять. Честно, мне было нелегко принимать это решение. — Здравствуйте! — говорит мужчина, подходя к военным. — Вы капитан Губанов? Он одет в чёрную кожаную куртку и джинсы. На вид ему примерно шестьдесят. — Да. — Я отец Волкова. Вероятно вы слышали, что у нас не очень хорошие отношения. Так вот, я не успел ему сказать одно. Я обесценивал его заслуги, чтобы он стремился стать лучше, чтобы ему не было равных. Я надеюсь, что он не был зол на меня. — Что случилось, то случилось. Скажу вам одно, вы можете им гордиться. Ему присвоен орден доблести посмертно.